Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Ли прекрасна и обворожительна. Но что-то в ней теперь есть такое, видимо, тот самый отпечаток власти, который меняет навсегда. В её поведении не за что зацепиться, так и не скажешь, что она сейчас играет на публику. Джеймс сидит с ней рядом за столиком на благотворительном ужине и потягивает чересчур сладкое шампанское. Ему страшно хочется домой, в свою потрёпанную квартиру, чтобы пить кофе и слушать, как Освальд брызжет слюной, угрожая разорвать на мелкие кусочки ремонтников, срывающих все сроки. Здесь скучно до ужаса. Но Ли умудряется сидеть со счастливой улыбкой, соответствующей мероприятию. – Расскажи, как твои дела, – тихо просит Джеймс, потому что иначе он с ума сойдёт от этих бесконечных выступлений спонсоров. – Всё отлично, спасибо, что интересуешься. – Мои усилия по помилованию не были напрасны? Она поворачивается к нему: – Нет, не были. И это – меньшее, чем я могу отплатить. – Если тебе понадобится какая-то помощь, ты неизменно можешь обратиться ко мне, – смелеет Джим. – Приятно слышать. Можешь налить мне ещё шампанского, например. Он усмехается и исполняет просьбу. Официанты здесь и вправду нерасторопны. – Говорят, ты не теряешь времени даром. – В смысле? Кто говорит? – напрягается он. – Барбара. Я тут видела её с дочкой. Сказала, что на тебя порой можно положиться. – Неужели. – Можно положиться, потому что ты не одинок, – уточняет Ли, и Джеймс холодеет. – Так кто эта несчастная? Джеймс тихо смеётся, даже не пытаясь сдержаться. Спасибо, Барбара. – Ты не знаешь? – спрашивает он. Он думает о том, что уже каждая собака Готэма должна знать. Освальд никогда не просил его держать их отношения в секрете, в былые времена он вообще всеми силами подначивал Джима показать перед всеми, что у них имеется связь особого рода. – Нет! – с улыбкой восклицает Ли. – То есть, конечно, я бы могла навести справки, но ты не лезешь в мою жизнь, – я точно знаю это – а я не лезу в твою. – Надеюсь, так будет и впредь. Его настолько искренне веселит осознание того, что она будет в шоке, узнав правду, что у него поднимается настроение. Раньше его пугала одна мысль о том, что кто-то пронюхает об их с Освальдом отношениях. Сейчас ему хочется смеяться в голос. Он возвращается домой с ощущением лёгкости. Освальд не встречает его, что настораживает. Ещё не слишком поздно для того, чтобы он спал. В спальне горит свет, и Джим направляется туда. Освальд читает книгу, лёжа в постели. При появлении Джеймса он зажимает страницу пальцем. – Как сходили? – Прекрасно, – отвечает Джим. – Устал? Так рано в постели. – Навернулся с лестницы у двери. Ушиб ногу. – О, боже. Может, купить какую-нибудь мазь? – Всё нормально, – отмахивается от него Освальд. – Решил больше не тревожить ногу сегодня. – Тогда я быстро в душ и к тебе. Вернувшись, Джеймс привычно прижимается к Освальду всем телом, устраивая голову ему на плечо. Несколько раздражает, что практически все его домашние комплекты с длинными рукавами по самые запястья, и Джим никак не может ощутить его голую кожу, если не начнёт откровенно к нему приставать. И всё равно – ему должно хватать и этого. Джеймс напоминает себе об этом перед тем, как уснуть. Утром он просыпается раньше Освальда и имеет шанс рассмотреть его чуть ли не в упор. Так глупо, но он первый, кому Джим хочет говорить все эти дурацкие нежности, а не глубокомысленные слова вроде: «всегда помогу, буду рядом, обещаю». Почему-то так и рвутся наружу банальные фразы, что Освальд самый лучший, самый умный, самый