Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Незнакомый номер звонит почти ночью, настойчиво. Джеймс успевает найти телефон, поколебаться и всё-таки взять трубку. – Вижу, ты всё ещё неравнодушен к видам на город с высоты, Джим. На мгновение он теряется, но потом заторможено отвечает: – Да, наверное. – Становишься сентиментальным, – голос Пингвина вполне можно назвать дружелюбным. – Как маленькая Барбара? – Хорошо. Как твои дела? Пингвин будто бы удивляется: – Ты забыл, как меня зовут? Дела идут в гору. – Освальд, – выдыхает Джеймс, отмечая удовольствие, с которым имя соскальзывает с языка, и слышит в ответ тишину. – Прости за тот случай. Когда ещё он поговорит с ним, как не сейчас. – Тот случай? – вежливо переспрашивают его, но в голосе сквозит ехидная нотка. – Все те случаи, – решает не испытывать судьбу Джеймс. Ему есть за что извиняться. Сейчас, когда жизнь вокруг приходит в норму, многие ситуации стали казаться ему более глубокими. А варианты решений более многочисленными. – Это не телефонный разговор, если уж тебя что-то мучает, – скучающим тоном произносит Пингвин. – Я знаю. – Где ты сейчас? Джеймс делает глубокий вдох. – Дома, у себя. А ты? – А как ты думаешь? – мягкий смех и гудки. У Джеймса сердце забилось быстрее. Он переодевается за считанные минуты и пулей вылетает за дверь. Пятнадцать минут на такси. Мокрые от дождя лестницы. Чердачное окно. Весь путь занял минут сорок, не больше. Пингвин стоит у окна. На вид он ещё элегантнее, чем прежде. Если это, конечно, возможно. Снова другой и снова тот же. – Освальд, – произносит Джеймс в тишине. Тот оборачивается, широко улыбаясь. – Здравствуй, старый друг. – Как ты понял, что я был здесь? – Джеймс мысленно перебирает варианты. – По налёту правильности, пожалуй. Мог бы оставить записку. Джеймс застыл как вкопанный и не может наглядеться. Рассматривает внимательно Освальда всего, с ног до головы. Глаз закрыт плотной повязкой. Хочется снять её, узнать, что под ней, изучить. – Как глаз? – он не в состоянии сделать хоть шаг вперёд. – На месте, но видеть будет плохо. – Мне жаль. Пингвин отходит от окна и так знакомо хромает навстречу. Останавливается в его духе – слишком близко. – Зачем ты пришёл, Джим? – теперь на него смотрит только один глаз, но так же проницательно, как и прежде. – Извиниться? – Джеймс сам не знает. – За что? – За всё. Но не знаю, с чего начать. – Начни хоть с чего-нибудь. Джеймс прогоняет в голове череду событий, говорит: – За то, что толкнул тебя тогда, когда ты судил Зсасза. – Это было грубо, – соглашается Пингвин. – Я прощу тебя, если расскажешь, как тебе нравится твоя нормальная и правильная жизнь: жена, ребёнок. Он показывает рукой вглубь гостиной, где стоят два кресла, освобождённые от укрывающей их ранее ткани. Джим послушно идёт за Освальдом, они садятся. – Тебе давно известно, что женитьба – это фарс. Пингвин кивает: – Конечно, иначе я бы не выдержал этот адский процесс по помилованию. Ты правда считал, что Ли радостно выйдет за тебя замуж, да ещё и после того, как ты заделал ребёнка бывшей? Серьёзно, Джим! С другой стороны, не будь ты таким дураком, у тебя бы не было причин хлопотать за помилование для всех нас, не так ли? – Так, – признаёт Джеймс. – Ли с Нигмой? – Возможно. – Ты не знаешь? – Захочу – узнаю, – пожимает плечами он. – Думаю, что да. Всё-таки, Ли – его идеал. В том плане, что он её убил, а она всё равно жива. – Что? – переспрашивает Джеймс. – О, Джим. У