Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Джеймс и предположить не мог, что происходящее окажется ему по душе. Творятся ужасные вещи. Люди теряют родных. Если им не помогут с большой земли, то придёт время, и все начнут голодать. А Джиму нравится находиться в этой неразберихе и геройствовать каждый день. Он даёт защиту, кров, еду и воду. Люди верят ему, уважают. Даже в такой кошмарной обстановке. Харви вечерами заталкивает его с улиц в управление, любопытствуя: – Ты вообще отдыхать собираешься? Или сон – для слабаков? – Отдохну, – отнекивается Джеймс. – Послушай, людям нужен свежий и гладко выбритый герой, понимаешь? Не уставший, задрипанный, с мешками под глазами. Это моё амплуа. А ты должен сиять, дарить надежду. Для этого нужно спать. – Я тебя понял. Посплю подольше, скажем, в среду. Или в четверг. Кстати, Пингвин тоже не выглядит особо отдыхающим. Джеймс всегда приходит в их явочную квартиру позже него. Вот и в этот раз он застаёт Освальда листающим какие-то документы. Господи, всё рухнуло, а ему продолжают предоставлять отчёты. Немыслимо. Пингвин смотрит, явно пытаясь угадать настроение Джима и выстроить свою дальнейшую линию поведения. Джеймс дарит ему тёплый взгляд и говорит: – Освальд. И тот распрямляется в плечах и степенно улыбается в ответ. Джиму доставляет особое удовольствие произносить его имя вслух. Не нужно никаких лишних слов, только имя, произнесённое с нужной интонацией. За эти несколько встреч по расписанию, Джеймс привык отключать все свои ненужные мысли в эти моменты. Просто есть он, и есть Освальд. Свечи сменились тусклым аккумуляторным светильником. Жаль, со свечами было уютнее. – И что у нас на ужин? Пингвин убирает бумаги в папку, поднимается и приближается к Джеймсу. Встаёт излишне близко, протягивает руку, берёт галстук Джима, разглаживает его. – Я всё думаю, ты когда-нибудь проявишь инициативу с едой или это исключительно моя забота? – Ты не будешь есть то, что я принесу. – У вас такие плохие повара? – Нет, но ты привык к другому. – Что ты можешь знать о том, к чему я привык, – медленно произносит он, расстёгивая пуговицу на пиджаке Джеймса. – Тебе удобно пробираться сюда при полном параде? И это говорит ему он в своём выглаженном костюме. – Если я кого-то встречу по пути, то мне легче будет отбрехаться. Освальд поджимает губы: – Ох уж этот всенародный герой – Джим Гордон. Джеймс берёт лицо Освальда в свои руки, касается своим носом его, целует в щёку. – Не здесь, – не соглашается он. – Здесь только ты и я. Обняв его, Джим прижимается губами к его шее и стоит так, теряя счёт времени. – Очень поздний полуночный ужин, – напоминает ему Пингвин. – И остывший, к тому же. – Учитывая, что у себя я не ужинал и даже не обедал, мне без разницы, остывший он или нет. Освальд высвобождается из объятий и хромает в кухонную зону. Естественно, там у него уже всё готово и разложено по тарелкам, только взять и унести на стол. – Ты предпочитаешь объедать моих людей, а не своих, я понял. Ведь твои первосортные, а мои – третьесортные. – Что? – удивляется Джим таким броским обвинениям. – Я сомневаюсь, что им бы досталось всё это. По слухам, ты собаку лучше кормишь. Собаку, серьёзно? – Я назвал его Эдом. И представь, кроме него я кормлю и тебя. – Раз в неделю. Погоди, ты назвал собаку в честь Нигмы? Мечтательно улыбнувшись, Освальд спрашивает: – Правда, остроумно? – Он будет в бешенстве, когда узнает. Если, конечно, он ещё жив. – Жив, – твёрдо говорит Пингвин. Джеймс пристально смотрит на него. – Я верю в это, – поспешно добавляет он. Но Джима не провести. Освальд что-то знает. Но раз молчит на этот счёт, то, видимо, лучше не давить. На тарелках отличные на вид стейки и овощи-гриль. – Вино или чай? – Чай? – переспрашивает Джеймс. – Что-то новенькое. – Принёс в термосе. – Разве я могу отказаться? Освальд приносит две чайные пары. – Позже будет десерт, – объявляет он. Джеймс просит его: – Можно, мы уже начнём? Освальд садится с гордой улыбкой на лице и берётся за приборы. Джеймс пробует мясо и с головой проваливается во вкусовые ощущения. В участке он не чувствует, что именно ест. Некогда, Джим заправляется, будто топливом, и занимается делами во благо жителей дальше. Но тут он научился расслабляться и ловить каждый миг. Несомненно, научился, глядя на Освальда. Тот ест не спеша, нисколько не смущённый тем, что вокруг хаос, мосты рухнули, а город изменился до неузнаваемости. Они ужинают в тишине. Освальд расцветает на глазах. Уж он-то умеет наслаждаться жизнью в любых условиях. Десерт представляет собой кусок домашнего пирога с толстым слоем крема, украшенный коктейльной вишней. Джеймс с интересом разглядывает его. – Морковный, – комментирует Пингвин. Джеймс поднимает вишенку за плодоножку, облизывает налипший крем и протягивает её Освальду. Тот ничего не говорит, но в его глазах