Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Барбара наседает на Освальда, как сумасшедшая. Видимо, успехи ослепили её, и она вдруг начинает подолгу болтать с ним о недвижимости Готэма, когда приводит на несколько часов Барбару Ли или заходит перед совместной прогулкой за Джимом. Учитывая характер Барбары, её тон вечно оставляет желать лучшего, она общается в лучшем случае на равных, а в худшем – свысока. Освальд терпит всё это, изредка бросая взгляды на Барбару-младшую. Джим понимает: Освальд держит себя в руках только из-за неё. Иначе Барбара может запросто не привести её сюда больше. Но в то же время хочется её осадить – это квартира Освальда. Не нужно ему грубить здесь. Как-то она вообще заявляет: – Оззи, у меня к тебе деловое предложение. Ты продашь мне помещение между старой котельной и биржей. Оно всё равно пустует, у него проблемы с коммуникациями, ты сам знаешь, если вообще помнишь о том, что владеешь им. Его приемлемая цена, скажем… – Я не продам его тебе, – сразу отвечает он. – Это неликвид, ты же не глупый? А я даю наличку. – Даже это помещение имеет ценность, Барбара. И оно не продаётся. Освальд стоит в своём удивительно скромном по цветовой гамме костюме и с выдержанным вызовом в глазах смотрит прямо и жёстко. Барбара неожиданно смеётся: – Нет, ты не понимаешь, Оззи. У меня налажены контакты со всеми, кто торгует землёй и зданиями в этом городе. Когда-нибудь ты захочешь что-то купить и не сможешь, потому что дружеские договорённости, сам понимаешь. – У тебя налажены контакты до тех пор, пока я это позволяю, – неэмоционально говорит Освальд. Джеймс с интересом подслушивает их, выбирая галстук. Не то чтобы он сильно заморачивался этим, ему частенько помогал с выбором Освальд. Оказываясь рядом, он обычно критично осматривал его костюм, а затем однозначно показывал на один из галстуков: «Этот». Но сегодня он занят спором. – Ты совершенно не замечаешь, что всё меняется, – сокрушённо качает головой Барбара. – Тебе лучше дружить со мной. Что будет, если Джим Гордон снова найдёт очередную любовь всей своей жизни? Кем ты будешь? Джеймс быстро накидывает предпочтительный галстук, отрывается от зеркала и идёт к ним. Нет, это уже ни в какие ворота не лезет. – Кем будешь ты, Барбара, – медленно произносит Освальд, – если Джим Гордон найдёт очередную любовь всей свой жизни и уйдёт от меня? Этот вопрос должен занимать тебя гораздо больше. – Барбара, – говорит подошедший Джеймс. – Если я ещё раз услышу здесь что-то о моих похождениях, ты сюда больше не поднимешься. Будешь ждать внизу. – Сомневаюсь, – едко отвечает она. – Ты что, заставишь свою дочь стоять под окнами? Барбара-младшая тем временем отцепилась от её руки и подошла к Освальду, обняла его за ногу. За правую. Тот морщится, но опускается на здоровое колено, обнимая девочку. Та тянется к нему, просится на ручки. Джеймс берёт её на руки сам, весит она уже немало, не стоит Освальду её таскать. Но Барбара Ли всё равно смотрит на него, поэтому Джим подходит к нему, чтобы она могла подёргать его за пиджак. – Хочешь проверить мой авторитет – попробуй купить, скажем, здание бывшей мыловарни Нэрроуз. Оно мне не принадлежит. Но продадут ли его тебе? – Освальд следит, чтобы Барбара-младшая не оцарапалась об его брошь. – Я попробую, – обещает Барбара. – И знай, я всё ещё общаюсь с тобой по-хорошему только потому, что ты нравишься Барбаре Ли. Джим, мы идём или нет? Освальд со странным выражением лица смотрит на Джеймса, тот с непониманием глядит в ответ. Затем Освальд делает шаг к нему и завязывает галстук