Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Просыпаясь в выходной от звука доносящихся из гостиной голосов, Джеймс встаёт со своей импровизированной постели и прислушивается. Освальд с кем-то разговаривает здесь, в квартире. Второй голос мужской, и… Чёрт! Джим натягивает на себя единственное, что есть поблизости из его одежды – халат, берёт из ящика комода свой пистолет и выходит. – Ну пожалуйста! – канючит Виктор Зсасз с поднятыми руками. Освальд сидит на диване и одной рукой держится за голову так, будто она у него болит, а второй наставляет на Виктора нож. – Виктор, уйди с глаз долой, пока я тебя не прирезал. – Босс, у нас же не осталось обид, верно? Я предал вас, вы мне чуть не отрубили голову. Возьмите меня к себе обратно. – Зсасз? – бессмысленно вопрошает Джеймс, приближаясь к ним. – Хай, Джим! – приветливо улыбается ему Виктор. – Клёвый халат! Спасибо, что спас меня тогда от босса! – Я тебе не босс, – бурчит Освальд. – Иди вон. Джеймс вздыхает: – Освальд, чай? – Да, пожалуйста. Как ты смотришь на то, чтобы вместо десерта у нас был порезанный на куски Виктор? – Я не против. Виктор говорит, склонив голову набок: – Вы такие милые. Босс, ну я ведь даже в дверь постучал! – Можешь пойти постучать к кому-нибудь другому. – Но вы платите больше всех, босс, зачем мне идти к кому-то другому? – Распусти свой ходячий бдсм-клуб и живи по средствам. – Ну босс! Вы же знаете, какой я эффективный! Освальд орёт куда-то в потолок, изрыгая проклятья. – Сегодня выходной, а ты припёрся давить мне на психику! Не мог выбрать другой день? Ты нанят, чёртов фанат диско, пошёл прочь! Это твоё задание на сегодня: как можно быстрее свалить отсюда. – А аванс будет? – Ты знаешь, куда идти. Почему ты всё ещё здесь? – Окей, босс. Спасибо, босс! Виктор шагает к двери, а Джеймс ставит перед Освальдом чашку чая и идёт закрываться. – Как ты нас нашёл? – спрашивает он у Виктора. – Элементарно: следи за Джеймсом Гордоном и непременно найдёшь Пингвина. Рад, что у вас всё наладилось! – Просто проваливай, Зсасз. Он возвращается на кухню, берёт свой кофе и идёт к Освальду, садится рядом. Нож из его руки уже куда-то исчез. Интересно, куда? – У меня может быть хоть один нормальный выходной? – обречённо вздыхает Освальд. – Зачем ты его нанял? – Чтобы он не бесил меня сейчас. И он знает много лишнего. Пусть лучше проедает мои деньги, чем его наймёт какой-нибудь идиот. – Он не так давно вогнал в меня пулю, – замечает Джеймс. Освальд откидывается на спинку дивана, закрывая глаза. – Если бы я опасался всех, кто стрелял в меня, то тебя бы здесь не было. Джеймс тоже съезжает по спинке, приваливаясь к плечу Освальда. Это и его выходной тоже. Но в голову лезут разные тревожные мысли. – Он слишком легко нас нашёл. – Зсасз знает обо всём. – Я не против, но откуда? Харви-то нас застукал в полицейском участке. Губы Освальда трогает улыбка: – Виктор внимательный. Ещё до Галавана говорил: «Он так смотрит на вас, босс!» – То есть, Зсасз был первым, кто знал. – О, да. – Ты тоже смотрел, между прочим. Но сейчас-то я понимаю, что это та часть твоего обаяния, с помощью которой ты пудришь всем мозги. – Может так, а может, и нет, – задумчиво отвечает Освальд. – Ты не принял моё приглашение в клуб. За это до сих пор хочется прибавить тебе пару шрамов. В его руке вновь оказывается нож. – Я не мог, Освальд. И почему всегда ножи? Как бы ты справился с тем же Зсасзом, имея в руке нож, при том, что он увешан огнестрельным оружием с ног до головы? – Он бы в жизни не пристрелил своего потенциального работодателя. А в целом, из пушки может палить любой идиот. Это незамысловато и в некоторой степени отстранённо. Засадить нож в противника – совсем другая история. Это лично. И на это нужна смелость. У меня она есть. Джеймс косится вверх, чтобы увидеть его лицо. Освальд разглядывает лезвие, чуть нахмурив брови. Губы его сжаты, в глазах та самая решимость, с которой он хладнокровно убивает обидчиков. Джим не любит ножи, пуля работает