Есть работа, есть личное. Есть Освальд

В суде Джим чувствует себя, как на иголках. Когда в противоборствующих сторонах находятся твой любовник и мать твоего ребёнка, то поневоле занервничаешь. Джеймсу казалось, что суд будет сплошной фикцией, так как Освальд спокойно купит и судью, и адвоката, и обвинителя – кого угодно. Но, как ни странно, всё совсем наоборот. Барбара светится от самодовольства, а Освальд непривычно молчалив. Обилие юридических терминов заставляет откровенно скучать. Джим сразу вспоминает учебную пору и старается не зевать. Он здесь – всего лишь слушатель. Длинные занудные объяснения однозначно указывают на то, что здание Освальда стоит на земле Барбары. Выслушав все обвинения, он произносит: – Насколько я понимаю, суд может обязать меня привести существующее здание к допустимым параметрам, то есть, перестроить в соответствии с границами моего земельного участка. И я готов этим заняться. Я снесу это здание. Барбара тут же возражает: – Я сама могу распорядиться той частью здания, которая стоит на моей земле. Судья Уайт прерывает её: – Мистер Кобблпот имеет право вынести имущество из своего здания, а также забрать стройматериалы, оставшиеся от сноса, для последующего использования. Срок, в течение которого должен будет осуществлён снос, установит суд. Лицо Барбары искажает недовольная гримаса. Джим догадывается, что она совершенно не заинтересована в сносе. Ей действительно нужен именно доступ к этой части сооружения. – У меня есть для мисс Кин предложение, – говорит Освальд. Кажется, он нащупал её слабое место и готов атаковать. – Можете его озвучить, – разрешает судья Уайт. – Я не боюсь решения о сносе, и это будет дорого мне стоить, но снос я произведу. Своими силами, конечно же, – его острый взгляд чуть смягчается: – Но также имеется некоторое обстоятельство, которое, возможно сумеет заинтересовать. – Какое обстоятельство? – Барбара ведёт себя осторожно. Они оба как два хищника, кружащих вокруг друг друга. – Я обладаю несколькими земельными участками по этой береговой линии. Это, без лишнего хвастовства, обширные и выгодные территории. – Мне известны твои владения в том районе. – Отлично. Я рассматриваю этот комплекс целиком. Он полезен для меня именно в том виде, в котором существует сейчас. И если его конфигурация не изменится, то через пятнадцать лет вступит в силу моё завещание, касающееся всех земельных участков и сооружений по берегу. Если к тому времени я буду жив, то все эти земли перейдут к Джеймсу Уортингтону Гордону. Если я буду мёртв – пойдут с молотка по кускам на аукционе благотворительного фонда. Джим Гордон ушам своим не верит. Освальд тем временем продолжает: – Естественно, при перестройке спорного здания я, скорее всего, изменю завещание. Наступает тишина. Барбара обдумывает услышанное. Освальд ничем не показывает своего превосходства, хотя в обыкновенное время демонстрация владения ситуацией для него в порядке вещей. Возможно, он сдерживается, так как дело касается Барбары. Даже наряд Освальда сегодня как никогда близок к нормальности. – Мисс Кин? – торопит судья. – Думаю, мы перенесём заседание. Нужно рассмотреть тщательнее новые факты. На этом заседание завершилось. Выйдя из зала суда, Барбара подходит к Освальду и прямо спрашивает: – Чего ты хочешь? – Чтобы всё было как раньше, конечно же. Мне интересно отсутствие каких-либо притязаний на спорную часть здания. – И тогда через пятнадцать лет всё это будет принадлежать Джиму? – О, да. Даю слово. – Если тебя не прибьют раньше. – Страховка для того, чтобы не было соблазна избавиться от меня. Барбара не выдаёт своих эмоций и говорит: – Я свяжусь с тобой. Бросив оценивающий взгляд на Гордона, она уверенным шагом покидает коридор. Освальд вздыхает