отточенными движениями. – Так сладко, что аж приторно, – кривит лицо Барбара. – Идём, – никак не реагирует на её замечание Джеймс. Барбара с готовностью шагает к выходу. Джим следует за ней. У двери он оборачивается, встречается взглядом с Освальдом, видит, что всё нормально, и только тогда покидает квартиру. И ему плевать, как это выглядит со стороны. Они добираются до ближайшего парка, недолго гуляют и останавливаются на детской площадке, где Барбара Ли со всей серьёзностью ковыряет лопаткой песок. Джеймс и Барбара тут же, сидят на скамейке. Джим считает нужным сказать: – Барбара, если ты перестанешь доставать Освальда, я буду тебе благодарен. Можешь назначить ему встречу и позубоскалить один на один, если сильно хочется. Не думаю, что он тебе откажет. – Он теряет влияние. Мне незачем с ним считаться. – Тебя никто и не просит об этом. Веди себя прилично у него дома, этого будет достаточно. Барбара молчит в ответ. Однако, в следующие несколько недель она больше не поднимается к ним в квартиру, ожидая Джеймса внизу. У Освальда тем временем насыщенные дни по каким-то его делам, бывает, он приходит очень поздно или не приходит вовсе. Но каждый раз, когда Джим проводит время с дочерью, Освальд спрашивает его, как там малышка Бабс. Очевидно, что он скучает по ней. Как-то раз Джеймс с Барбарой и дочкой стоят перед домом Освальда в дождь под одним зонтом. Барбара всё никак не может окончить рассказ об «этой суке Рут Уизерспун», которая каким-то образом мешает её успехам. Ей явно нужно спустить пар, поэтому Джим терпеливо слушает её, держа на руках Барбару Ли. Дождь не сильный, но мелкий и противный, хорошо хоть без ветра. Барбара монотонно зудит о своих противостояниях. – Оз! – вдруг громко выдаёт Барбара-младшая. – Что, милая? – переспрашивает Барбара. – Оз! – она тянется с рук Джима куда-то в сторону. Он поворачивается туда и видит, что в дюжине шагов от них стоит Освальд под своим огромным зонтом, словно оцепенев. – Ты хочешь к дяде Освальду? – догадывается Джим и ставит её на землю. Барбара Ли осторожно, но отважно шагает вперёд, выходя под дождь. – Оз! – снова восклицает она. И Джеймс видит, как на лице Освальда появляется несмелая улыбка, а глаза предательски блестят. Освальд наклоняется, чтобы приобнять Барбару Ли, а та выдаёт: – Дай. Освальд даёт ей зонтик и, убедившись, что она держит его обеими руками, отпускает. Барбару Ли совсем не видно под этим зонтом, но, судя по тому, что он перемещается по направлению к Барбаре и Джеймсу, малышку это совершенно не смущает. Джим возвращается взглядом к Освальду и видит, что тот стоит под дождём, его причёска мокнет, как мокнет и его костюм. – Освальд, иди сюда, – зовёт его Джим. Не хватало только, чтобы он простыл. – Барбара, верни зонт Оззи и иди под зонтик к маме, – Барбара-старшая берёт зонт за металлический кончик и приподнимает его, чтобы разглядеть дочь. – Согласна? Отдадим зонт Оззи? – Оз, – говорит Барбара Ли и позволяет забрать у неё зонт. Джеймс тут же берёт его и подходит с ним к Освальду, защищая от дождя. Освальд ни жив ни мёртв, стоит молча. – Мы поедем, – произносит Барбара. – Счастливо. И она уходит с дочкой к машине. Джеймс и Освальд не сходят с места до тех пор, пока они не уезжают. – Бабс знает твоё имя, – говорит Джим. – Здорово, правда? – Да, удивительно. – Ты по рабочим делам вышел? – Нет, хотел сам забрать из ресторана наш сегодняшний ужин. – Съездить с тобой? Или я сам съезжу, скажи только куда. У тебя одежда влажная. – Всё в порядке. Иди домой. – Освальд… – Я быстро. Можешь пока организовать чай. Джеймс