чище и быстрее. Он подозревает, что дело не только в жажде крови, но и в том числе в психологии. Джиму не нужно чувствовать превосходство над противником, такие эмоции кажутся ему лишними. А Освальд явно получает удовольствие, вгоняя в кого-либо нож собственной рукой. Это вызывает некоторое беспокойство. И воспоминания из тех времён, когда Джеймс ещё мог думать о Пингвине, как о враге. Такие странные, теперь чужеродные ему. Готэм изменил его. Джеймс Гордон далеко не тот наивный честный коп, который свято верил в букву закона. Он научился закрывать глаза. – Ты не хочешь знать меня таким, – произносит Освальд, заставляя Джима отвлечься от мыслей. – Я уже знаю. Думаю, тебе моё повышенное чувство справедливости тоже как кость в горле. – Я могу с тобой справиться. Нож, наконец, оказывается лежащим на столе, а Освальд склоняет голову набок, мягко улыбаясь, но потом выражение его лица резко меняется: – Ты что, напустил мне слюней на рукав? – Я? – Джим смеётся, облизывая уголки губ. – Я мог. Он находит Освальда ненормально красивым в этом ярком возмущении, а потому тянет к себе, целует возле уха. Не может удержаться и целует ниже, в шею. Хочется касаться и касаться его губами, забыв обо всём. Что он и делает, уплывая куда-то в другую вселенную без надоедливых мыслей. Освальд шевелится, по-видимому, желая сменить позу, и Джеймс безмолвно двигается, давая больше места для манёвра. – Ложись, – указывают ему. Он укладывается так, чтобы Освальд сам выбрал, как и куда ему примоститься. Тот ложится сверху, как часто любит делать, должно быть, ему так проще всё контролировать. Джеймс раздвигает ноги, чтобы дать ему улечься, и осторожно обхватывает его ноги своими. Встречается с Освальдом взглядом, поднимает руку и проводит большим пальцем ему по нижней губе. Упирается в Освальда своим стояком после такого. – Я не боюсь тебя, Джим, – снова говорит ему Освальд. – Прекрати меня так оберегать. – Я же могу уберечь тебя хотя бы от самого себя? – шутит Джеймс. – Серьёзно, это всего лишь секс. Я не сломаюсь. Ох, Джим точно не готов к этому разговору. – Зачем мне делать что-то, что тебе придётся терпеть? – Затем, чтобы получить удовольствие? – поднимает бровь тот. – Терпеть – это не совсем то слово. Ты всерьёз думаешь, что способен доставить дискомфорт больший, чем мне каждый день приносит нога или глаз? Не перебивай. Это как с едой. Предположим, я не хочу яичницу, а хочу гуляш. Но я не умру от того, что съем яичницу, тем более, если мне сильно хочется есть. Это несущественная мелочь, понимаешь? Но я хочу, чтобы это происходило тогда, когда я позволю, и чтобы ты реагировал спокойно на мои отказы. Наша осторожная слащавость мне поперёк горла стоит. – Освальд, мне не обязательно добавлять дискомфорт в твою жизнь сверх того, что уже у тебя имеется. Тот кривит уголок рта: – Боже, только не заставляй уговаривать тебя, это унизительно. Я говорю тебе своё «да». Но иногда будет и «нет», но в общем будет оставаться «да». Пока не настанет очередной апокалипсис и не разделит нас. Джеймс абсолютно не доверяет этому самопожертвованию. Он, конечно, знает, что у Освальда невелико терпение, и откровенно вредить себе он не даст, но всё же что-то Джима настораживает. Что именно? Джеймс роется в себе, ласково поглаживая Освальда по плечу. Потом до него доходит, и он признаётся: – Мне кажется, что я буду воспринимать твои отказы болезненнее, чем мне хотелось бы. – Научишься, – спокойно отвечает Освальд. – А взамен научишь меня быть более отзывчивым. – Не факт, что это то, чему можно научиться, – осторожно замечает Джим. – Во-первых, не сомневайся в моей обучаемости. Во-вторых, думаю, я сымитирую, что угодно, ты и не догадаешься. – Спасибо, успокоил, – вздыхает Джеймс. – Всё для тебя. Освальд берёт руку Джима и прикладывает ладонью к своей щеке, зарываясь в неё. Когда он снова поднимает взгляд, у Джеймса дыхание перехватывает: столько всего плещется в этих глазах. Приоткрыв рот, Освальд медленно проводит