где-то рядом. – Когда ты собирался поставить меня в известность? – интересуется Джим. – Уже поставил, если ты не заметил. – Это не упрёк. Коснувшись пальцами лба, будто у него заболела голова, Освальд произнёс: – Поехали домой. Странно, но он не пытается возразить, когда Джим садится с ним в одно такси. До дома доезжают молча, Джеймс изредка посматривает на Освальда. Измождённо дохромав до лифта, Освальд запускает его и с облегчением прислоняется к стенке. Джим не совсем понимает, что же так выбило его из колеи, но пытается строить догадки: собственная недальновидность со зданием на чужой земле? Барбара? Необходимость откупиться такой значительной ценой, хоть и через много лет? Когда они входят в квартиру, Джим любопытствует: – Надеюсь, это никак не затрагивает будущее Мартина? Это не должно было быть его наследством? – Нет, я не оставлю ему недвижимости в Готэме. Не хочу, чтобы он возвращался сюда. Но если Барбара решится на снос – это хренова туча уплывших денег для меня. Освальд не торопится переодеваться. Он проходит вглубь комнаты, к окнам. Смотрит на Готэм. – Ты хочешь, чтобы она передумала ценой того, что ты отдашь всё это мне, а я – отец Бабс? – Это гнусно – использовать ребёнка, но это место – очень жирный кусок, Джим. – Я тебя ни в чём не обвиняю. Почему не объяснил раньше? – Никогда ни перед кем не объяснялся. – Ладно, я понял. И не три глаз, потом намучаешься. Давай я сделаю тебе чай? Освальд ворчит: – Лучше вина, пожалуй. Вина так вина. Джим находит хрустальный кубок, который выглядит гораздо крепче, чем тонкое стекло, – на всякий случай – и пытается выбрать вино из того, что имеется. В итоге, берёт первое попавшееся красное. Это бар Пингвина, и он не может хранить здесь дрянь. Так или иначе, каждая из этих бутылок должна содержать что-то приемлемое. Наполнив кубок, он относит его Освальду. – Таблетку от головной боли? – спрашивает он. – И так пройдёт. – Давай я помогу тебе переодеться. Освальд ничего не говорит, но он бы возразил, будь что не так. Поэтому Джим аккуратно расстёгивает пуговицы пиджака. Пригубив вино и дав снять с себя пиджак, предварительно отставив бокал на столик, Освальд признаётся: – Я солгал Барбаре насчёт завещания. Джим улыбается уголком рта. Конечно, он солгал. Иначе и быть не могло. Расправившись с пиджаком, Джим развязывает галстук, а затем берётся за запонки, вынуждая Освальда перекладывать кубок, который он уже взял обратно со стола, из одной руки в другую. – В той части, – продолжает Освальд, – где говорится про аукцион благотворительного фонда. Ты считаешь, что я способен вот так легко отдать свою недвижимость с молотка, да ещё и на благотворительность? – Ты способен на что угодно. Даже на это. После недолгих размышлений, Освальд отвечает: – Если только чтобы кому-то насолить. Но в здравом уме – никогда. Моя небольшая ложь заключалась в том, что в случае моей смерти весь этот береговой комплекс всё равно отойдёт тебе. И никаких пятнадцати лет ждать не придётся, если меня завтра прирежут где-нибудь… К примеру, прямо здесь. Встретившись с ним ненадолго глазами, Джим вздыхает и складывает запонки на столик. Начинает расстёгивать пуговицы жилета, будь он неладен. – Не знаю, правда, что ты будешь со всем этим добром делать, – вдруг усмехается Освальд. – Передашь Барбаре. Или выставишь на торги, а деньги раздашь нуждающимся, что-то такое. Уж ты-то на это способен. Джим думает о том, что в случае смерти Освальда, он никогда не продаст и не отдаст всё это. Это будет его наследием. И когда-нибудь достанется Бабс. Освальд позволяет снять с себя жилет. – Я понимаю, что нападки Барбары спутали тебе карты. Пришлось выкручиваться. – Это тоже, – соглашается Освальд. – Но теперь мне всё это кажется не