них, по-видимому, возникли в своё время некоторые недопонимания, так что Ли решила от Эда избавиться, воткнув в него нож. Ну и он не захотел умирать один, ответил тем же, благо хладнокровия ему всегда хватало. Потом на них наткнулся я, жалко стало, отправил обоих к Стрейнджу, попросил исправить досадное недоразумение. Но Стрейндж, как обычно, совместил приятное с полезным, последствия ты знаешь. – То есть, это ты спас и Нигму, и Ли? Почему? Пингвин изгибает бровь: – Они умерли вместе, почему бы им не воскреснуть вместе? – Но ты же понимал, что Ли и я… – Кто я такой, чтобы мешать любви? – он очень натянуто улыбается. – Тебе никогда бы не понадобилось стрелять в Ли, правда? – Освальд, – пытается перебить его Джеймс. – Нет, ты послушай. Я всегда был и остаюсь последним вариантом из всех твоих существующих. А они многочисленны! Я даю тебе играть честно, и ты в конечном итоге опять оставляешь меня. Сейчас тебя все бросили, и что я вижу? Ты снова здесь. – Ты ведь сам обозначил, что всё кончено. – Но ты хорошо знаешь меня, Джим Гордон. Я умею прощать. От тебя требовалось только прийти и упасть в ноги. Но ты этого не сделал. – Тогда прости меня сейчас. За то, что опять перебрал все возможные варианты перед тем, как вернуться к тебе. Пристальный взгляд. – Может, когда-нибудь. С рядом условий. Он вдруг хищно скалится: – Если ты готов двигаться дальше. Джеймс поднимается со своего места, чтобы опуститься у ног Пингвина и обхватить их руками. Он прижимается лбом к его колену. Чувствует руку Освальда в перчатке на своей голове. – Почему? – спрашивает Джим, поднимая лицо. Освальд наклоняется, убирает волосы с его лба, гладит где-то за ухом. – Мне страшно льстит, что в безвыходной ситуации ты вновь и вновь приползаешь ко мне. Сердце подводит меня в такие моменты. – И не надоело тебе? – Джим сам прижимается щекой к его руке. Жажда прикосновений к нему так же естественна, как дождь в Готэме. – Надоело. Поэтому я прошу от тебя верности и понимания. – Верность тебе, – удивлённо отзывается он. – Что-то не так? – Не думал, что когда-нибудь ты скажешь об этом вслух. – Я старомоден. Джеймс стягивает с его руки перчатку и целует в ладонь. – Покажи мне, – просит он, кивая на повязку. Пингвин снимает её. Глаз выглядит плохо. Заплывший, с воспалёнными веками, с красной сеткой сосудов, слезящийся. Порезы на коже едва различимы, видно, что их зашивали. – Шрамов не будет, остатки зашлифуют, – поясняет Освальд. – Сам глаз уже никогда не будет видеть так хорошо, как прежде. Есть вариант нелегально пересадить, чем я хуже Фиш, в конце концов? Потребуется не одна коррекция, но будет ощутимо лучше. – Нет, – выдыхает Джим. – Нет? – Это же твой глаз. Как я буду без твоих глаз? – Как и до этого момента. Мы поговорим об этом позже, ладно? Джеймс приподнимается и целует его в бровь, а затем аккуратно вокруг глаза. – Прости. Это была моя война. – Это была наша война. Как считаешь, может, сделать здесь ремонт? Освальд показывает глазами на всё вокруг. – Как ты пожелаешь. – Такой подход мне по душе. Он начинает вставать, и Джеймс протягивает ему руку. Тот смотрит на неё внимательно. – Ты же знаешь, как я щепетильно к этому отношусь. – А я щепетильно отношусь к тебе. – Только наедине, и то не всегда, – возражает Пингвин. – Теперь – всегда. И не только наедине. Джеймс помогает Освальду встать, и тот хромает к окнам: – Стоит хотя бы заменить треснувшие стёкла, вот здесь и вот здесь. И тут достаточно темно, возможно, тебе