хитрый и ещё сто разных «самый». Джеймс задаётся вопросом: если это не любовь, то что? Его никогда настолько не накрывало влюблённостью вкупе с невозможностью овладеть физически. Идут дни и недели, и Джеймс вроде бы нашёл компромисс: если выдаётся чересчур страстный в их понимании вечер, он дожидается, пока Освальд уснёт, и только после этого уходит в душ. Он не бросает его засыпать одного и так чувствует себя свободнее. Вроде бы, схема работает, желание гасится, некоторая удовлетворённость имеется. Идеально. До тех пор, пока он не слышит вздох Освальда, когда в очередной раз встаёт ночью с постели, дождавшись, вроде бы, того, что он уснул. Джеймс замирает и не знает, стоит ли начинать оправдываться, как Освальд спрашивает: – Может, мне нужно показаться врачу? Проработать эти проблемы. И он говорит именно о том, о чём Джеймс сказать физически не в состоянии и эту тему всячески игнорирует. – Нет, не нужно, – твёрдо отвечает он и ложится обратно, так и не встав толком. Джеймс ласково гладит Освальда по руке, а тот продолжает: – Я же предупреждал тебя тогда, давно, думал, этого хватит, чтобы прояснить ситуацию. И, наверное, не понимал, насколько это значимая часть жизни. Ведь когда у нас с тобой произошла ссора, ты и Барбара… – Освальд, – перебивает его Джим, не в силах слушать этот предельно корректный спич. – Забудь всё, что было. Я много ошибался. Теперь всё по-новому. – Может, я тоже в чём-то ошибаюсь? – Нет, просто ты такой, какой ты есть. Он вдруг спрашивает: – Как думаешь, мама всё время повторяла, что я особенный, чтобы я не чувствовал себя ущербным? Я достаточно взрослый, чтобы принять это. Какой же он безжалостный, даже к самому себе. – Она говорила так, потому что ты на самом деле особенный. По-видимому, его это не слишком успокаивает, но больше он не произносит ни слова. Однажды Джим задерживается на мероприятии, где даже Ли устала улыбаться, а его самого так и вовсе заставили произнести пафосную ерунду со сцены и стоять там целую вечность. Когда он возвращается, Ли говорит: – На твой телефон звонила Барбара, я взяла трубку, ты уж извини. – Что-то стряслось? – Ей нужно было с кем-то оставить дочку. Буквально на полтора часа. Я ей сказала, что мы здесь в западне. – А она? – Ответила, что, кажется, ещё один вариант у неё есть. Джеймс бледнеет: – Чёрт, мне срочно нужно домой! – Как станут расходиться люди, мы же не можем уйти первыми. Он сидит, как на иголках, дожидаясь того момента, когда можно будет сбежать, а после едет на такси. – Оззи, ты же не думаешь, что удержишь Джима Гордона на поводке, сидя здесь? – слышит он голос Барбары, подойдя к двери. – Он же у нас зверь, его на всех хватит: тут и Ли берёт его телефон, и какая-нибудь случайная журналистка подвернётся, или дочь мафиози… Ты хорошо знаешь его. Конечно, если ты обладаешь такой же неуёмной жаждой трахаться, то, возможно, остановишь его, но с твоей ногой вряд ли ты… И как ей в голову приходит всё это говорить? Да ещё и при Бабс! Джеймс специально громко дёргает дверную ручку и входит. Барбара стоит с невозмутимым видом: – Эй, Барбара Ли, только взгляни, кто пришёл! – Извини, что не взял трубку. Меня затащили на сцену и заставили простоять там добрый час. Ли сказала, ты справишься. Но я не ожидал, что ты решишь напрячь именно Освальда. – Других вариантов не было, – отрезает она. – А Оззи что, Оззи почти как родной. Она бросает на него неприязненный взор. Джеймс ненадолго забирает у неё дочь, а смотрит при этом на Освальда. Тот стоит прямо, в глазах твёрдость – и не скажешь, что