появляются дьявольские искорки, он приоткрывает рот, принимая вишню, а моментом позже смотрит на Джима из-под ресниц так, что дух захватывает. Всё-таки, что-то есть в кормлении с рук. Джеймс подсаживается вплотную к Освальду, склоняется и целует, не закрывая глаз, в попытке ощутить, понять и принять в полной мере кого он целует и почему. Пингвин – его враг, разве нет? Противоположность. Беззаконие. Другая сторона монеты. Тёмная сторона луны. Но это только образ жизни, убеждения. А что они могли бы сделать вместе? Хотя, Освальду не хватило бы ресурсов, которые можно использовать законным путём. Джеймс свято уверен: его присутствие в преступном мире было предрешено. После долгого поцелуя, отдающего вишнёвой кислинкой, Джим говорит невзначай: – Иногда я думаю о том, что бы было, если бы ты стал, допустим, детективом. У тебя есть все качества для этого. – Ну нет, я отказываюсь играть в эти ролевые игры, – кривится Пингвин. – Будь добр, помни, кто я. Ведь когда жизнь в Готэме наладится, тебе всё равно понадобится какая-нибудь информация. Впрочем, теперь за этим ты можешь обратиться к Барбаре. – К тебе я ходил не только за информацией. – Как же. Ты не забыл про десерт? – Забыл, – признаёт Джеймс. Пирог изумителен, Джим пытается хоть немного растянуть удовольствие, но не получается. – В следующий раз возьму тебе тройную порцию, – замечает Освальд. Он так спокоен, целостен и органичен. Удивительно строгий в своём идеальном тёмном костюме и приглушённо-красном галстуке. Кстати, багровые кожаные перчатки, дополняющие образ, сейчас лежат на кресле. Видимо, Пингвин снимает их перед тем, как взяться за свои отчёты. Джеймс таращится на Освальда и вдруг осознаёт, как же он хочет его, просто до одурения, сейчас. Крепко сплестись ногами – но этого делать нельзя. Раствориться в безумной страсти – и этот номер тоже здесь не пройдёт. В конце концов, Джиму хватит бесхитростно лечь рядом и обнять, чтобы Освальд чувствовал его желание, реагировал хоть как-нибудь. Ужин всё-таки окончен, и Освальд удаляется, чтобы вернуться в не менее продуманном домашнем одеянии, которое нисколько его не простит. Интересно, хотя бы обнажённый он выглядит незащищённым? Сам Джим ждёт в постели и, когда Освальд ложится, устраивает свою голову на его груди. Практически сразу чувствует руку на своей щеке, ласковые поглаживания. В сущности, за этим Джеймс и делает это, чтобы ощутить эту нежность к себе. Свидетельство неравнодушия. Сказал бы ему кто, что он станет искать поглаживаний, когда его прокатят с сексом, – ни за что не поверил бы. Но он пока и представить себе не мог, как подберётся с этим к Освальду. Никаких конкретных сигналов к тому, что от него ждут определённых действий, так и нет. Собственно, Освальд обыкновенно легко засыпал у него в руках, в нём нельзя было заподозрить скрытую страсть или стеснение. Но Джеймс хочет разбудить что-то эдакое. Не для того, чтобы перевести их отношения на другой уровень, нет, лишь чтобы увидеть Освальда жаждущим. Не притворно, по-настоящему. Вопрос в том, нужен ли Освальду Джеймс на самом деле в таком качестве? Джеймс сползает ниже, чуть задирает рубашку и целует Освальда в живот, чувствуя, как тот откликается, по крайней мере, одна его часть. Он лижет его горячую кожу, не претендуя ни на что большее, и параллельно удивляется тому, что Освальд нисколько не напряжён. Совсем не боится. Не ждёт от него подвоха или готов ко всему? – Вернись, – приказывает Освальд и тянет его выше. Джим подчиняется, и вот они лежат, разглядывают друг друга. Освальд с интересом рассматривает его кисть, лежащую на своей груди, а затем исследует рисунок вен, едва касаясь их пальцами. – Когда ты понял всё? – спрашивает Джеймс. – Расскажи мне. Освальд понимает с полуслова. – Я до конца не был уверен. До Галавана. – И что тебя убедило, поцелуй? – Нет, конечно. То, что ты его убил, а не посадил. – Думаешь, я сделал это из-за тебя? Освальд смотрит на него снисходительно: – Я смог на тебя повлиять в этом вопросе. Если до этого я считал, что ты бесишься из-за того, что тебе постоянно приходится выпрашивать у меня информацию, очерняя свою белоснежную репутацию, то после убийства Галавана я убедился в том, что ради близких людей ты можешь идти на уступки касательно собственных принципов. Знаешь, эти качели очень напрягали: « – Освальд, мне нужна информация! – Освальд, это всё ты виноват, твоих рук дело!» Серьёзно? Уже либо нужно было не пользоваться моими услугами вовсе, либо принять то, что в Готэме сложно даже само правосудие вершить законным путём. Кажется, я к тебе относился более человечно, не находишь? Любитель пафосных речей. Твоя тяга к всенародной любви ничем не отличается от моей тяги к управлению всеми серыми каналами Готэма. Так чем ты лучше? Рамками закона? – Из-за этих рамок закона я тебя и не убил тогда, на пирсе. Освальд