не стал возражать. Он всё ещё не разделяет большой любви Освальда к этому напитку, но и против ничего не имеет. Тем более, у них имеется этот винтажный фарфоровый заварник с объёмными цветами на своих боках, в паре к которому идёт конфетница. – Бонбоньерка, так лучше звучит, – несколько раз поправлял его Освальд. Рядом с ним Джим невольно начинает проникаться уважением и привязанностью ко всем этим предметам. Если раньше он чувствовал себя рядом с ними, как с музейными экспонатами, то со временем оценил удобство. Или попросту привык. И хрупкие лепестки на заварнике уже не раздражают, а его длинный изогнутый носик кажется довольно удобным. Джеймс признаётся сам себе: он умеет приспосабливаться. Ему легко проникнуться чужим понятием комфорта, потому что он сам не нуждается в особенных вещах любого рода. Он заваривает наиболее запашистый чай, Освальд наверняка бы снисходительно улыбнулся его выбору, но что есть, то есть. Подготовив посуду и расставив её на столе, Джим садится и созерцает всё вокруг. Столько всего изменилось за годы, проведённые в Готэме. Первое время Джеймс постоянно куда-то бежал, с чем-то боролся, всё время менял своё собственное счастье и спокойствие на счастье и спокойствие граждан Готэма. Прав ли он был в этом? Кто знает. Но теперь, испытывая настоящую умиротворённость, Джим понимает: его борьба была не напрасной. Когда Освальд приезжает с большими бумажными пакетами, Джим забирает их у него, давая ему возможность спокойно переодеться, а сам раскладывает еду по тарелкам, придавая их ужину более-менее эстетичный вид. – Что-то случилось? Ты такой задумчивый, – слышит он из-за спины. Освальд стоит, сложив руки на спинку стула, и наблюдает за ним. В домашнем синем комплекте с контрастной зелёной отделкой. – Какое-то философское настроение. – Поделись, – предлагает ему Освальд, и он как никогда серьёзен при этом. – Ничего такого. Просто Готэм, ты, я, бесконечный дождь и заварочный чайник. – Он-то чем провинился? – Освальд смотрит на него в замешательстве. – Он чересчур твой, как и тысяча других вещей здесь. Все твои, все – частица тебя. Один я не похож на все эти изысканные штучки с изящными гранями. Так странно. Освальд глядит на него, как на полоумного, а потом тихо смеётся: – Джим, тебе не стоит сравнивать себя с фарфоровым чайником. – Кто знает, – улыбается ему Джеймс. – Будем ужинать? Согласно кивнув, Освальд зачем-то направляется к кухне, Джим же садится за стол. Вскоре Освальд возвращается с небольшой бутылкой. Наполняет чашку Джеймса из винтажного заварника, а затем откупоривает бутылку и наливает резко пахнущей жидкости в чай. – Что это? – Бренди, – невозмутимо отвечает Освальд. Со своей чашкой он проделывает ровно то же самое. – Приятного аппетита, – произносит Джим, чтобы уже начать есть. Когда стук вилок о тарелки раздаётся всё реже, Освальд вдруг говорит: – Барбара Кин вызвала меня в суд. Она купила один из земельных участков рядом с моим производственным комплексом. Там есть спорный момент в том, что одно из моих помещений стоит своей большей частью на этом участке. Признаться, я не купил его в своё время только потому, что за него чересчур много просили, а оспаривать моё присутствие хозяин всё равно бы не стал – кишка тонка. Но я не могу отдать это здание: в нём оборудован удобнейший лодочный причал. Джеймс вздыхает. Ему нисколько не нравится, что Барбара нарывается на Освальда. – И чем всё это закончится? – он хочет понимать, к чему готовиться. Освальд встаёт и доливает им чай с бренди. – Раньше я бы перекупил его или надавил как