его можно пронять какими-то глупыми разговорами. Его домашний костюм измят на груди: должно быть, таскал на руках Барбару-младшую все эти полтора часа. Барбаре стоило бы быть благодарной, а не бросаться такими мерзкими словами. – Я спешу, – напоминает она. Джеймс отдаёт Бабс обратно ей. – Спасибо, мальчики, – певуче тянет она. – До встречи. Барбара уходит, а Джеймс говорит Освальду: – Нужно сказать ей, чтобы она не вздумала больше утруждать тебя. – Всё в порядке. Освальд опускается на диван, кривясь. Точно ходил с ребёнком на руках всё это время. – Она не должна напрягать тебя моей дочерью, – Джеймс садится рядом с ним. – Бабс меня не напрягает. Она, наверное, из тех немногих людей, которых я могу любить правильно. Она и Мартин. Раньше была мама. Хотя, Эд вообще сказал, что я неспособен любить. Он не даёт Джиму вставить ни слова, жестом прерывая все его порывы, и продолжает: – Барбару Кин начинают называть королевой Готэма, ты в курсе? – И ты не пресечёшь это? Тот поднимает брови: – Я в этом даже помогаю. Тут надавлю, чтобы сделка прошла успешно, там пригрожу… У Бабс будет очень успешная мама. Джим решительно не понимает, к чему эта щедрость. – Освальд, ты не обязан этого делать. Она всего лишь мать моего ребёнка, с которой, к слову, у тебя некоторые разногласия. – Это у неё со мной разногласия, я к ней вполне себе равнодушен. Он поднимает голову. Правый глаз у него слезится – снова плохой период. Джим достаёт платок и осторожно стирает слезинку из уголка его глаза. – Если ты к ней равнодушен, то, надеюсь, не слушаешь весь тот бред, который она несёт. – В чём-то она права. Это ты ещё начало не застал. То, что ты подслушивал, было очевидно по тени за стеклом. Это правда, я не способен удовлетворить все твои потребности. В общем-то, я требовал только моральной верности, не физической. Точнее, я думал, что и физической, опасаясь, что ты можешь обзавестись ещё наследниками и создать семью, но на примере Барбары… Я рад, что у тебя есть дочь. Джеймс берёт его руку и сжимает в своих ладонях. – Освальд, я понимаю, что всё это, – показывает он глазами вокруг, – мало тянет на фамильный особняк, но ты и есть моя семья, а это – наш общий дом. – Тогда знай, что я не собираюсь ограничивать тебя в том, что не могу дать сам. Джим не знает, что ответить на это, и чувствует себя отвратительно. Ему будет лучше, если Освальд наорёт на него, поставит кучу условий, вынудит поступать так, как ему нужно, но не это тотальное смирение, которое убивает. И главное, было бы из-за чего Освальду включать эту покорность, но это всего-навсего секс! Угнетает и то, что ранее, в их более жаркий период, Освальд только пытался соответствовать его ожиданиям. Не был до конца честен. С этого дня Джеймс втройне нежнее и внимательнее. Ему хочется, чтобы у Освальда и мысли не возникало, что он какой-то не такой. Ремонт, наконец, окончен. Освальд предлагает ему посмотреть, но при этом есть что-то странное в его глазах. Оказывается, в этом доме есть лифт, если не идти через крышу. Освальд заранее дал ему ключ: только с его помощью лифт едет на последний этаж, где единственная квартира – та самая. Джеймс поднимается на скрежещущем лифте один, Освальд настоял приехать отдельно. Но он встречает его в холле у лифта и ведёт в квартиру. В ней появилась какая-никакая планировка, функциональные перегородки. Стало светлее, в воздухе ощущается запах свежего ремонта. Несмотря на будто бы обыкновенный вид, в мелочах чувствуется рука Освальда, и это радует. Винтажный столик со стеклянной