закатывает глаза: – Ты был зелёным копом, ни черта не знающим Готэм. Был бы у тебя в тот момент нынешний опыт – убил бы, не раздумывая. Но вообще, мы здорово выручили друг друга. Ты спас меня от мафии, я же помог тебе сделать карьеру. Ты бы и сам справился, но со мной вышло быстрее и эффектнее. Так про что это я? Ах, да. Я вообще отрицал твою способность к таким тонким эмоциям. Ты напоминал мне слепоглухонемого носорога, который волнуется только за то, чтобы как можно сильнее выставить на всеобщее обозрение свою гипертрофированную правильность в этом грязном городе. Притом, не такой уж ты и правильный. Поэтому все твои выступления вызывали скорее отвращение. И каждый раз, когда ты бежал ко мне за информацией, делая вид, что всё так и должно быть, ты меня безмерно радовал своим вымазыванием в готэмских нечистотах. А уж потом, когда ты сделал для меня одну неприятную работу, и вовсе покорил моё сердце. Пингвин издевательски улыбается. Джим старается не реагировать, хотя слова болезненны. – Ты специально окунул меня в грязь этой работёнкой, – это не вопрос. – Конечно специально! – широко открывает глаза Освальд. – Ты ведь сам напросился. Он так громко радуется своим достижениям, что его наверняка можно услышать на улице. Гордон нарочно говорит тихо, призывая Освальда к тому же: – Я всего-то хотел услышать, когда ты заметил мои чувства, а не получить тонну оскорблений. – Будет тебе, Джим, – Пингвин берёт его под подбородок пальцами, смотрит глаза в глаза. – И прекрати хмуриться. Оскорблять тебя я предпочитаю на людях. Стараюсь быть откровенным, между прочим. Заметил я в тот момент, когда ты стал чересчур картинно отдаляться. Нормальным людям не нужно так подчёркнуто равнодушно относиться к человеку, который для них действительно ничего не значит. Я видел смятение в твоих глазах. Видел, но запрещал себе верить. Иначе это был бы самый лёгкий вариант заполучить влияние на тебя. Он смеётся и продолжает: – Представь, что я мог бы сотворить, начни использовать твои чувства к себе? – Ты и так их используешь, – хрипло отвечает Джеймс. – Да, – довольно выдыхает Освальд. – Но аккуратно, втираясь в доверие. Чтобы тогда, когда мне понадобится что-то большее, ты не сомневался, а шёл у меня на поводу, как козёл на верёвке. Ты же чувствуешь, что я уже слишком близко? Освальд целует его кратко, но вполне читаемо: «Ты в моей власти». – Честность за честность, – резюмирует он. – Я ценю, когда мне говорят правду. И меня удивляет, что ты можешь быть искренним со мной. Хотя бы здесь. – Ты сам бываешь честным? Освальд корчит мину: – Я лгу только во благо определённых целей. – И мне? – Тебе в числе первых. Джим Гордон думает о том, как его угораздило так вляпаться. Вздыхает и улыбается Освальду: – Наверное, мне стоит требовать от тебя большего. На что тот ухмыляется: – Пробуй. Ещё через пару встреч они оба начинают спокойнее относиться к разговорам о работе и умудряются спорить даже в объятьях друг друга. Они говорят о грядущем голоде. – Нам должны прислать помощь, – стоит на своём Гордон. – И как же? – язвительно отзывается Освальд, расположившись у него на коленях. – С самолёта сбросят? И кому же достанется эта помощь? – Это помощь для жителей, оставшихся в городе. Я поделюсь со всеми, кто придёт в Зелёную Зону. – Ты сейчас серьёзно? На чей территории окажется груз, те и прикарманят его быстрее. Я бы поспешил и на чужую землю. Мне тоже нужно кормить людей. А то, о чём говоришь ты, – это несбыточные мечты. Если правительство хочет помочь, то пусть наладит хотя бы один из мостов! Из-за таких подачек мы только раздерём друг друга в клочья окончательно. – Потому что такие, как ты, не умеют мирно стоять в очереди за миской супа. – Я? – возмущённо вопрошает Пингвин. – Ты ведь понимаешь, что люди – эгоисты? И их много! Особенно, когда они давно не ели нормально. У вас именно что получится по миске супа, а вот мелкие банды могли бы наесться вдоволь, они-то не давали приют такому числу беженцев. Естественно, никто не присоединится к тебе в этой глупой затее поделить всё поровну! – Ты не имеешь права решать, Освальд, – пытается вразумить его Джим. – Никто не имеет! – бурно возражает тот. – Но кому-то придётся это сделать! – Если мы сойдёмся где-то в битве за ресурсы… – Я не уступлю, – глаза Освальда горят, а пальцы впиваются Гордону в плечи. – Ты можешь быть сколь угодно уверен в своей правоте, но я не уступлю. У меня свой путь. Эти столкновения неизбежны. Остаётся только уповать на то, что город откроют и вернут в исходное состояние. Но чем дальше, тем быстрее таят надежды. Один плюс: повздорив, Освальд становится более разгорячённым и отзывчивым. Если дать ему оставить за собой последнее слово, то он, довольный своей маленькой победой, платит щедрой лаской. Впервые ощущая жадность его рук, Джеймс нисколько не жалеет об их