следует, чтобы не заострять своё внимание на такой мелкой проблеме. Сейчас, когда замешана Барбара, думаю, придётся явиться в суд. – А если она выиграет? – Лишит меня моего лодочного причала. – И ты это допустишь? Освальд садится обратно за стол. – Посмотрим, что она приготовила для суда против меня. – Ты же понимаешь, что я не хотел бы, чтобы у Барбары были какие-то… Значительные проблемы? Искоса взглянув на него, Освальд спрашивает: – За кого ты меня принимаешь? Я бы вообще с ней не связывался, если бы она сама не надоедала. Джим смотрит на него, и эта плоскость стола между ними, как ощутимая граница. Будто они по разные стороны баррикад. Это нервирует, поэтому Джеймс поднимается, берёт свой стул, придвигает его на угол стола рядом с Освальдом, а затем ставит там свою чашку чая и опускается на сиденье. Освальд, наблюдая за этим, лишь слегка приподнимает бровь. – Слишком далеко, – поясняет Джим. Он наклоняется к лицу Освальда, задерживает взгляд на прозрачных глазах с тёмным ободком, и тут звонит телефон. Освальд невинно хлопает ресницами, будто извиняясь, и берёт трубку. – Виктор? В ответ ему раздаются жуткие крики, Освальд, морщась, убирает телефон подальше от уха, пока оттуда не звучит другим голосом весёлое: – Добрый вечер, босс! Освальд закатывает глаза, встаёт и уходит в спальню. Джеймс вздыхает, откидывается на спинку стула и вытягивает ноги. Интересно, что будет, если Барбара не остановится в своих притязаниях? После всего случившегося она прямо-таки зациклена на том, чтобы обрести ощутимую власть. Казалось бы, радоваться надо, что именно она пытается взойти на трон, но Джиму тревожно. Во-первых, власть – это проблемы, тем более, в Готэме, где чуть что сразу тычут друг в друга оружием. Джеймсу не хотелось бы, чтобы что-то случилось с матерью его ребёнка. Во-вторых, Барбара бывала непредсказуемой. Обиды порой могли затмить ей разум. Это пугало. Для Джима даже Освальд был более понятен в своих психозах, чем бывшая невеста. Когда Освальд возвращается и как ни в чём не бывало садится обратно за стол, Джеймс говорит: – Кажется, нас прервали? Освальд отставляет взятую было чашку и поворачивается к Джиму. Он смотрит с улыбкой и подначивает действовать. Сдавшись, Джеймс протягивает руку, гладит его по щеке, затем проводит пальцами по губам, по спинке носа. Находит горбинку и с интересом ощупывает выступающую косточку подушечкой пальца. – Это правда настолько занимательно? – спрашивает Освальд в процессе. – У тебя выдающийся нос. – Ты хочешь, чтобы я воткнул в тебя вилку? – раздражение в голосе Освальда скорее усталое, чем по-настоящему гневное. – Могу устроить. – Я говорю это в самом хорошем смысле. Мне он нравится. Без него ты не был бы собой. Выражение лица Освальда делается более снисходительным. Джеймс перестаёт терзать его горбинку и всё-таки целует в губы: сначала кратко, затем получая более глубокий поцелуй в ответ. Не совсем ясно, откуда Освальд набрался этой чувственности, учитывая, что Джим ей нисколько не блистал, но с каждым разом от него всё труднее оторваться. – Я люблю тебя, – говорит Джеймс после. И эти слова на самом деле передают лишь малую часть того, что он переживает в такие моменты. Освальд молчит, прожигая его взглядом, а потом тянется и дарит ещё один поцелуй. Для Джима этого более чем достаточно. Слова ему не нужны. Этой ночью в постели они болтают о всяком, легко и непринуждённо. Дойдя до детских воспоминаний, Джим рассказывает о том, как когда-то боялся грома и залезал под одеяло, как только начиналась гроза, не мог уснуть. Или как однажды