поверхностью теперь занимает небольшой уголок и оформлен креслами под стать. И старое фортепиано никуда не делось и нашло своё место у стены. – Что скажешь? – Я скучал по этому виду из окон. – Их затонировали, больше снаружи не разглядеть, кто внутри. – Прячешься от Кошки? – шутит Джеймс. Освальд поднимает брови, мол, как знать. – Так когда мы переезжаем? – Джим продолжает осматриваться. – Зависит от тебя. Для меня здесь уже есть всё необходимое. – Мне только забрать вещи и обувь. Во взгляде Освальда намешано столько всего, что Джеймс не может понять, что именно не так. – И я, пожалуй, сейчас же поеду, соберу всё, закажу машину, надеюсь, до темноты управлюсь. Организуешь нам ужин? Освальд кивает. Перед тем, как уйти, Джеймс целует Освальда, держа его лицо в своих ладонях. В связи с переездом Джим испытывает небывалый подъём. Это ведь новый этап, верно? Теперь он видит поистине грандиозный гардероб Пингвина, десятки вешалок с пальто, тысячи аксессуаров. Знакомится с огромной коллекцией пижам и халатов всех мастей. Освальд становится для него понятнее. Из спальни дверь ведёт в небольшую ванную комнату, где ванная стоит посередине. Это однозначная необходимость для Освальда, сам же Джеймс непривычен к таким излишествам, а потому ему хватает обычной душевой во втором санузле. Вообще, здесь просторно, удобно, светло. Квартира Джеймса, в сравнении с этой, просто конура. И он рад, что может прийти и застать Освальда с чашкой чая у окна. Для него это явно более подходящее место, нежели то убожество, где ему пришлось прожить несколько месяцев. Освальд заботится и о Барбаре-младшей: здесь всегда находятся для неё игрушки, стул для кормления, набор посуды, спальное место. Барбара, видимо, с головой занята достижением звания королевы Готэма, поэтому язвительных комментариев всё меньше. – Неплохо, – отмечает она, впервые оказавшись в этой квартире. – Прости, Джеймс, но у тебя эталонная холостяцкая берлога. У Оззи, по крайней мере, есть понятие о комфорте. Джим старается уделять дочери всё своё внимание, когда она с ним, но его частенько отвлекают рабочими звонками. Возвращаясь после них к Барбаре Ли и Освальду, он видит, как дочь обвешивает его яркими пластмассовыми бусами, а он смотрит на неё с такой теплотой. – У вас всё нормально? – спрашивает Джеймс. Освальд поворачивается, и в его глазах появляется какая-то необъяснимая печаль. – Да, всё хорошо. Вроде бы, жизнь идёт своим чередом. Как-то утром Освальд говорит ему: – Ты пинаешь меня во сне. И прямо по ноге, – его голос звучит виновато. – Часто? – уточняет Джеймс. Чёрт, он думал, что хотя бы во сне не так плох. – Частенько. – Я, э-э… Буду уходить на диван в гостиной. Так он и поступает. Нет, перед сном он всё так же валяется вместе с ним в одной постели, но как только чувствует, что вот-вот уснёт, то уходит. Это не очень удобно, он подолгу не может потом заснуть, но зато Освальду не приходится терпеть от него пинки. Джеймс замечает, что Освальд ещё больше отдаляется, и решает спросить: – Всё в порядке в твоих делах? У Мартина? Ты молчаливый в последнее время. – Никаких проблем. Каждую ночь Джим лежит и пялится в потолок. Нет, так продолжаться не может. Он берёт подушку, самый толстый плед и одеяло, идёт в спальню и видит, что Освальд тоже не спит. А уже прошло часа два, не меньше, с тех пор, как он задремал, и Джеймс ушёл, поцеловав его на ночь. До него вдруг доходит: Освальд ему солгал. Не пинает его он во сне. Зато настолько надоел ему своей избыточной прилипчивостью. Но Джим не может и не хочет быть