языком по ладони Джеймса. – Я понял, трудно мне с тобой придётся, – говорит Джим и треплет Освальда за щеку. – Ты кого хочешь убедишь в чём хочешь. По его хитрой физиономии ясно, что тот доволен произведённым эффектом. Джеймс на секунду задумывается о том, что вообще всё, что происходит между ним и Освальдом, может быть частью какого-то грандиозного плана последнего. Но одёргивает себя: даже если это возможно, пусть. Это того стоит. – Будем завтракать? Могу сделать ту самую яичницу, которая не гуляш. – Сделай. И бекон. Освальд не торопится слезть с него, поэтому Джеймс спрашивает: – Позволишь мне встать? Он ненавязчиво помогает Освальду приподняться и уходит на кухню. Разбивая яйца в сковородку, Джим думает, что совершенно не понимает, каким образом получилось так, что он настолько прикипел ко всему вокруг: эта квартира. Завтраки по выходным. Потребность спать не одному и многое другое. Освальд приходит и встаёт рядом с ним, смешно суёт свой нос к сковородке. Сейчас вывалит обвинения, что Джим опять что-то испортил. – Желтки оставь жидкими. Ладно, это должно получиться. Волосы Освальда торчат в беспорядке, отчего тот имеет жутко трогательный вид. – Я люблю тебя, – говорит ему Джеймс. Тот внимательно смотрит в ответ, а потом произносит: – Не сожги наш завтрак. Конечно, куда же без укора. У Джима это вызывает только улыбку. Он раскладывает яичницу и бекон по тарелкам – Освальд ни в коем случае не будет есть со сковородки. Кстати, он тоже времени не терял, и теперь выкладывает к яичнице нарезанные свежие овощи. Джеймсу остаётся только унести всё на обеденный стол. О нём можно сказать отдельно: массивный, но не такой уж и большой. Он явно предназначен только для двоих, поэтому всякий раз, когда Джеймс садится за него, то чувствует себя, будто на свидании. Слишком по-ресторанному всё это выглядит. Несмотря на то, что Освальд напротив сидит в домашней одежде, а под глазами у него тёмные круги от недосыпа. Отчего-то в этот момент он выглядит довольно мужественно, учитывая вылезшую щетину. Джиму привычнее считать его хрупким, он знает, что жестоко обманывается на этот счёт, но так проще. Освальд сам любит намеренно выпячивать свои слабости, вводя в заблуждение всех вокруг. Всего лишь мальчик с зонтиком, а? После завтрака Джеймс убирает посуду, краем глаза подмечая, что Освальд уходит обратно в спальню. Загрузив всё в посудомойку, Джим протирает плиту. Затем он идёт в ванную комнату, чтобы нормально умыться впервые за утро и привести себя в порядок. После возвращается к Освальду и находит его спящим. Не хочется будить его, пускай выспится. Поэтому Джеймс устраивается на своём традиционном ложе на полу и тоже пытается задремать. И ему это удаётся, потому что просыпается он от того, что кто-то укладывается рядом с ним. – Тебе не кажется, что пора это прекратить? Джим открывает глаза и смотрит на Освальда, который лежит, опираясь на локоть, и ждёт ответа. – Так ты врал насчёт того, что я пинаюсь? – Только наполовину. Ты правда пару раз ощутимо пнул меня. – Тогда что это, проверка? – Вырабатывал у тебя привычку к моим «нет». Вроде бы, успехи есть. Так что возвращай плед на место, а себя – в нашу постель. Джеймс с радостью выполняет все указания. Его нисколько не злят все эти манипуляции со стороны Освальда. Возможно, они помогут ему стать лучше. Как оказалось, Освальд решил взяться за него по-крупному. Как минимум раз в неделю (чем и выдавал явное планирование этого действа) он был чересчур инициативен в постели. Джеймс, хоть и знал, что это искусственно и только ради него, сохранял самообладание с трудом. Старался быть ласковым в ответ и только. Но Освальд и его руки… Из раза в раз он всё искуснее, хотя Джиму многого и не надо. Он уже не пытался сдерживать свои стоны, тем более что Освальд хитро ухмыляется каждый раз, чувствуя, что побеждает. Ощущение собственного превосходства определённо доставляло ему удовольствие. Вероятно, ради него он готов был вытерпеть что угодно. Даже