такой уж плохой затеей. Мартину я завещаю все остатки по своим счетам. Бабс завещаю бриллианты и золото. А тебе – Готэм. Если быть точнее, то небольшую принадлежащую мне часть. В конце концов, именно он нас объединил. Расстегнув за время его монолога рубашку, Джим сознаётся: – Я бы предпочёл, чтобы ты жил долго, крайне долго, и владел всем этим барахлом сам. Потому что он понятия не имеет, что будет делать в случае кончины Освальда. Раньше такое и в голову не могло прийти, но теперь, когда он сам говорит об этом, до Джима доходит вся проза их настоящей жизни. «Убить Пингвина». Смехотворно, разве может случиться так, что Освальда кто-то убьёт? Джим совсем не замечает, что, задумавшись, стоит перед Освальдом, как истукан, а тот давно осушил свой кубок. – Джим? – слышит он и поднимает голову. – Да? – Наполнишь? – Освальд вкладывает ему в руку тяжёлый кубок, помогая сомкнуть на нём руку, нажимая пальцами поверх пальцев Джеймса. И смотрит при этом прямо в глаза. Освальд любое взаимодействие мог сделать глубоко личным, запоминающимся, сокровенным. Так и сейчас: его взгляд, его руки – всё кричит о близости и единении. – Конечно, – отвечает Джим и забирает кубок. Что ж, пока он отойдёт, у Освальда будет возможность сходить и переодеться. Джеймс часто ощущает желание оградить его от всего: от усталости, от гнева, от самого себя. Он находит второй кубок, наполняет оба вином и возвращается, ожидая не застать Освальда на прежнем месте. Но тот полулежит на диване, раскинув руки. Расстёгнутая рубашка распахнута на его груди, обнажая светлую кожу. – Спасибо, – Освальд принимает кубок. – Что-то не так? – пытается разобраться в его настроении Джим. – Не каждый день расписываюсь в собственной щедрости. Непомерных размеров. – Я не представляю, о каких деньгах идёт речь, но даже если всё так серьёзно, то что мешает мне отказаться от твоих владений через пятнадцать лет? Или переуступить их тебе обратно, чтобы все обещания были исполнены. – Если Барбара вообще согласится, – уточняет Освальд. – Будем надеяться, что она согласится, ведь так? И ты ничего не потеряешь. Отпив из кубка, Освальд говорит: – Я проявляю слабость, уступая ей. Мне нужно как минимум перепроверить всё своё имущество на законность и неприступность. Но потом она найдёт что-нибудь ещё. Для неё это принципиально. Она же считает себя королевой Готэма. Джим еле сдерживает усмешку, но, Освальд всё равно её замечает. И улыбается в ответ так очаровательно, как умеет один он. – У Готэма есть только король, – для Джима так точно. – Мне бы не хотелось, чтобы она конкурировала с тобой. – Ерунда. Кроме неё, как ты уже знаешь, и так претендентов куча. Он с изяществом поводит рукой с бокалом из стороны в сторону. Вино переливается опасно близко к краю кубка. – Если ты прольёшь вино на рубашку, то ни одна химчистка не поможет, – замечает Джим. – Тогда помоги мне её снять. Освальд приподнимается, и Джим избавляет его от рубашки. Ему приходится отойти, чтобы расправить её и накинуть на спинку кресла. Когда он возвращается и садится на прежнее место, то Освальд непринуждённо вытягивает свои ноги, складывая их на его колени. Кажется, до Джима доходит, в чём дело. Он расстёгивает брюки Освальда, избавляя его от излишков одежды. Приходится снова вставать и раскладывать снятое по всем поверхностям. На диване он откидывается на спинку, прикрывая глаза, чтобы не коситься на Освальда, который лежит перпендикулярно ему в одном лишь белье. А затем чувствует на своих коленях его ноги, снова. Накрыв их своими руками, Джим бездумно водит от колена до ступни сначала по одной ноге, затем по другой, потом добирается до самых пальцев, основательно ощупывает каждый из них. Есть что-то невероятно успокаивающее в этом. Освальд