без него, поэтому бросает плед на пол, на него подушку, ложится и укрывается одеялом. Молчит, чтобы Освальду не пришлось объясняться перед ним. Пытается заснуть, слушая его дыхание. Шелест ткани. Такое странное чувство. Джеймс открывает глаза и видит, что Освальд лежит скрещенными руками на краю постели, уткнувшись в них носом, но глаза внимательно смотрят прямо на Джима. Освальд такой взъерошенный и домашний. Джеймс улыбается ему, чтобы он понял, что всё нормально между ними. Остальное неважно. Он берёт в привычку ложиться здесь, на полу. Освальд молчит на этот счёт, но спят они оба заметно лучше, чем когда Джим уходил на диван. Редко-редко Освальд проведёт пальцами по его губам, а Джеймс в ответ поцелует их. На работе внезапно начинается напряжёнка. На окраинах происходит серия преступлений, жестоких, бессмысленных, на первый взгляд никак не связанных. Джеймс подозревает, что это всё те же расплодившиеся ублюдки с татуировками крыла. Он спрашивает об этом Ли на одном из приёмов, и она подтверждает его догадки. – Грядут перемены, – туманно говорит она. Они работают вместе с Харви в полях, изучая места преступлений и пытаясь выбить из кого-нибудь информацию. Джеймс приходит домой ночами, чтобы вновь уйти рано утром. – У меня для тебя кое-что есть, приезжай, – звонит ему Харви и диктует адрес. – И возьми мне самый сытный бейгл. Они приезжают на портовый склад, уничтоженный взрывом, Харви ведёт его куда-то дальше, к сохранившейся кирпичной стене, на которой большими буквами белой краской написано: «УБИТЬ ПИНГВИНА». Джеймс смотрит на Харви. Тот проглатывает большой кусок бейгла и говорит: – Видимо, всё же придётся поболтать с твоей птицей. – Может, рано? Понаблюдаем ещё? – Джим, – Харви достаёт из кармана несколько фотографий и протягивает ему. Джеймс берёт их и листает. Та же надпись. В других местах, то на стене, то запиской. – Уже понаблюдал. Пингвин, скорее всего, знает побольше нашего. – И вряд ли скажет. – Так ублажишь его как-нибудь по-особенному, – дерзит Харви. – Поехали, он дома? – Откуда мне знать? – огрызается Джим. – Сейчас позвоню. Освальд вообще-то не слишком жалует телефонные звонки именно от Джеймса, насколько тот уяснил. – Ты дома? У нас с Харви есть к тебе рабочий разговор. Недовольный вздох. – Приезжайте. Он встречает их при полном параде, разве что только не на троне, которого здесь, слава богу, нет. Джеймсу удивительно неуютно на том самом диване, на котором он провёл немало ночей, настолько Пингвин безупречен в своём образе. – Капитан, комиссар. Так какие проблемы? Джеймс протягивает ему фото. Освальд быстро перелистывает их, не особо вглядываясь. Он давно знает об этом, это видно. – И сегодня на взорванном складе у порта такая же надпись, – говорит Харви. – Мы проверили, склад принадлежит некоему Ричарду Хадсону… – Это подставное лицо, склад принадлежит мне, – обрывает его Пингвин. – Дальше можете не рыть. Остальные места с надписями со мной никак не связаны. Джеймс и Харви переглядываются. Весьма откровенно с его стороны. Кажется, отношения всё же накладывают свой отпечаток. – Возможно, эти неуловимые ребята хотят окончить мои славные деньки властвования над городом, собственно, не они первые, не они последние. Но бьют они по всем подряд бандитским местам, не гнушаясь и случайными устрашающими акциями. – И что ты будешь делать? – Ждать, пока покажутся. Требования какие-нибудь выдвинут. Так-то я тоже могу краской на заборе написать что угодно. – Они сильны, хитры, и они не боятся, – замечает Джеймс. – Я тоже не боюсь. Ещё