пошёл с взрослыми мальчишками к Готэм-ривер, те стали купаться и подкалывать его, сидящего на берегу. В итоге, он тоже полез в воду, не умея плавать, и чуть не утонул. И долго не подходил к воде, пока отец не научил его плавать в бассейне. Освальд слушает его внимательнее, чем когда-либо. – А как прошла твоя юность? Освальд, по всей видимости, неосознанно водит пальцем по его руке, вырисовывая округлые узоры. – Бывали проблемы. Но мама постоянно твердила: «Освальд – ты особенный. Ты выше этого». И я верил. А она тем временем разбиралась с моими обидчиками. Изобретательности ей было не занимать. Сверстники не слишком меня любили, но, в сущности, я в них и не нуждался. Дома я всегда был счастлив. Он умолкает, наверняка предавшись воспоминаниям. – А сейчас? Ты счастлив? Тот издаёт смешок. – Раньше было проще. Глаз видел, нога не болела. Мама была жива. И отец тоже. Интересно, можно ли быть счастливым, когда всё настолько изменилось? – Наверняка. Жизнь продолжается. Освальд хмыкает. – А ты счастлив, Джим? – Прямо сейчас и прямо здесь. – Даже если всё неправильно? Он явно напрашивается, и Джим крепко обнимает его, подлезая лбом ему под подбородок. – Это значит «да»? – ехидный голос. – Да, Освальд. Когда Готэм вновь наваливается на Джима Гордона со всей своей преступной силой, таких моментов всё меньше: он засыпает на ходу, отрубается, не долетев до подушки. Этот город умеет и сводить, и разлучать. Джеймс ставит в гостиной внушительный сейф с оружием. Так ему спокойнее. – Почти вписался в интерьер, – подмечает тем же вечером Освальд. Уже недели три как они не проводили вместе ни одного выходного, Джим также не видел и Барбару Ли, не было времени на это. Он бесконечно курсировал между управлением полиции, мэрией и судами, ругаясь то с мэром, то с судьями, то с коллегами. Брызгал слюной на Харви, за что получал симметричный град ругательств. Изнурительные рабочие будни выдоили всех полицейских досуха. В Готэме психопаты никогда не активизировались по одному, они словно просыпались по цепочке, чтобы задать жару городу в один миг. – Иди домой, поспи, – говорит Харви, когда рабочий день подходит к концу, но работы ещё выше крыши. – Мы всё равно ничего не успеваем. Выспись. Джеймс приходит в пустую квартиру и опускается на диван. Он думает посидеть чуть-чуть, а потом переодеться, но его сморило, и он так и задремал, сидя. Просыпается он от грохота где-то рядом с собой. Проморгавшись, он видит трость, лежащую на полу. Она совсем немного не долетела до остекления. Джим сползает по спинке вниз, кладёт руку на оружие и вслушивается. Различает чьё-то тяжёлое дыхание. Что-то летит на пол со стуком (подставка под зонты?), и Джеймс резко вскакивает с дивана, поворачиваясь к двери. Слава богу, там только Освальд. Стоит, опираясь руками в перчатках на консольный столик. – Освальд? Что-то случилось? Джим идёт к нему. Освальд поднимает одну руку, жестом приказывая ему остановиться. Подчинившись, Джеймс наблюдает за тем, как Освальд вцепился в столешницу. Он десять раз меняется в лице, кривя губы и хмуря брови. Через некоторое время он шумно вдыхает и медленно выдыхает. Отрывается от столика и идёт к Джиму, хромая сильнее, чем обычно. – Плохой день, – поясняет Освальд. – Очень плохой. Не спрашивай, если не хочешь, чтобы я тебе врал. Джеймс берёт его под локоть и уводит вглубь гостиной, ощущая, как Освальд тяжело опирается на руку. Усадив его на диван, Джим предлагает: – Массаж? Чай? Что-то покрепче? Откинув голову на спинку, Освальд жмурится, уголки губ подёргиваются вниз. – Ты сам