требовательно приподнимает ногу, когда Джим останавливается, чересчур увязнув в думах о чём-то далёком и незначительном. Но потом вновь находит подушечками пальцев старые шрамы и очерчивает их узоры. Джеймс видел Освальда настолько обнажённым всего несколько раз, и тем более не днём, но открывать глаза и переводить всё в откровенное разглядывание не хочется. Лучше так: будто в сонном бреду, в ожившей фантазии. Он перемещает руку Освальду на колено, кружит по коже, останавливаясь на отметине, в которой виноват сам. Не так много воды утекло с тех пор, но Джим уже не ответит сам себе на вопрос, почему он тогда не смог найти иного выхода. – Не самая лучшая глава в наших отношениях, – замечает Освальд. И Джим понимает: он не смог бы выдержать его взгляда сейчас. – А какая самая лучшая? – Та, в которой ты не тычешь в меня пистолетом, конечно же. Он надеется, что ему никогда больше и не придётся. Но это Готэм. А это – Освальд Кобблпот. Освальд убирает с Джима ноги и садится рядом. Вскоре Джим чувствует, как его рука поворачивает лицо Джима к себе. Чувствует прикосновение его губ. После поцелуя Джим всё-таки размыкает веки и видит в глазах Освальда голод. Который может быть наигранным, но если и так, значит, Освальд так решил. И Джиму стоит принимать правила его игры. – Мне кое-что нужно от тебя, Джим. О, этот вкрадчивый тон знаком ему. Дрожь пробегает где-то над позвонками. Что на этот раз? Убить кого-то? Впрочем, Гордон давно переступил все запретные линии и потерял совесть и честь ради этой невозможной связи. Грязью больше, грязью меньше – он далеко не тот человек, каким приехал сюда. – Что угодно, Освальд, – отвечает он. Такова его безусловная любовь, и Джим хочет, чтобы Освальд знал это. По искорке любопытства в глазах напротив Джим понимает, что сообщение достигло адресата. Освальд никогда не упустит возможности. Когда-нибудь он обязательно воспользуется его опрометчивостью. Он моргает – и вот в его глазах уже разливается тепло. Освальд дарит ему трепетную ласку своими невесомыми прикосновениями, и Джиму становится не иллюзорно страшно за ту цену, что он попросит. – Что угодно? – проникновенно переспрашивает Освальд, чтобы закрепить их уговор. Пути назад нет. Сложно отказать тому, от кого до сих пор сбивается дыхание. – Как я и сказал. Так что тебе нужно? Освальд внимательно разглядывает его лицо, читает, как открытую книгу. Джим старается не выглядеть испуганно, а только решительно готовым на всё. Разглядев что-то в нём и удовлетворённо кивнув, Освальд обхватывает его лицо своими ладонями и смотрит глаза в глаза. – Мне нужно твоё доверие. Всего-то? Видимо, брови выдают его изумление, и Освальд бурчит, не разделяя его облегчения: – Я серьёзно. В последнее время между нами мало настоящих разногласий, и мы стали забывать, каково это. Реальность не будет к нам так великодушна всегда. Сегодня Барбара заставляет меня принимать не совсем разумные решения, завтра кто-то другой. Я не могу рассказывать тебе всё. Говорить о своих стратегиях и манипуляциях. Но я хочу, чтобы ты доверял мне, даже если тебе кажется, что что-то не так. Возможно, когда-нибудь это спасёт твою жизнь. – Ты заботишься о себе или обо мне? – Джим улыбается. Освальд корчит снисходительную мину: – О себе, конечно, чтобы ты не влез в мои превосходные схемы ненароком и не испортил всё, – шутливость тут же слетает с него, и он продолжает: – Я понимаю, что тебе сложно будет не бежать сломя голову по первым подозрениям куда придётся, просто помни, что я на твоей стороне. Уж это-то обещать нетрудно. – Буду верить во всё, что ты скажешь. Освальд кисло улыбается: – Пообещай, что хотя бы будешь пытаться. – Обещаю. Джим не совсем понимает суть и торжественность данного слова, но