Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Барбара совершенно неожиданно заглядывает к ним через пару недель вечером. Джим не успел снять рабочий костюм, как звонок мобильного прерывает все его планы. – Я внизу с Бабс, вызови лифт. – Ты, как обычно, думаешь, что предупреждать о своём приходе – это для слабаков? – Я ненадолго, не бойся. Короткие гудки. – Освальд, у нас гости. Барбара. Услышав хмыканье в ответ, Джим идёт в холл и нажимает кнопку лифта. Вскоре он привозит Барбару с дочерью к ним. Не слишком удобно, но больше Джим ей ключ от лифта не даст. – Кто это здесь? – берёт он дочку на руки, не особо интересуясь, зачем вообще Барбара пришла. Возможно только затем, чтобы оставить Барбару-младшую с ним на пару часов. Они проходят из холла в квартиру, где их встречает Освальд в одном из своих расшитых халатов. – Добрый вечер, Барбара, – ровно говорит он. – Добрый, – беспечно отвечает она. – Пойду, покажу Бабс, какие у неё тут есть новые игрушки. – Нет, нет и нет. Пускай Джим покажет. А нам с тобой нужно поболтать. О делах. Джим замечает: – Ничего не мешает вам пройти и сесть в кресла, а мы с Барбарой будем рядом. С молчаливого согласия все они проходят в гостиную, опускаются в кресла у столика. – Кофе? – спрашивает Джим у Барбары. – Мартини? – Нет, спасибо, – но взгляд её добродушен. – Дел на пять минут. Я забрала иск, Освальд. Твоя взяла. Тот лаконично замечает: – Очень щедро с твоей стороны. – Ты дал мне слово. И ты выполнишь его, – настаивает она. – Несомненно, – произносит он. – Можешь не волноваться на этот счёт. – Даже если ты и Джеймс к тому времени… – она смотрит на Освальда выразительно. Он едва заметно поджимает губы. – Если я буду по какой-то причине зол на Джима, то я всегда могу выполнить обещанное, переписав всё на Барбару-младшую, разве нет? Барбара с облегчением выдыхает: – Рада слышать. Не хотелось бы всё это время сидеть, как на иголках, молясь, чтобы Джим ничего не учудил и ничем не обидел тебя. – В любом случае, если ты снова пойдёшь в суд, ты выиграешь дело. – Ты прекрасно знаешь, что если ты исполнишь решение суда, никакой выгоды от этого я не получу. Разве что крошечное удовлетворение от того, что утёрла тебе нос. Губы Освальда растягиваются в лукавую улыбку, а глаза горят ярким огнём. – Ещё я думаю о том, – продолжает она, – что ты, с твоей дальновидностью, не стал бы разбрасываться такими ценными активами, тем более, кто знает, что будет через пятнадцать лет? Хотя бы из этих соображений следует подождать и увидеть, с какой неохотой ты будешь их мне уступать. Победа сейчас обернётся горьким поражением потом. – Слово есть слово. К Освальду подходит Барбара-младшая и показывает ему кролика, который хохочет, если на него нажать. – Да, милая, – говорит он ей, помогая нажать в нужное место. – Иногда приходится надавить, чтобы кто-то выдал нужную тебе реакцию… Барбара вдруг рассуждает: – Ты стал таким домоседом, надо же. Боюсь, скоро не захочешь влезать в разборки, ведь для этого придётся выбираться из-под тёплого пледа. – Я бы и не выбирался, не будь это столь необходимо порой. Насилие для меня не самоцель, а средство достижения результата. – Ну, да. Ты умеешь сначала поулыбаться в лицо, а затем вогнать в спину нож. И мне не нравится, что сейчас ты мне улыбаешься! – Не бойся, – с хрипотцой отвечает Освальд. – Мы же старые друзья, не будем юлить друг перед другом. – Не буду говорить таких громких слов. Барбара, ты готова идти домой? Барбара-младшая поворачивает голову, а затем показывает маме кролика-хохотуна. – Можешь взять его с собой, – подбадривает Освальд. – Он твой. – Она точно сведёт меня им с ума, – со вздохом жалуется Барбара. – Но я вижу, что без него теперь никак. Она встаёт с кресла, и Джим, до того сидевший на полу рядом с игрушками дочери, тоже поднимается и берёт Бабс на руки. Та крепко сжимает кролика, не выпуская его из рук. Они идут к выходу, Освальд тоже провожает их. В последний момент Барбара оборачивается и говорит: – Кстати, бывшую мыловарню в Нэрроуз мне не продали. Мне и не ответили толком, кому она сейчас на самом деле принадлежит. Подставное лицо на подставное лицо, до правды я так и не докопалась. Освальд явно еле сдерживает рвущееся из него торжество. – Это за кролика, – уточняет Барбара. – Всем пока! В следующий раз всё-таки извещу о своём прибытии. После её ухода Джим собирает игрушки дочери в ящик, а затем спрашивает Освальда, вернувшегося в кресло: – Не отмечаешь? Шампанское и всё такое. Освальд скромно улыбается: – Всё это – поражение, а не победа. Менее болезненное поражение, чем могло бы быть, и всё же. К тому же, Эд говорил, что злорадство никогда не было моей лучшей чертой. Джеймс старается не замечать пассаж о Нигме. – Ты лишил Барбару