спорах. Джим давно приучился ненавязчиво поддерживать его больную ногу, когда Освальд меняет позу. Похоже, что это нехитрое взаимодействие сближает больше, чем Джим мог подумать. Вот и в этот раз он с нежностью помогает взобраться на себя и ждёт, пока Пингвин аккуратно согнёт ногу. Неожиданно Освальд ведёт рукой ниже и ниже, заставляя Джеймса напрячься. Он не знает, как ему реагировать на такое необычное поведение. – Ты, судя по всему, не привык кого-то завоёвывать, – бархатисто изрекает Пингвин. – А я-то надеялся, что ты как следует попляшешь вокруг меня. – Врёшь, – отвечает Джеймс. – Ты бы и терпеть не стал, если бы я сделал что-то не так. Освальд неопределённо дёргает бровью. Его тёплая рука дразнит, гладит живот. Джим подаётся ей навстречу, приподнимаясь. Освальд бесцеремонно проникает рукой под бельё, сжимает член, крепко мнёт. Это настолько же прекрасно, насколько и подозрительно. – Выдохни уже, – шёпот прямо в губы Джеймсу. – Ты не дышишь. Джим шумно выдыхает и чувствует, как по его губам невесомо проходится кончик языка Освальда. Он выводит его из себя. Хочется сбросить Пингвина со своего тела, подмять, с силой прижать к постели, сорвать осточертевшую одежду. Но он сдерживается. Вместо этого он аккуратно подтягивает на себя его ногу, слегка массируя бедро. Освальд приваливается к нему, и Джиму срывает крышу: он приспускает с него мягкие пижамные брюки и сжимает оба их члена своей рукой. Пальцы Освальда гладят поверх неё осторожно, будто успокаивая. Джеймс и сам понимает, что дёргается в нетерпении, поэтому силой воли заставляет себя притормозить и посмотреть на Освальда. Тот улыбается, но на подкорке противно скребётся ощущение, что ему происходящее вообще не нужно. Нет возбуждения в его глазах. – С дамами ты такой же осторожный? – У дам никогда не было болевой точки в виде целой ноги. – Спасибо, что напомнил. – И ты всё равно не хочешь меня. – Ты всего-навсего привык, что тебе твои симпатии достаются слишком легко. Если всё это – очередная проверка, то Джеймс не понимает, как себя вести. Он сдаётся и терпит, истинно терпит, как пытку, руку Освальда, которая твёрдо отстранила его собственную куда подальше и теперь старательно ощупывает член Джима. Джеймс только через некоторое время соображает: Освальд изучает. Пока Джим сосредоточился только на том, как же получить в такой ситуации удовольствие, его тело изучали. Просмаковав эту мысль ещё пару раз, Джеймс пробует заняться тем же. Вожделение, наконец, остывает, и происходящее занимает мозг полностью. Вот член другого мужчины в его руке. Член Освальда. У него острая головка, интересная, Джим несильно пожимает её пальцами и отмечает у себя невиданное доселе желание: взглянуть. Рассмотреть. Запомнить. Не то чтобы Джеймс когда-нибудь уделял столько внимания деталям, люди одного пола плюс-минус одинаковы, но Освальда хочется видеть от и до. Он чувствует короткую щетину волос на лобке, по ней любопытно вести рукой. Джим представить не может, занимается ли Освальд ими сам или у него и для этого есть нужные люди. Расстегнув рубашку Освальда, Джеймс наклоняется и прижимается щекой к его коже и слушает биение сердца. Ровное и спокойное. Не то что у него самого. Освальд пальцами блуждает по его шее до затылка и обратно. Джим испытывает при этом умиротворяющую эйфорию. И с тоской думает о том, что совсем не верит в то, что Пингвин способен его полюбить. Но, кажется, он может научить, как правильно любить себя. Рассуждая об этом во время повседневных работ по обеспечению Зелёной Зоны всем необходимым, Джим пытается понять: что есть любовь, если не обладание и защита? Но он не способен защитить Освальда, только наблюдать за тем, как он совершает все свои сумасбродства. Равно как и не может им обладать. Чем дальше, тем больше сгущаются краски: Готэму нужна помощь, а её всё нет. Джим считал, что научился терпению, но он ошибался. Люди начинают роптать, напряжение растёт. Быть героем – тяжкое бремя, сегодня все тебя любят, но оступись, и тебя заплюют и забудут. Без поддержки Харви и Люциуса Джеймс давно бы заперся в своём кабинете и никому не открывал. Но с ними ещё сохранял какую-никакую стойкость. Освальд временами доволен, а временами нервный до истерик. У него свои способы выплеснуть скопившееся, например, ругаться с Джимом до посинения. Джеймс не умел игнорировать эти подначки, а потому они могли по полночи шипеть друг на друга, пока Джим не заткнёт Освальду рот поцелуем. И то, он вырывался. – Я вообще-то с тобой разговариваю! – возмущался тот, и всё начиналось заново. Джеймс не злился (он не был способен на столь глубокие эмоции) и даже ощущал некоторое подобие облегчения после таких перепалок. Дни шли, а Готэм так никто и не собирался спасать. Джим ходит сам не свой. Отвечая на радиопередачи, он с трудом сдерживает себя, чтобы не начать крыть собеседников