больше по душе светлые интерьеры? – Ты предлагаешь жить вместе? – не верится Джиму. – Да. На время ремонта – у тебя, – хитро косится он. – Не проблема. – Ты такой покладистый, оказывается. Когда тебя все бросят. Притянув Освальда к себе, Джеймс целует его в щёку и глядит вместе с ним за окно. – Я люблю тебя. И мне нравится здесь. У тебя идеальный вкус. – Не идеальный, в отношении тебя. – Согласен. – Я слишком легко каждый раз тебе достаюсь. Освальд прав. Джим его недостоин. Касаясь его губ, Джеймс чувствует колоссальное облегчение: несмотря ни на что, даже когда мир рушился, они умудрялись найти друг друга. Почему бы не найтись снова сейчас? – Спасибо, что всегда даёшь мне шанс. В следующий раз… – Следующего раза не будет, ладно? Хотя… Я не хочу слышать обещаний, которые ты не сможешь исполнить. Освальд не даёт ему ответить, вовлекая в поцелуй. И так легче. Джима накрывает запоздалое понимание: Освальд давно неровно к нему дышит. Настолько, что соглашался на то, на что не стоило бы. Настолько, что прощал то, за что нужно было убить. Его выдержке следовало бы позавидовать. – Я не буду ночевать в этой пыли, – говорит Освальд, когда Джим пристраивает свою голову ему на плечо. – Раньше тебя она устраивала. Но вообще… Поехали ко мне. Сейчас, – ему не хочется расставаться с ним ни при каких условиях. – Поехали. – Так просто? – Хочешь сложностей? Иди. Я приеду быстрее, чем ты думаешь. Джеймс отрывается от него, щурится в сомнении. Такое ощущение, что он снова потеряет его, и всё это окажется лишь сном. – Освальд, – со смешанными чувствами пытается возразить он. – Час – и мы снова встретимся. Ты веришь мне? Джеймс выбирается через чердачное окно и проходит череду крыш и лестниц. Пахнет влажностью, мокрым бетоном и каким-то особенным ночным воздухом. Джим готов к переменам. Очевидно, Освальд тоже. Если что, они договорятся. На этот раз точно договорятся, чего бы это ни стоило. Червячок сомнения всё равно подтачивает изнутри: вдруг он не придёт? Стараясь подавить собственную тревожность, Джеймс по приходу меняет постельное бельё. Придётся купить комплект приличнее, чем те, что у него имеются. Джим находит запасные ключи. Раздвигает стоящие как попало стулья и кресла, чтобы Освальду было проще передвигаться по квартире. Заглядывает в шкаф и убирает всё лишнее, чтобы было, куда повесить костюм и пальто. Он как раз успевает проинспектировать все стратегически важные места перед тем, как раздаётся стук. Освальд входит с внушительным чемоданом, который тут же забирает у него Джеймс, не пытаясь сдерживать улыбку. – Привыкай, – укоризненно бросает ему Пингвин. – Дом, милый дом. Джеймс возвращает ему фразу времён отрезанного от большой земли Готэма: – Mi casa es su casa. И получает в ответ одобрительный взгляд. Пока Пингвин переодевается, Джеймс делает себе кофе, а ему чай. Красный халат, расшитый золотыми нитями. Освальд садится в кресло перед столиком. – Два часа ночи, Джим, а ты пьёшь кофе. – Хочу быть бодрым. – Я не хочу, чтобы ты был бодрым, – ворчит Пингвин. А Джеймс смотрит на него и не может поверить в то, что они столько всего прошли и теперь снова здесь, вместе. Они пьют каждый свой напиток молча, переглядываясь время от времени. Освальд заплатил за свои победы в Готэме сначала правой ногой, а теперь и правым глазом, будто продал дьяволу именно эту половину тела. Джим интересуется, не зная, поймёт ли он его: – Это всё стоило того? – кивком указывая сначала на ногу, затем на