вопросы? – Какого хрена ты их ещё не вычислил и не утопил в Готэм-ривер? – Ты такой кровожадный сегодня, Харви, – изгибает бровь Пингвин. – Потому что знать не знаю, кто они. И бросать сейчас все силы на выслеживание любых подозрительных бандюганов не вижу смысла. Они явятся сами. – Перед этим подорвав половину города? – Не знаю, – скучающе произносит Пингвин. – Меня не слишком это волнует. Джеймс сказал бы, что то, что целят именно в него, волнует его самого, но молчит. Вечером скажет. – Я думал, ты пройдёшься по центру города с мегафоном, призывая их высунуться. Ну, как ты любишь, – издевается Харви. Пингвин кривит лицо в ответ. Когда они едут к криминалистам, Харви говорит: – Тебе не кажется странным, что Пингвин не носится со своими амбалами по всем подворотням с ружьём наперевес? Ведь это новая преступная группировка, это самое Крыло. Кто знает, что они ещё выкинут? По-любому начнут борьбу за власть. Раньше бы Пингвин не допустил, чтобы его так облапошивали. – Харви… – Джеймс не знает, как вообще сказать это. – Я думаю, он отходит от дел. – Это должно радовать, – бодро отвечает Харви. – Но не радует. Если это местные, то понятно, почему на него открыли охоту. Король умер – да здравствует король! И неизвестно, чья власть в конечном итоге будет хуже. Постарайся, чтобы тебя не пришибли вместе с ним. Это заставляет Джеймса озаботиться тем, чтобы хранить дома не только пистолет. Пожалуй, можно было бы обзавестись ещё несколькими стволами, лишними не будут. Он уверен, что у Пингвина что-то да имеется, но он беспокоится, что если начать об этом спрашивать, то их маленький мирок без рабочих моментов даст окончательную трещину. Он приходит этим вечером домой практически одновременно с Освальдом, опоздав, должно быть, буквально на пару минут, потому что тот всё ещё в костюме. – Джим? – выходит он из гардеробной на звук открывающейся двери. На его лице заметно некоторое волнение. – Да, я. Ждёшь кого-то ещё? – шутит Джеймс. Лицо Освальда озаряет улыбка: – Знаешь, тут порой такой проходной двор: то Барбара заявится, то Харви… Я уже ничему не удивлюсь. Он подходит ближе и расстёгивает пуговицу пиджака Джима, а затем поднимает на него глаза. Боже, как можно его не хотеть? Это же невозможно. Джеймс знает: на Освальде сейчас минимум три ножа. На ноге, на ремне, во внутреннем кармане пиджака. Он обожает ножи и без них оказывается только в постели. Хотя, кто знает? Тем временем, Освальд расстёгивает пуговицы на его рубашке, касается своей рукой голой кожи под ней, поддевает пальцами край майки. И говорит: – Я не боюсь тебя, Джим. – Я знаю. Ты никого и ничего не боишься. Но я за тебя волнуюсь. Разрешишь мне поставить здесь свой сейф с оружием? – Это твой дом тоже. Думаешь, люди из Крыла заявятся прямо сюда? – Не удивлюсь. Но надеюсь, что этого не будет, мы и так еле дождались окончания ремонта. Освальд разделывается с последними пуговицами на манжетах Джима, а затем покидает его, отходя к окну, и вынимает запонки из петель. Поправляет нагрудный платок в мелкую точку. Отстёгивает с галстука иглу-брошь. Джим любит наблюдать за ним. Но после того как Освальд снимет аксессуары, он пойдёт в гардеробную. Он раздевался при нём только один раз, и это было давно, так давно. – У тебя совсем нет хотя бы домашних рубашек с коротким рукавом? – спрашивает он Освальда. – А что? – отзывается тот. – Твои руки. Кажется, они – одно из чудес света. Освальд оборачивается к нему, а глаза его смеются. Лесть – то немногое, что совершенно точно доставляет ему удовольствие.