матом. Всё без толку. Город в изоляции почти два месяца. И никаких намёков на перемены. Он вымещает свои нервы на Пингвине в одну из ночей. С порога набрасывается на него без прежних расшаркиваний, поступает так, как привык: берёт своё. Целует, расстёгивая надоевший пиджак, затем жилет, рубашку… Освальд пытается возразить, но, чёрт возьми, Джеймс дико хочет его себе целиком, сейчас. Он тащит его в постель, не слушая протесты. Дрожащими руками пытается стянуть галстук. – Руки убери! – Освальд отцепляет его от себя. – Ты не представляешь, сколько этот костюм стоит! – Так разденься сам и надевай что-нибудь попроще, когда идёшь сюда! – С какой стати? – Разденься уже, что ты ломаешься? Освальд резко выпрямляется, поджав губы, и смотрит на него свысока, как он умеет. Без спешки ослабляет галстук, снимает его, кладёт на кресло. Вешает пиджак на его спинку. Сверху жилет. Расстёгивает оставшиеся пуговицы рубашки. Джеймс только сейчас замечает, что на манжетах вышиты зонтики. Сумасброден до мельчайших деталей. Запонки со стуком ложатся на тумбочку. – Будешь только пялиться или тоже разденешься? Этим Джеймса не смутить. Быстро справившись со своим не настолько дорогим костюмом, Джим укладывается на холодную простынь и укрывается. Обычно постель не кажется ему обжигающе-ледяной. Тем временем Освальд разобрался со своей одеждой и стоит, взирая на него с неприкрытым презрением. – Как мне лечь? – спрашивает он, кривясь. – Просто иди сюда. Освальд садится рядом, а Джеймс в тот же момент обнимает его, исследует руками, целует в спину, не закрывая глаз. Ему нравится то, что он видит. Стараясь хоть немного сдерживаться, Джим тянет его на себя аккуратно, без резких движений. – Ты же знаешь, что душ здесь не работает, не хватает напора воды. – Я не собираюсь делать с тобой ничего такого. Хмыкнув, Освальд укладывается, как ему удобно, и отворачивает лицо. Ну и пусть, сегодня он никуда не денется. Джеймс целует и вылизывает его, насколько хватает терпения. Рукой ласкает его член, который теперь видит, и это гораздо лучше, чем знакомиться с ним на ощупь. Наконец, чувствует (и созерцает) физический отклик. Делает попытку повернуть Освальда к себе лицом и поцеловать, но натыкается на взгляд, таящий в глубине ненависть. В целом же Освальд на вид спокоен, не дёргается. Джеймс касается его губ, но он не отвечает и не отталкивает. Джим гладит его, не переставая, куда дотянутся руки. Говорит: – Я же хочу сделать тебе приятно. – А я не хочу этого, – сопротивляется тот всем своим видом. – Тебе ничего не придётся делать. Освальд закатывает глаза и поджимает губы. Джеймс плюёт на все эти условности. Он же не собирается делать ему больно. Ещё раз коснувшись губ Освальда, Джим спускается ниже. Он пробует его кожу на вкус и в процессе открывает, что стал различать еле заметный запах Освальда. Или же только теперь понял, что этот запах исходит именно от него. Чтобы хоть как-то отвлечь Освальда, он осторожно разминает его ногу, дожидаясь лёгкого стона. Его расслабление он чувствует, как своё. Теперь можно приступить к самому интересному. Он берёт член Освальда в руку, делает пару движений вверх-вниз, наклоняется. – Джим, нет. Поздно, но говорить это вслух он не будет. Джеймс направляет его головку себе в рот и обводит языком. Не сказать, что он имеет в этом какой-то опыт, но он же сам мужчина, неужели не справится. Освальд нисколько не помогает понять, как сделать приятнее, не издаёт ни единого звука. Но всё равно временами ощутимо подаётся вперёд. Джеймс даже не ожидал, что сам факт вылизывания чьего-то члена может так возбуждать. Ему уже хочется, чтобы Освальд кончил, чтобы ему было хорошо. Он дрочит ему и ненадолго приподнимается, чтобы взглянуть в лицо. Брови Освальда сдвинуты, губы сжаты. Джеймс целует его в щёку и ускоряет движения руки. – Нет, – тихо бормочет Освальд. – Да, – ещё раз целует его Джим и спускается обратно. – Нет, – слышит он и абсурдно ощущает себя чуть ли не насильником. Что за бред. Заставить его кончить оказалось не так-то легко, но Джеймсу удаётся. Он проглатывает сперму одним глотком и вновь ложится выше. Лицо Освальда имеет болезненный вид, но Джиму сейчас не до этого. Он отчаянно хочет кончить, целуя его хоть куда-то. Прижимаясь губами к плечу Освальда, Джеймс придвигается ближе, слегка наваливается, дрочит и спускает Освальду на живот с громким выдохом облегчения. Когда он снова способен открыть глаза, то видит, как Освальд косится себе на живот с нескрываемым отвращением. В конце концов, он беззвучно встаёт и уходит, яростно хромая. В душ, в этом сомнений нет. А Джеймсу безумно хочется есть. Освальд, несомненно, позаботился об ужине, поэтому нужно всего-то найти тарелки и накрыть на стол. Но встать нет сил. Джим пару минут расслабленно лежит, а потом заставляет себя подняться. Пока он носит на стол