если для Освальда это важно, то нет никаких проблем с тем, чтобы убедить его в своём доверии. Ясные глаза, наконец, светятся спокойствием, руки с лица Джима сползают ему на плечи, а затем Освальд касается его губ и целует так пронзительно и страстно, видимо, награждая за лояльность и данное ему обещание. И когда только научился… Джим чувствует себя таким неопытным. Но наверняка тому виной то, что он до сих пор одет, а Освальд своей практически полной наготой действует на нервы. Несмотря на весь свой долгий путь к выдержке рядом с ним, это всё ещё подобно пытке. Освальд текучим движением схлынул с него и теперь стоит перед ним с хитрой усмешкой на губах. – Встань, – говорит он, и Джим подчиняется без лишних слов. Парой движений рук Освальд ослабляет его галстук. – Пойдём? – будто спрашивает он, но на самом деле это не что иное, как приказ. Джим следует за ним в спальню, где Освальд замирает у постели и оборачивается на него через плечо. – Ты всё ещё одет, – замечает он. Щедрый, как никогда. Джим быстро разделывается со своей одеждой, затем прислоняется к всё ещё стоящему перед ним Освальду кожа к коже, притягивая к себе и собираясь избавить уже от белья. Освальд позволяет это и после усаживается на постель. Джим шумно вздыхает, аккуратно укладывая его на спину, отчего тот сразу едко интересуется: – Что не так? – Ничего. Иногда боюсь сломать тебя своим напором. Освальд фыркает так громко, что это явно грозит чем-то ещё. Так и есть. Позже, когда Джим, считай, полностью растворён в ласках, его плечо пронзает резкая боль, и он негромко вскрикивает от неожиданности. Освальд, до того с силой укусивший его, теперь смотрит выжидающе. Джим припоминает: он хотел оставить на нём свои шрамы. Сегодня отрезвляющий укус, завтра – нож, кто знает? Синяк будет отменный, это уж точно. Но такое проявление истинных эмоций – тоже акт доверия. Поэтому Джим ненасытно тянет Освальда на себя и шепчет ему на ухо: – Люблю тебя, – на что слышит довольный выдох. С этим укусом Джим чувствует себя моложе, возвращается в самое начало, словно и не прошло всех этих лет. Он признаётся сам себе, что ему больше нравится острота, чем размеренность и спокойствие. И Пингвин для него роднее тот, об которого можно порезаться. Эти откровения так распирают, что Джиму хочется быстрее слиться, объединиться в одном движении. Он находит смазку, смазывает себя и щедро скользит ей по члену Освальда. – Почему? – Освальд наблюдает за его суетой с расслабленной ленцой. – Почему что? Джим нависает над ним, начиная насаживаться на член. – Почему ты продолжаешь делать это так? Я ведь знаю, что тебе хочется, чтобы я раздвинул перед тобой ноги и позволил себя трахнуть. И я сказал своё «да». Что тебя останавливает? – Бессмысленность спешки? Он опускается на Освальда полностью и с удовольствием отмечает, как тот прикрывает глаза. Джим считает, что Освальд не понимает, – пока не понимает – что Джим уже добился своего. Он обосновался в жизни Освальда, в его доме, в его постели. Даже в его голове. Мерными покачиваниями тела он заставляет Освальда окончательно забыться, лишь изредка тот царапает его ногтями чуть выше колена, призывая не останавливаться. Дрогнув от резкой телефонной трели, Джим открывает глаза, фокусируясь на раздражённом лице Освальда. Он с неохотой достаёт мобильник откуда-то из-под подушки, смотрит на номер звонящего и всё-таки принимает вызов. Приложив телефон к уху, он произносит: – Быстро. И слушает, параллельно царапнув Джима, намекая: «Продолжай». Есть какой-то особый кайф в том, чтобы следить за тем, как он прикусывает себе губу, слушая собеседника и одновременно подаваясь вверх, глубже в Джима. Поглядывает искоса так порочно. – Приеду через пару часов, – заканчивает он