глаз. Посмотрев искоса, Освальд произносит: – Определённо. Было бы странно, если бы он не понял. Уже в постели, когда Джеймс лежит, прислонившись ухом к его груди, – он любит слушать стук сердца Освальда, любит его руки на своих волосах – он задаёт Освальду вопрос: – Как часто ты будешь здесь, со мной? Я постараюсь жить без переработок. Ничего, кроме экстренных вызовов. Теперь я комиссар, и должно произойти что-то значительное, чтобы меня дёрнули из дома. Освальд недолго молчит и отвечает: – Надеюсь прийти к подобию того же. И в идеале быть каждую ночь. Джеймс впервые чувствует, что больше никогда не будет одинок. Их притирка происходит на удивление безболезненно. Они оба будто абстрагированы от всего, что было раньше, и непринуждённо рады друг другу. Джим не задаёт никаких вопросов ни о чём, не видит смысла. И обычно, когда он возвращается домой с работы, его там уже ждут. И это самое лучшее, что только может быть. Иногда Освальда нет ночь или две, но он предупреждает об этом и просит не звонить. Джим не пытается удержать его или выяснить что-то. Это его дела. Глаз Освальда в лучшие времена не так воспалён, и повязку он носит редко, шутя что-то насчёт имиджевого аксессуара. Видит он им так же плохо, без улучшений. Джим старается вести себя хорошо: он задолжал Освальду понимания и терпения. В итоге, их сосуществование мирное, в большинстве своём молчаливое и ощутимо осторожное с обеих сторон. Стук в дверь в пять утра будит обоих. Джеймс целует в щёку резко раскрывшего глаза Освальда и тихо говорит: – Лежи, я выясню, кто это. Сегодня же выходной! По пути к двери он проверяет мобильник – нет, ему никто не звонил ночью. Он тянет руку к кобуре, висящей на вешалке, и слышит: – Джимбо! Нужен твой совет! Харви, господи. Джеймс открывает дверь. – Ты что, спишь? – Буллок явно навеселе, шляпа сидит набекрень. – Харви, пять утра, выходной, конечно, я сплю! – Серьёзно, пять утра? Я вроде пропустил только пару стаканчиков в баре, – Харви плюхается на диван. – До полуночи или после? – уточняет Джим. – Не суть важно. Так, собственно, что я от тебя хотел? – Да, очень интересно, чего ты хотел в пять утра? Харви снимает шляпу и, заметив, что она мокрая, отряхивает её, а капли летят прямо в Джима. – Боже, мать твою! – говорит Буллок, подняв глаза. Он с ужасом взирает за спину Джиму. Тому не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто там. – Здравствуй, Харви. Джеймс чувствует, как на его плечо опускается рука. Освальд стоит с невозмутимым видом в своём роскошном домашнем костюме: чёрном в серо-жёлтую полоску. Прихорошился для гостей. – Может, виски? – предлагает Пингвин. – В пять утра? – сомневается Джим. – Плевать, я согласен! – Харви. – Заодно объяснишь мне, какого хрена твои бандиты разорили все приличные бары в округе, отжав их у нормальных владельцев. – И какие же, по-твоему, были приличными? – Освальд хромает к кухне и приносит оттуда стакан и бутылку. – Благодарю, – Харви нисколько не стесняется, наливая себе. – Какие были приличными? «Эль гранд», «Белый кролик», «У Донахью» и этот ирландский, на крыше, весь стеклянный такой… – Я понял, – кривится Пингвин. – Предпочитаю итальянскую кухню, знаешь. Я поговорю насчёт баров. – А что, ты не в курсе? – удивлён Харви. Джеймс уступает кресло Освальду, а сам садится на стул. – Скажем, я ушёл в тень. Больше занимаюсь финансовым управлением в целом, а не такой мелочью, – и уже Джиму: – Это нормально, что у него нет вопросов? Или