ужин на двоих и открывает бутылку вина, из ванной комнаты периодически слышится покапывающая вода. И как она там ещё оставалась, наверняка уже во всех зданиях слили те остатки, что были в системе. Оказывается, Джима ждал новый халат, огромный, махровый, графитового цвета. Он ощущает себя в нём вульгарным наркобароном, не меньше. Сев на диван, Джим пытается из приличия подождать Освальда, но не знает, хватит ли терпения. С этими ночными ужинами он окончательно угробил себе режим. Желудок этому не рад. Вернувшись, Освальд предстаёт перед ним в расшитом шёлковом халате, который, как ни странно, ему очень идёт. Несмотря на то, что Пингвин готов испепелить его взглядом, Джеймс восторженно рассматривает его. Чувствует неподдельную гордость, что он – такой. Хорош в чём угодно. И сложно понять, это одежда украшает его или он украшает собой любой наряд. – Я сказал тебе, что там практически нет воды, – голос Освальда твёрд, громок и выражает исполинскую претензию. – Тебе не понравилось? Освальд раздувает ноздри и яростно выплёвывает: – Нет. Я говорил тебе, что не хочу. И ты всё ещё здесь только потому, что я не желаю, чтобы твоя половина ужина пропала зря. Потом покатишься в свою Зелёную Зону. – Что? Нет. Не ночью же. – Да, – огрызается Освальд. – Ешь. Он садится напротив, а не рядом. – Я хотел сделать тебе приятно, – Джим берётся за вилку. – Мне не может быть приятно то, что происходит против моей воли. Ты делал приятно только себе. – Ты не особо сопротивлялся. – Это было бы унизительно. С этой захватывающей (для Джеймса) встречи всё пошло под откос. Нет, они так же виделись раз в неделю, ужинали, только Освальд не подпускал его близко. Бывало, выгонял в ночь. И говорил с ним только о Готэме, о бандах, о ситуации в целом. Джеймс, конечно же, пытался выбить из него эту дурь, заключая в свои объятия, но Пингвин выпутывался из них за секунду. Ладно, пока он истерил, Джим его больше не трогал. Но время идёт, Джеймс ловит его изголодавшиеся взгляды, и делает следующую попытку сближения. На что Пингвин наставляет на него нож. – Освальд? – обескуражен таким поворотом событий Джим. Тот водит острым лезвием из стороны в сторону: – Думаю, так тебе яснее. – Послушай, я не считаю, что я должен за что-то извиняться. Пингвин скалится: – Естественно, ты не считаешь. Вот я и помогаю тебе понять. Это было насилие. – С чего ты взял? – Если я говорю, что это было насилие, значит, расцениваю это как насилие, что тут непонятного? Джим пытается подойти к нему, но нож указывает ему прямо в грудь. – Рекомендую отступить на пару шагов и вести себя пристойно. Он делает, что сказано, и произносит: – Я скучаю по тебе, Освальд. В его глазах проскальзывает едва уловимое снисхождение. – Тогда вспомни, что я говорил о доверии. И не будь, как все. Он не пытается выгнать его на этот раз в противную дождливую ночь. Они лежат в постели по разные концы, как готовые к разводу ненавистные друг другу супруги. – Дай мне хотя бы свою руку, – не выдерживает Джим. Через пару секунд тишины шелестит ткань, и рука Освальда оказывается совсем близко. Джеймс берёт её в свои ладони, прижимается щекой, губами. Вдруг отмечает, что у Освальда довольно крупная кисть, раньше он и не задумывался над этим. Он целует его пальцы, переходит к запястью. Да, его рука создана для крепкого рукопожатия. Джим пытается улечься как-то так, чтобы держать его руку, улавливать её тепло. Ощущает, как пальцы Освальда проводят ему по щеке, и становится легко на душе. Расслабившись, Джеймс утыкается лбом в его ладонь и чувствует, как ему ерошат волосы. Он так любит Освальда в этот миг. Потому что Освальд умеет прощать. Утром Харви встречает его, сидя на стуле возле кабинета. – Харви? Буллок вталкивает его в кабинет, закрывает дверь и говорит: – Тебя не было всю ночь! – Что-то случилось? – напрягается Джеймс. – Нет, но я внезапно обнаружил, что нашего капитана нигде нет! Джим вздыхает. Это должно было случиться, рано или поздно. – И ты поднял всех на уши? – Сначала, – Харви падает в кресло, – я пораскинул мозгами. Подумал, знаешь ли, куда ты мог слинять. Потом я несколько польстил себе и предположил, что пойди ты геройствовать, ты бы мне сказал. Мы же друзья, всё-таки. И, видя тебя сейчас, живым и здоровым, а также неприлично радостным… – Радостным? – с удивлением уточняет Джим. – Ты улыбаешься. Отталкивающее зрелище, ей-богу. Так вот, сопоставив все факты и прикинув одно к другому, я делаю вывод, что, господи, Джим, ты даже сейчас умудряешься к нему ходить? Ты серьёзно? – Харви, тише. – Нет, пойми меня правильно, – Харви налагает руку на сердце, – я не из тех, кто осуждает чьи-то вкусы, если ты понимаешь, о чём я. Он играет бровями, а потом громко шепчет: – Но это же Пингвин, мать твою, Джим, не знаю, чем он тебя охмурил, позаимствовал у Айви духи или что, но он же преступник, убийца, ему