разговор и небрежно отбрасывает мобильник. Погрузившись на некоторое время в негу от медленных и глубоких движений Джима, Освальд спрашивает: – Так на чём мы остановились? Да, ты не спешишь, точно. Но знаешь, даже если мне пустят пулю в сердце, я и то успею попереживать насчёт того, что ты так и не получил желаемого. – Если кто-то выстрелит тебе в сердце, то последнее, что будет меня волновать, – это факт наличия моего члена в тебе когда-нибудь. – Отомстишь за меня? – томно смеётся под ним Освальд. Джим задумывается, что трудно, так трудно в его положении. Особенно, когда Освальд касается подушечкой пальца выступившей смазки на его члене и затем убирает руку, вытягивая за ней смазку длинной блестящей нитью. Ответ так прост и печален, Джим, несомненно, будет мстить. И не как полицейский. Он до сих пор вспоминает временами, как думал о том, что убьёт Табиту. Тогда ему повезло. – Отомщу, – признаёт он. Наверняка Освальду это будет приятно. Но тот говорит монотонно: – Отомстишь и забудешь. Обо мне, обо всём. Хорошо? У тебя есть дочь. Это не те разговоры, которые стоило бы вести в постели. Они оба опьянены друг другом, и их умы затуманены происходящим. Освальд хлопает рукой по постели рядом с собой, и Джим послушно слезает с его члена и укладывается рядом на спину. – Не забуду, – не соглашается Джим, глядя в его глаза, когда Освальд нависает над ним и входит в него по самые яйца так сладко и полно. – Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что ты забудешь, – журит его Освальд, целуя в шею. – А ты бы забыл? – спрашивает Джим. За что тут же получает укус, туда же, но уже не такой сильный. Учитывая, как болит плечо с того раза, этого более чем достаточно. – Хоть раз забывал? Джим смеётся: – Я понял, понял… Хватит быть таким нежным. Он наслаждается его движениями в себе, касаниями его рук. Рассуждает о том, что если бы их секс был похож на все его предыдущие: быстро взять, а затем остыть, то он ни черта бы не понял. Зато сейчас… Он рад тому, что отдал Освальду бразды правления и в этом. Его предложения всё-таки заполучить его не дают эффекта спускового крючка: Джеймс думает только, что может быть, когда-нибудь. Когда Освальд кончает, Джим испытывает небывалое удовольствие. А затем Освальд берёт своей рукой его член и в пару движений заставляет разрядиться. – Собираешься смыться после такого? – хрипит Джим, обнимая разлёгшегося на нём Освальда. – Есть кое-какие дела, – отзывается тот весьма не воодушевлённо. – Нужно сказать Барбаре, чтобы ещё покопала под тебя. Твоя щедрость сегодня не знает границ. Укус, но не болезненный, а предупреждающий. – Всегда думал, что ты сведёшь всё к постели, и на этом наши отношения постепенно угаснут, учитывая мой темперамент. – Я и свёл. Но пока рано говорить об угасании. Освальд, положив голову ему на плечо, лежит так мирно, будто уснул. Но нет, вскоре он встаёт с недовольной миной на лице и уходит в душ. А вот Джим действительно засыпает незаметно для себя. И когда он открывает глаза, за окном темно, а Освальда в квартире давно нет. Приняв душ, Джим чувствует, что взбодрился, и ищет что-нибудь перекусить. После близости всякий раз так отчётливо ощущается одиночество. Спасает только то, что здесь, в этом доме, Освальд всюду в мелочах: о нём рассказывают цвета интерьера, тарелки, даже набор продуктов в холодильнике. Не говоря уже о запасах алкоголя. Джим задумывается о том, что никогда не видел его хоть немного более пьяным, чем можно было бы оказаться с таким количеством бутылок под рукой. Возможно, когда-нибудь он позволит себе быть расслабленным рядом с ним? Почему-то Джиму кажется, что Освальд если и может быть полностью открытым и беспечным, то только наедине с самим собой. Таково бремя королей.