давно приехал? Ужинал? – Нет. Сел на диван и вырубился. Проснулся от того, что ты запустил сюда тростью. Освальд открывает глаза, находит её взглядом и снова запрокидывает голову назад: – К чёрту её. Но Джеймс поднимается и уносит трость в подставку к зонтику. Подставка, к слову, лежала на боку. Пришлось поднять. – Может, закажешь, не знаю, пиццу? Тысячу лет не ел пиццу. И у нас же есть овощи? Не отказался бы от салата. Пицца? Видимо, настроение у Освальда наисквернейшее. Но Джим и сам с удовольствием пожевал бы пиццу, а потому звонит в службу доставки и делает заказ. Освальд так и сидит, прикрыв глаза и нервно перебирая пальцами. Это на него не похоже: не снять свой костюм и мять его почём зря. Джеймс подсаживается ближе, стягивает с него перчатки, после складывает руки ему на шею, аккуратно массажирует, спускается на плечи. Не так уж удобно делать это спереди, но Освальду, кажется, нравится. Спустя минуту он уже растекается, проваливаясь глубже в подушки дивана, расслабляясь. Сняв с галстука тяжёлую брошь, Джим кладёт её на стол, а затем развязывает галстук и снимает. Расстёгивает воротник рубашки, руками проникает под ткань и разминает Освальду мышцы шеи и плеч уверенными движениями. Освальд поворачивает голову вправо-влево, медленно, осторожно. Джим видит, что его рот наконец не кривится, лицо спокойно, за исключением бровей, которые всё ещё драматично вздёрнуты вверх. Джеймс проводит пальцами обеих рук от ушей Освальда до подбородка по линии челюсти, нажимает подушечками пальцев на щёки, затем слегка поворачивает к себе его лицо и целует. Сначала совсем невесомо, на пробу, проверяя, не зарядит ли ему Освальд сходу оплеуху, будучи не в духе. Но нет, он не только не противится, но и благодарно раскрывает губы, позволяя Джиму задать своё настроение поцелую. Одной рукой Джеймс возвращается на плечо, а второй расстёгивает ещё пару пуговиц рубашки, чтобы запустить под неё ладонь, приложить к тёплой коже. Его активная деятельность не остаётся без ответа, и вскоре левая рука Освальда ложится Джиму на бок. Чувствовать его шаги навстречу – это всегда нечто фантастическое. Надо полагать, сегодня всему виной именно негативные переживания, которые делают Освальда настолько жаждущим успокоения. Знал бы Джим, что проблемы так действуют на Освальда – сам бы организовал ему парочку. А сейчас остаётся только наслаждаться отзывчивостью. Когда вторая рука Освальда зарывается Джиму в волосы, того пробирают мурашки. Ему хочется отпустить контроль и просто поддаться инстинктам. Вспомнив их разговоры, Джеймс решает: к чёрту. Уж что-что, а выразить своё несогласие с происходящим Освальд умел, как никто. Пальцы Джима перебегают на ещё не расстёгнутые пуговицы рубашки. Обводят одну, соскальзывают ниже, к следующей. И так до самых брюк, ладонью накрывая плотную ткань, нажимая, нащупывая член. Он твёрдый, сразу хочется обхватить его крепче, но не так, а кожа к коже. Джеймс пытается не слишком торопиться, приспуская с Освальда брюки и бельё, но тот и сам помогает, давая тем самым разрешение. Когда Джим сжимает руку на его члене, Освальд цепенеет и звучно втягивает воздух. Джеймс целует его в щёку и замирает в этой позе, слушая, как Освальд отзывается на его ласки участившимся дыханием. Стараясь относиться к нему максимально бережно, Джим не грубит, он ускоряет свои движения только тогда, когда чувствует, что от него хотят этого. Когда рука Освальда перемещается с ремня на ширинку, Джеймс довольно мычит, подаваясь навстречу. Ещё немного, и его недвусмысленно дёргают за ремень. Джеймс быстро