место в Аркхеме или Блэкгейте, но никак не среди нормальных людей! Он нас всех погубит! – Я его остановлю, – заявляет Джим, с горечью осознавая, что это правда. – Если понадобится, остановлю. – Для этого нужны жертвы или как? – Нет, Харви. Мы с тобой поняли друг друга, ладно? Тот откидывается на спинку и вздыхает. – Ладно. Я ничего не понял. – Вот и славно. Они сидят в тишине, и Джеймс думает о том, что ему поразительно легко даётся не сомневаться в их с Пингвином отношениях и защищать их. Да, ему есть, что защищать. Ведь в самые кризисные моменты он всегда шёл к Пингвину за помощью. Это о чём-то да говорит. На самом деле, Джеймс ни черта не разбирается в происходящем. Он ожидает, что всё вернётся на круги своя после того шаткого перемирия, которое, вроде бы, установилось между ними. Но не вернулось абсолютно ничего. Освальд снова и снова ведёт себя, как последний козёл, раздражая и без того неуравновешенного Джеймса. Он терпит это несколько встреч, но потом заявляет прямо: – Ты серьёзно хочешь смешать всё, что было между нами, с грязью только из-за того, что я просто хотел тебя? – О, конечно, проблема не в твоём желании, как таковом, – отзывается Освальд с обманчивым дружелюбием в голосе. Он сидит в кресле и чистит яблоко ножом. Они безуспешно пытаются поговорить хоть о чём-то вот уже час после ужина. Скоро нужно будет ложиться спать и снова расставаться на неделю, а они так и не могут найти общий язык. – Тогда в чём? По мне, ты давишь именно на это, пытаясь выставить себя несчастной жертвой насилия. И создаёшь катастрофу из ничего. В глазах Освальда серая сталь, но он хлопает ресницами, пытаясь казаться более беспечным: – Приятно было бы обвинить тебя в полном провале при близости, но мне это не интересно. Насилие? Хм, я наверняка смогу это пережить. Кажется, Джим начал догадываться. Освальда задело, что он сделал всё по-своему, не считаясь с его мнением, в таком деликатном вопросе, как... – Это был сокровенный первый раз? – спрашивает Джеймс и смотрит на реакцию. – Это был отсос, – закатывает глаза Освальд. – Всего лишь. – Но обесценивать мне это всё же не стоит, так? Заинтересованный взгляд, и Освальд говорит, перед тем, как отправить кусочек яблока в рот: – Ты прав. Иначе, как ты переживёшь то, что я, беспринципный злодей, могу считать тебя плохим парнем? Это же неприемлемо для тебя. Тебе нужна причина, но только затем, чтобы признать её ничтожной. Вот, например, сейчас ты доказываешь, что я обижен на тебя за сущую нелепость. Но правда в том, что я ощутил, что тебе легче причинить боль, чем попытаться понять меня. И мне не понравилось. Ты и сейчас не пытаешься, если уж на то пошло. Вот настоящая причина нашего разлада. Вопрос в том, захочешь ли ты понять меня хоть когда-нибудь? Будет ли эта причина для тебя существенной? Джеймс считает, что Освальд слишком многого хочет. Эдак ему придётся извиняться за каждый неверный шаг, а это не то, чего бы ему хотелось в этих отношениях. Нет, Пингвин взял и устроил из обыкновенной близости трагедию вселенского масштаба и проводил показательное наказание. Джим Гордон впервые попал в такую ситуацию, когда он не получает от отношений того, что хочет, и это злит. Учитывая обстановку вокруг, злит сверх меры. Джеймс постоянно дёргается не по делу, что Буллок незамедлительно отмечает в своих подколках. Зная, что Освальд вполне ему доступен при желании, Джим ужасно бесится от его «нет» и его равнодушия к происходящему. Но он не был бы собой, если бы не смог и Освальда довести до ручки. Он сам не понял, зачем после такого хрупкого примирения снова завёлся и разрушил доверие Освальда к себе. Не стоило бы приходить к нему, когда настроение на нуле, да ещё и с чувством того, что ему не получить желаемое. Но отказаться от этих встреч он не мог, даже если страдал от них больше, чем наслаждался ими. Во всём происходящем был, наверное, один плюс: Освальд никогда не оставлял его голодным. Впрочем, он явно старался для самого себя, а не для того, чтобы Джим был доволен. После ужина тот как раз-таки обычно был на ещё большем взводе, потому что видел, что для Освальда еда и то важнее, чем он сам. Это отсутствие заинтересованности убивало и заставило в итоге сказать множество глупых и оскорбительных слов, но Джеймс не мог остановиться. Освальд же мыслил и чувствовал по-своему. Не как все нормальные люди. Он мог быть в ярости, а через неделю забыть все свои обиды. Мог завестись от одного недостаточно обожающего взгляда, а мог игнорировать самые едкие подколки. Джим так не мог: любое пренебрежительное слово от Пингвина бесило. Он же не для того старался и поступал против правил, чтобы они были никем друг для друга? Джеймс ненавидит себя, но продолжает приходить, отлично зная, что их ждёт очередная ссора. Освальд сегодня тоже не в духе и после едких комментариев Джима