грядущий секс с Джимом Гордоном. С одной стороны, Джеймс понимал, что ему прямым текстом сказали «да», но с другой – разве Освальд не натерпелся от него сверх меры и так? Однако он сам чуть ли не в открытую предлагается, ненавязчиво сводя Джима с ума. И вот, застав Освальда как-то вечером при полном параде у лифта, Джеймс осматривает его, столь идеального в новом костюме, целует в щёку и отпускает по его криминальным делам. А у самого возникает идея, простейшая в своей сути и, может быть, в исполнении тоже. Её логичность поражает. Джим шокирован, почему он не додумался до этого раньше? Пришлось поискать информацию, повертеть идею со всех сторон, поразмыслить как следует, и прийти к выводу, что это не только логично и приемлемо, но и справедливо. Джеймс знает, что скажи он об этом Освальду, тот со смеху умрёт на слове «справедливость». Ладно, если он и расскажет ему о своих душевных метаниях, то когда-нибудь потом. А пока Готэм притих, и Барбара приходит строго по расписанию, можно заняться своей личной жизнью. Джеймсу вскоре пришлось понять, что он слишком долго размышлял и готовился. А вот Освальд: если он что-то решил, то добьётся этого любыми способами. Когда Джим приходит с работы, квартира кажется пустой из-за тишины. Он немного задержался, поэтому вполне может быть, что Освальд уже обосновался на диване или на кровати со своей папкой, давая ноге отдых. Так и есть. Освальд в постели, но без папки, лежит, прикрыв глаза рукой. Лампа тускло светит. – Освальд, – зовёт Джеймс, опускаясь на край кровати. И ждёт, пока тот откроет глаза и заворчит на него, что он в костюме сел на постель. – Джим, – слабо откликается тот и медленно убирает руку с глаз. Его лицо какое-то болезненное. Розоватое. Лоб с испариной, волосы прилипли к нему. На тумбочке стоит стакан с водой. Неужели Освальд заболел? Джеймс наклоняется над ним, убирает волосы назад и спрашивает: – Что с тобой? Вызвать врача? – Нет, – тихо говорит тот. – Просто не ожидал, что ты так задержишься. – Ты весь красный. Температуру измерил? – Джим, – умудряется выдать усмешку тот. – Я всего-то долго тебя ждал. Раздевайся. Раз уж ты сам не в состоянии решиться на что-либо. Он стягивает с себя часть одеяла и оказывается под ним голым. У Джеймса дыхание перехватывает. – Ты же поможешь мне? Сложив два и два, учитывая состояние Освальда и стакан с водой, Джим заключает: – Ты что-то выпил. – Тогда ты тем более обязан мне помочь. – Могу утащить тебя в ванную и засунуть два пальца в рот. – Уже поздно для этого. Говорю же, я ждал тебя раньше. Уважай мои старания, пожалуйста. – Освальд… – Помоги мне, Джим. Больше сопротивляться он не мог, да и не хотел. Спешно раздевшись, Джеймс присоединяется к Освальду, прижимаясь всем телом, кожа к коже, и это мгновенно заводит. У Освальда стоит, он сам трётся членом об него, цепко держась пальцами за плечи. Джим опускает руку, чтобы приласкать его, и Освальд даже стонет, подаваясь ему навстречу. Идиот, что же он выпил такого? Это в самом деле беспокоит. Он абсолютно точно испытывает удовольствие, когда Джим сжимает его член своей рукой и делает пару движений вверх-вниз. Джеймс же никак не может расслабиться, всё сомневаясь, приятно ли ему? Что он чувствует? Хочет ли он всего этого в действительности? – Если ты будешь сдерживаться, то завтра я порублю тебя на ровные куски. Завтра, потому что сегодня у меня не будет сил, – грозится Освальд. – Хорошо. Джим старается отпустить свои тормоза. Он исследует его всего: горячего, голого, желанного. Ощущает жадность (наигранную или нет) к себе. И это делает его счастливым. Осязая скользкую смазку на своих пальцах, Джеймс старается не думать о том, что всё это – лишь последствия какого-то возбуждающего препарата. Раз уж Освальд дарит такую возможность, то нужно принимать её. Он разглядывает его, стараясь запомнить таким. Каким бы он, наверное, мог бы быть с ним, если бы не одно «но»: он никогда таким не будет. У Освальда закрыты глаза, скорее всего, именно