он попросту перепил? Харви указывает на них обоих, сводя и разводя два пальца, и говорит: – Извини, я давно в курсе вашей долгоиграющей интрижки. Так значит, Джимбо, это правда: с Ли ты не живёшь. Какого хрена тогда я вас женил? – Откуда слухи? – Мне слухи незачем. Видел её в Нэрроуз. И одного нашего старого знакомого в зелёном костюме. Ну и в её – вашем – доме никогда не горит свет. Вот я и пришёл сюда проверить. Джим и Освальд переглядываются. – Ну, что есть, то есть, – он смотрит на Освальда с теплотой. – Ладно, за ваше гнёздышко, – Харви салютует стаканом и пьёт, чуть не выплёвывая виски в процессе: – Вспомнил! Новая банда у нас. Какие-то левые мутные придурки с татуировками в виде крыла, никто их знать не знает. По слухам, обретаются под защитой Пингвина, а оттого наглые не в меру. Грозят семьям полицейских. Хрен знает, что с ними делать. Пока удаётся вылавливать по одному. Обворовали антикварный магазин, убили отца с сынишкой. Мерзкое дельце. Думаю, ты бы в таком случае пошёл понятно к кому за информацией. – Действуют не по моей указке, – говорит Пингвин. – Попрошу достать мне про них всё, что известно. Приходи сюда через три дня, чтобы мне не светиться в управлении. Несмотря на домашнюю обстановку и пижаму, он держится с достоинством короля. – Тебе сделать чай, Освальд? Или всё-таки кофе? – скучающим голосом спрашивает Джеймс. – У вас теперь больше общих дел, чем со мной, кабинетной крысой. – Тебе платят лучше! – встревает Харви. – Чай, Джим. Раз уж утро всё равно началось, – тем временем отвечает Пингвин. – Кофе – это крайний случай. Джим вздыхает и идёт к плите греть воду. Освальд пьёт только нормальный листовой чай, заваренный в срочно купленном именно для него чайничке. Себе Джим включает кофеварку. Кофе – это ведь несравненно быстрее, вкуснее и лучше, чем чай, разве нет? Кто вообще пьёт горячий чай? Другое дело – холодный, со льдом в жару. Пока он философствует насчёт целесообразности употребления чая в том или ином виде, Харви всё выговаривает что-то Пингвину, на что тот вскоре начинает угрожать ему кровавой расправой. – Пойдёшь обратно – возьми самый острый нож! – слышит он его возмущённый возглас и улыбается. – Освальд, оставь его в живых, – устало просит Джеймс, возвращаясь с изящной чайной парой для Освальда и обычной кружкой для себя. – Харви тебе ещё пригодится. Да и мне тоже. – Он-то меня жалеть не будет, сам знаешь, – Освальд забавно выглядит, когда злится и зевает одновременно. – А ты не попадайся. Джеймс даёт ему в руки чайную пару. – Спасибо, Джим, – благодарит тот. – Ваша семейная идиллия меня слегка напрягает, – говорит Харви и вливает в себя ещё виски. – Супер пойло! Так ты не собираешься прострелить ему ногу или что-то в этом духе? – Хватит и того, что я забрал его сердце, – спокойно произносит Пингвин. Джеймс улыбается себе в кулак. – Тебе следовало бы поучиться у него манерам иной раз, Джимбо, – признаёт Харви. – Мне ни к чему. Он меня принимает и таким, какой я есть. Не очень галантным. Громкий стук в дверь распахивает её. На пороге Барбара с Барбарой-младшей на руках. – Здесь двери не закрывают? Харви! Здравствуй. И Пингви? Какая приятная неожиданность, – по лицу Барбары этого не скажешь. – Отличная пижама. Джим, могу я тебя попросить посидеть с малышкой три часа? У меня встреча. Няня заболела, так бы я предупредила тебя заранее. – Привет, Барбара. Конечно, я посижу. Джим ставит кружку, подходит к Барбаре и забирает дочку себе на