освобождается от всего лишнего. Он не ожидает, что Освальд вообще не будет его жалеть и начнёт так настойчиво размазывать выступившую смазку по головке, что мозг вот-вот закипит от возбуждения. Джиму хочется облизать его губы, обсосать каждую по отдельности, и он вновь тянется к его лицу. Освальд явно не против его влажных вылизываний. Джеймс отстранённо думает о том, что они не только изомнут костюмы вконец, но и будут вынуждены отдать их в химчистку. Освальд побеждает в этом негласном поединке, потому что Джиму уже хочется кончить от его уверенной руки. С трудом отстранившись, Джеймс открывает глаза, чтобы полюбоваться на Освальда и вдруг встречается с ним взглядом. Такой открытый, но жёсткий и требовательный. В глазах нет страстной затуманенности, но есть довольная сытость. Его рука перемещается с члена Джима на яйца и аккуратно сжимает их, перекатывает пальцами. Хочется закрыть глаза и отдаться ощущениям. Но вместо этого Джеймс наблюдает за лицом Освальда, пока тот не произносит: – Чуть быстрее, Джим, – не сдерживая лукавой улыбки. Подчинившись, Джеймс видит, как расширяются его зрачки. Но он не спешит доводить его до разрядки, замедляясь в самые острые моменты, на что ловит возмущённые и одновременно умоляющие взгляды. Внутри клокочет жгучее желание приподняться со своего места и насадиться на его скользкий член, чтобы он кончил внутрь. Не сказать, что Джиму сейчас хочется секса в таком виде, но иррациональная жажда насладиться слиянием бьёт в виски. Поддавшись вожделению, Джеймс желает, чтобы пальцы Освальда исследовали его везде: под яйцами, вокруг ануса, проникли внутрь. – Ты слишком быстро учишься, Освальд, – выдыхает Джим. Трудно доверять ему в чём-либо вообще, если задуматься как следует. Джеймс предпочитает не думать. Он всё-таки даёт Освальду тот темп, в котором он давно нуждается, и вылизывает его щёку, чувствуя, что он вот-вот кончит. Ждать долго не приходится, Освальд сам двигается в его руке и кончает. Его разгорячённый стон радует слух. Джим ожидает, что он долго пробудет в расслабленном забытьи, но нет. Освальд не открывает глаз, зато его рука обхватывает член Джеймса и дрочит быстрыми движениями, у самой головки, заставляя её тереться об ладонь. Желание накатывает так быстро, что Джим непроизвольно задерживает дыхание, изливаясь в руку Освальда своей спермой. После он зарывается носом куда-то в ворот рубашки Освальда, а тот опускает голову, прижимаясь к его лбу подбородком. – Хорошо, что ты спас хотя бы галстук, – говорит Освальд. – Переоденься. Вот-вот привезут пиццу. Господи, он совсем забыл о ней. Освальд спокойно вытирает руку об его рубашку, Джиму остаётся только вздохнуть. – Всё это пойдёт в химчистку, не переживай. – Переживать за одежду – это по твоей части, – шутит Джеймс. – Иди уже. Звонок от курьера застаёт его в процессе, приходится ускориться и лететь на выход. В лифте Джим приглаживает волосы и пытается выглядеть более естественно. И вот, пицца у него, можно выдохнуть. Освальд нарезает себе салат, сидя за столом. И как ему хватило времени? Джеймсу кажется, что и трёх минут не прошло, как он вышел отсюда. Но Освальд успел натянуть один из домашних комплектов и вымыть овощи. Джим ставит коробку с пиццей на стол и косится на нож в руке Освальда, которым тот тихо стучит по разделочной доске. Наконец, позволив себе раствориться в неге после полученного удовольствия, Джеймс наблюдает за Освальдом, не мысля абсолютно ни о чём. В такие моменты он особенно остро ощущает, сколь многое в этих отношениях зависит от щедрости человека напротив.