потому, что они выдадут его с головой и испортят весь момент. Всего секунду Джим жалеет о том, что всё в какой-то степени не по-настоящему, но потом говорит себе: он должен быть благодарен ему. Освальд слишком уж бесстыдно открывается перед ним, нисколько не зажимаясь. Джим встаёт с постели, чтобы достать из комода смазку – он буквально на днях обзавёлся ей. Выдавливает себе на руку, скользит ей по члену Освальда туда-сюда. Так ещё приятнее, и ему самому тоже. Затем он нависает над Освальдом, лежащим на спине, целует его. Перекидывает через него ногу и, осторожно удерживаясь на весу, чтобы не давить всей массой ему на бёдра, берёт оба их члена в руку, грубо мнёт, вынуждая Освальда издать стон. Они давно готовы к большему. Джим снова выдавливает себе в руку смазку и размазывает её по их членам. А потом, приподнявшись, смазывает себя и начинает медленно, но решительно насаживаться на член Освальда. Освальд аж глаза открыл от такого, и Джеймс прав: конечно, определённый градус возбуждения в них есть, но совсем не тот, какой мог бы быть. – Джим! – и это явная претензия в его тоне. – Если я правильно понимаю, то чтобы тебе помочь, нужно заставить тебя кончить. Так вот, это самый очевидный способ, учитывая, что ты сам будешь всё контролировать. Во взгляде Освальда появляется укоризна, но, словно спохватившись, он закрывает глаза и молчит. Для Джеймса происходящее в новинку по всем фронтам, но ведь и для Освальда тоже? Джим рассудил, что было бы справедливо, если бы он сам для начала разузнал, каково это, чем требовать этого от Освальда. И вот они здесь. И этот дискомфорт, который Джеймс отмечает для себя с равнодушием, но с ужасом понимает, что это пришлось бы ощутить Освальду. Осторожно опускаясь на его бёдра, Джеймс думает только о том, как бы не надавить чересчур сильно и не побеспокоить его ногу. Радует, что у Освальда крепко стоит, сам Джим этим похвастаться уже не может, много мыслей и напряжения. Наконец, он чувствует, как Освальд помогает ему, подаваясь навстречу, заполняя полностью. Это что-то новое для Джима, он замирает, чтобы прислушаться к своему телу. Задумывается, допустимо ли будет когда-нибудь заставить Освальда проделать то же самое. Привыкнув, Джеймс опускается на локти и целует Освальда где-то над сердцем. Он отмечает, как Освальд неосознанно двигается в нём, и приподнимается, помогая ему. Затем насаживается вновь. Руки Освальда вцепляются ему в бёдра. Как бы было прекрасно, если бы он распробовал это! Джеймс понимает, что он хотел бы сейчас лежать на спине с раздвинутыми ногами, только бы Освальд был на нём и смотрел ему в глаза, только бы хотел его. Думая об этом, Джим понемногу задаёт ему ритм. Когда Освальд включается в процесс так, что ему более не нужно помогать, Джим со стоном берётся за собственный член и дрочит себе. С удивлением отмечает в себе странную уверенность в правильности происходящего. Он вообще не ощущает условностей из серии «кто кого трахает» и рад, что теперь имеет возможность доставить Освальду удовольствие. По крайней мере, он на это надеется. Поэтому, когда Освальд вдруг ускоряется и кончает, Джим благодарен всем богам разом. Отдышавшись, Освальд мягко отталкивает его, и Джим аккуратно приподнимается, чувствуя, как же затекли ноги в этом положении, и укладывается рядом. Целует Освальда в щёку, подозревая, что тому сейчас не захочется глубокого поцелуя. Это у Джеймса всё ещё стоит и, честно, это не приносит ему какого-либо дискомфорта. Вопреки ожиданиям, Освальд поворачивается и запускает Джиму в волосы руку, притягивая его к своим губам так неистово, что более ничего не остаётся, как подчиниться и наслаждаться. – Я отойду в душ? – спрашивает Освальд после. – Конечно, о чём ты. Он уходит, оставляя Джима одного, и тот, недолго думая, тоже заглядывает в соседнюю ванную комнату, где не так удобно, но всё же можно сполоснуться. Вернувшись, он с удивлением отмечает стоящий в воздухе запах их тел. Освальд возвращается в одном