руки. – Поздоровайся с папочкой. И с дядей Харви. И с дядей Пингви. Кстати! У меня переговоры с Фабио Манчини. Не дашь мне маленькую подсказку, Пингви, как надавить на него, если всё пойдёт не по плану? Освальд смотрит на неё в упор, приподняв уголки губ. – Пригрозишь, что скажешь жене о его любовнице-мексиканке. Она ненавидит всё, что связано с Мексикой, разведётся с ним тотчас. С тебя три процента от сделки. Барбара явно готова взорваться, но потом она берёт себя в руки и цедит: – Ладно. Как я вижу, деньги всё равно из семьи не уйдут. – Разумное решение. Она ещё раз осматривает присутствующих: – Гляжу, вам здесь нескучно. Тогда до встречи через три часа! Ответом ей был храп Харви. Всё-таки уснул на диване. Джим немного умеет управляться с ребёнком, так как часто проводит с ней практически весь выходной, пока Барбара от него не устанет. Он держит малышку на руках, закрывая дверь, и затем садится на стул, думая, что нужно обезопасить ребёнка от всего острого, открывающегося и падающего в этой квартире. – Садись в кресло, – говорит Освальд, вставая. – Харви занял весь диван. – Сиди, я могу пойти в спальню. – Я всё равно хочу есть и пойду, найду что-нибудь. – Пора мне научиться готовить. Для тебя. Раз уж мы не можем вместе завтракать в ресторане, а остывшая еда из доставки тебя не устраивает. Чтобы ты не убивал меня каждый раз за пережаренный стейк и «бездарно потраченное мясо», хотя я его всё равно потом съедаю. – Я умею готовить, я работал в ресторанах, – закатывает глаза Освальд. – Только не люблю долго стоять. Не может долго стоять. – Вот именно. Я тоже должен уметь. – Не сегодня. Занимайся ребёнком, а я сделаю завтрак. Освальд хромает к холодильнику, а Джеймс упрямо идёт за ним. Одной рукой он крепко прижимает Бабс к себе, а другой притягивает Освальда. Тот смотрит на него вопросительно: – Ну, что ещё? У него самые прекрасные в мире глаза. У Джеймса комок в горле встаёт, когда он напоминает себе: один глаз почти ничего не видит. Освальд пока временит с нелегальной операцией по пересадке, пробует другие клиники, другие методы и исследования. Наклонившись, Джим целует его в бровь и в висок. – Постесняйся Барбары, – бурчит Освальд. – Нет уж. Барбара, кто это? Это дядя Освальд! – Боже, ты невыносим. Отойди, не мешайся. Джеймс всё равно целует его ещё раз и только после этого уходит в спальню. Он развлекает малышку до тех пор, пока она – хвала небесам! – не решает задремать. Видимо, ночью плохо спала. Вскоре заглядывает Освальд. – Уснула? – тихо интересуется он. – Да. Не принесёшь мой кофе? Пожалуйста. Ему совестно гонять Освальда, но отойти от Барбары он не имеет права. Ему приносят кофе, и он делает несколько больших глотков. – Когда мы уже переедем, Освальд? – Месяца три, может, больше, – отвечает тот, садясь неподалёку. – Тебе здесь тесно. – Я привык. – Тебе и так приходится мириться с очень многим. И, как ты сказал, ушёл в тень? На лице Освальда нет ни намёка на улыбку: – Я не выдержу ещё одной пули, Джим Гордон. – Я тоже. Поэтому я больше никогда не направлю на тебя оружие. Можешь меряться пушками с Харви, если хочешь. И делать всё, что тебе заблагорассудится. Я разбираться с тобой не буду. Пусть это делает кто-то другой. Доброжелательно фыркнув, Освальд говорит: – С тобой нужно быть настороже. Джим берёт его руку и целует. – Так что у нас сегодня на завтрак? Освальд долго смотрит, а затем уголки его рта приподнимаются в обыкновенной улыбке: – Ризотто с морепродуктами.