ставит ему в укор, рассеяно взбалтывая виски в стакане: – Сложно принять влечение ко мне, правда? Тебе гораздо легче было бы, будь ты в правильных отношениях сейчас, верно? Его голос дрожит, но не от трусости или неуверенности, а от неподдельного гнева: – Ты не можешь отказаться от меня, потому что сам не хочешь этого, но смеешь считать меня постыдной главой своей жизни. И после ещё требуешь какого-то особенного отношения к себе. Порой он так явно и картинно ненавидит его из-за обид за сказанное. Он сгорает от ненависти и утягивает Джима за собой в пламя. Когда Освальд уже не может затормозить, распаляя их обоих до трясучки потоком язвительных слов, Джеймс грубо берёт его в объятья и пытается поцеловать. Вместо поцелуя он получает укус с привкусом виски и вопрос: – Ты всё время бегаешь туда-сюда, потому что не можешь признаться себе в том, что со мной тебе нравится быть больше, чем с кем-либо? Я могу разрешить твои бесполезные метания: тебе не стоит заниматься этой ерундой. Ты всё равно вернёшься ко мне, всегда. Потому что – невероятно, но – тебе спокойнее рядом со мной. И это наиболее определяющий показатель. Как бы тебе ни хотелось, но дело отнюдь не в физическом влечении. Твои постоянные приходы только подтверждают это. Даже если ты до сих пор думаешь, что женщины смогут удовлетворить тебя. – Ты не можешь и этого, – бросает Джеймс и уже через секунду жалеет о сказанном. Когда понимает, что именно он сказал. Глаза Освальда становятся совершенно дикими, а скалящаяся жуткая улыбка, растягивая уголки рта, обезображивает лицо. – Осторожно, Джим, – тихо произносит он. – Со мной не стоит говорить таким тоном. – Ты угрожаешь мне? – Джеймс не может остановиться, хоть и держит Освальда в своих руках. – Почему бы и нет? Я предупреждал тебя, не задевай мою гордость. То, что ты получишь в ответ, тебе не понравится. – Разве мы здесь не по обоюдному желанию и для взаимного удовольствия? – Да, но ты заигрываешься. Пойми, ты не продержишься вдали от меня долго. Я обещаю тебе. Никто не даст тебе успокоения дольше, чем на одну ночь. Его пальцы, цепко сжимающие руки Джима через рубашку, обжигают. И заставляют чаще дышать. – Ты можешь сколько угодно убеждать себя в том, что я каким-то образом виноват в твоих чувствах. Но нет, я здесь ни при чём. Ты сам всё это начал. А теперь не хочешь следовать правилам игры. – А в чём следуешь правилам ты? Особенно, пытаясь слепить из меня что-то удобное для себя, обесценивая то, кем я являюсь. Освальд смеётся: – О, Джим, не пытайся этими глупыми отговорками оградиться от истины. Правда в том, что я принимаю тебя и запутавшимся, и жестоким, и испуганным. Никто не сделает этого, никто во всём Готэме не примет тебя таким, какой ты есть и каким можешь быть. Только я. Ведь я сразу хотел, чтобы ты был моим другом. Это и пугает, и злит. – Тебе не нужны друзья, тебе нужны те, на кого ты сможешь влиять. Самое страшное, что Джим не может в ответ хоть как-нибудь зацепить Освальда. Отсутствуют рычаги давления. Освальд в нём не нуждается. А вот сам Джим нуждается в Освальде постыдно и сильно. – Если тебе интересно, то твои отчаянные, полные желчи слова не способны меня задеть, – Освальд расслабляется в его руках. – Мне даже в какой-то степени жаль тебя, что ты испытываешь такие муки совести, не в силах избавиться от позорной увлечённости мной. Кто знает, Джим, может, когда-нибудь, я дождусь того, что ты примешь себя таким, какой ты есть. Уж о себе-то я молчу. Весь его вид говорит: «Подчинись мне, подчинись сейчас». Джеймс усилием воли гасит всё своё недовольство, успокаивается, гладит Освальда по плечам и пытается не думать о том, насколько низко было говорить все те вещи ему. Он не хочет больше попусту проедать себе голову. Всё, о чём он бредит, – желанное тело под его руками. Не принадлежащее ему, да ещё и со строптивым хозяином. Но ведь дело именно в нём, так? В Освальде. Заметив перемену, Освальд тоже разом становится каким-то менее агрессивным. Будто куда-то исчезла смертельно опасная, сжатая в нём пружина. Он прижимается щекой к щеке Джеймса и тепло шепчет на ухо: – Ты простишь меня, Джим, за всё это. Ты способен закрыть глаза на все мои прегрешения. Потому что ты прекрасно знаешь, вопреки всему я никогда не желал тебе зла. Джеймс продолжает эту мысль у себя в голове: потому что в Пингвине мало нормальных человеческих эмоций. Есть только набор неадекватных реакций, которые невозможно предугадать. Он мыслит своим, чуждым остальным образом. И умудряется при этом сохранить достоинство, не потерять лицо. Пусть так. И пусть этот поцелуй вызывает противоречивые чувства, но он будет долгим, продолжится до тех пор, пока Освальд не возьмёт верх над ним полностью. А после Джим увидит во взгляде прозрачных глаз ту смесь торжества и удовлетворения, которая сделает его самого немного счастливее.