полотенце, небрежно отбрасывает его на кресло, что несвойственно ему, и ложится к Джиму. Некоторое время они молчаливо отдыхают плечом к плечу, а потом Джеймс интересуется: – Тебе лучше? Освальд фыркает и придвигается, а Джиму в бок упирается кое-что твёрдое. – Пожалуй, скоро будет так же хреново, как в самом начале. – В следующий раз, если ты провернёшь что-то подобное, я повезу тебя в больницу на капельницы. Будешь лежать там и краснеть. – Я надеюсь, больше ты не будешь доводить до того, чтобы мне приходилось всё делать за тебя. – Смотря, что именно. У тебя неплохо получается. – Джим Гордон! Джеймс улыбается и берёт в руку его член, ласкает. Освальд делает глубокий вдох и протяжный выдох. – Интересно, это ещё долго будет продолжаться? – Нужно было читать инструкцию. Но мы же вроде бы нашли способ тебе помочь? Только я бы предпочёл лечь на спину в этот раз. Тебе будет так удобно? И дай своё полотенце, будь добр. Кончу в него, если что. Освальд смотрит на него, ничего не говоря, но потом всё-таки поднимается за полотенцем. Джеймс в это время сгребает подушки в кучу, а затем предлагает Освальду: – Ложись. Ты же устал, отдохнёшь. Тот сверкает глазами, но молчит. А Джим безмерно хочет с ним слиться, он спускается поцелуями до паха, принимает его член в рот и размеренно обсасывает, не собираясь возбуждать его больше положенного. Странно, но это кажется ему таким медитативным процессом. Он и Освальд, в одном движении, а всё лишнее – за пределами этой спальни. Он наслаждается их единением до тех пор, пока не слышит такое знакомое просяще-требовательное: – Джим? Он с неохотой отрывается от своего занятия и приподнимается к нему на подушки, заглядывает в глаза. – Ложись, – говорит Освальд ему. А сам тянется за смазкой. Джеймс с восторгом наблюдает за ним в этот миг. Потом отводит взгляд, чтобы не мешать, и укладывается на спину. А дальше Освальд медленно входит в него, периодически касаясь его члена своей рукой. Второй раз и проще, и сложнее одновременно. Но чувствовать, как Освальд вбивается в него, дыша всё тяжелее, – бесценно. Освальду явно будет непросто быстро кончить, а вот сам Джеймс через некоторое время ощущает, что уже не может ждать. Он дотягивается до полотенца, дрочит себе, находит нужную волну и вот-вот кончит. Освальд замедляется и даёт ему спокойно разрядиться и отдохнуть, но потом вновь начинает двигаться. – Извини, Джим, – слышит его виноватый шёпот он. – Всё хорошо. Всё и вправду хорошо. Для Джеймса совсем не будет испытанием потерпеть его ещё немного. Второй раз действительно даётся Освальду с трудом, он и устал, и разрывался от необходимости кончить. Джим поддерживает его, как может: гладит по рукам, максимально расслабляется, давая беспрепятственно вколачиваться в себя. – Давай, Освальд, – уговаривает он его. – Ещё чуть-чуть. Когда тот кончает, облегчённо простонав, Джеймс услужливо придвигает к нему полотенце, зная, что тот пожелает, как минимум, вытереться. И оказывается прав. – Иди ко мне, – зовёт Джим Освальда, и тот на удивление подчиняется. Ложится рядом в ворох как попало раскиданных подушек, осторожно кладёт на его ногу свою правую, заставляя Джеймса нервничать. И тут же засыпает. Джим улыбается. Устал, бедняга. Лишь бы не потревожить его ногу ненароком. Утром Освальд выглядит потрёпанным и недовольным, а после поцелуя так и вовсе выдаёт виноватое: – Поможешь мне? Но в этот раз он нормально кончил после того, как Джим отсосал ему. И, судя по всему, только после этого пришёл в себя как следует. – Хуже, чем похмелье, – бубнит он. – Голова болит, глаз болит, нога болит. – Больше никаких экспериментов, ладно? – Ну, парочка ещё точно будет. – При условии, если ты сможешь без того, что принял. – А я что-то принял? – искреннее удивление в голосе Освальда заставляет напрячься. Джим в смятении спрашивает: – Только не говори мне, что это был розыгрыш. Освальд смотрит на него вроде бы серьёзно, но уголок рта предательски растягивается в улыбку: – Не говорю.