желаемого и нагрел её с этой мыловарней. – Не лишил, а отсрочил получение приза на пятнадцать лет. А мыловарня… Люди Нэрроуз никогда не отдадут своё людям из других районов. В аренду, и то не факт. – Даже тебе? – Особенно мне. У Джима снова звонит телефон: Харви. По всей видимости, выходные заканчиваются прямо сейчас. – Надеюсь, ты уже выспался и выпил свой капучино, – бодро звучит из трубки. И всё начинается заново. «Убить Пингвина». Череда бессмысленных подрывов, убийств, поджогов. Выходные смешались с буднями, ночи с днями. Спустя несколько недель бесконечных погонь и расследований, не дающих результата, Джим осознаёт, что он устал. Он не понимает, что нужно этой банде с Крылом, если это вообще всё их рук дело. Не понимает, какое отношение ко всему этому имеет Пингвин – ведь нападают пока что не на него. Джим снова чувствует досадную беспомощность. Хотя раньше он мог резво бегать по делам полиции семь дней в неделю без особых кризисов. Он что-то упускает и не знает, что именно. Освальд с пониманием относится к его измотанности и задёрганности. Его ясный взгляд успокаивает, когда у Джима есть силы посмотреть ему в глаза. Обыкновенно их нет. Он засыпает, не успев коснуться головой подушки. Спустя некоторое время и Освальд становится угрюмым, постоянно висит на телефоне, нередко отсутствует. Видимо, происходящее теперь цепляет и его. Все события смешиваются в долгий мелькающий карнавал, успевая перемежаться зваными ужинами, на которых Джим изрядно нервничает о том, что не помогает Харви. На плаву удерживает только тепло Освальда рядом по ночам. Однажды Гордон просыпается от шума дождя за окном и долго не может уснуть. Но потом Освальд закидывает на него руку, и Джим отвлекается на него. Радуется тому, что он здесь, с ним. Ощущает неподдельную радость и засыпает в умиротворении. Следующий вечер толстосумов даже Ли зевает, не стесняясь, и глядит на Джима так пронзительно. – Прости, – шепчет он ей. – Это невыносимо, я знаю. Она прикрывает глаза, показывая, что вынесет этот раунд. Джим всегда знал, что она сильная. Сильнее, чем он сам. После того, как пытка закончилась, и он усадил Ли в такси, он звонит Харви. Хоть и понимает, что сейчас одет неподобающе для очередных полевых расследований, но в управлении у него есть запасной костюм. Целая жизнь, а не работа. – Иди домой, Джим, – гонит его Харви. – Я сожрал целую гору китайской лапши и сплю прямо здесь, в кресле, и мне насрать. Если случится что-то ещё, меня понесут к месту событий на носилках. Но не факт, что смогут разбудить. Кто он такой, чтобы не послушать Буллока? Он едет в такси и думает, что на улицах так темно, настоящее раздолье для любителей тёмных дел. Тёмный город – тёмные дела. Джим чуть не вышел из такси, но вовремя заметил чёрную громадину Пингвиньего эскорта и самого Освальда рядом. Не одного. Какой-то высокий светловолосый крепкий парень внимательно слушает то, что говорит ему Пингвин. Чуть ссутулившись, будто такая поза лучше выразит его подчинение боссу. Кто он такой? Джим видит его впервые. Пришлось дождаться, пока, наконец, он не сел в машину и не убрался восвояси. После Освальд вошёл в дом. Джим покидает такси и тоже входит внутрь. Оказывается, Освальд ждёт его в лифте. – Ты сегодня рано, – произносит он. И смотрит так благосклонно. – Харви сам спит на посту, поэтому меня отправил домой. Когда двери лифта закрываются, Освальд внезапно оказывается рядом и выдыхает Джиму прямо в губы: – Замечательно, потому что мне нужен хоть один спокойный вечер, где ты щёлкаешь пультом телевизора под боком. Его лёгкий приветственный поцелуй возвращает к реальности. Джим против своей воли вспоминает об этом детине, на которого Освальд взирал снизу вверх. – Кто это был? – Джейкоб. – Джейкоб? Двери лифта открываются, и они идут в квартиру. – Бутчезаменитель. Или Гейбозаменитель. Как тебе угодно. – И давно он у тебя? – Ты совсем заработался? – заинтересованный взгляд. – Я же при тебе говорю с ним почти каждый день. Уже пару месяцев как поднялся из принеси-подай в личного принеси-подай. Да, Джим что-то такое припоминает. – Он местный? Впервые его вижу. – Из пригорода. Тоже хочет быть кем-то, а не паршивым никем. Как я когда-то. Это прозвучит нелепо, но Джим не может сдержать рвущуюся наружу честность: – Мне он неприятен. Освальд оживляется ещё больше: – Тебе неприятны мои бандиты? Какой сюрприз. Он закрывает входную дверь на два замка и убирает трость в подставку для зонтов. Джим размышляет над его словами, а затем не соглашается: – Нет, конкретно он. Он… Высокий. – У тебя с этим какие-то проблемы? – откровенно потешается над ним Освальд и уходит переодеваться, не дождавшись ответа. Джим пользуется образовавшимся свободным временем, чтобы тоже избавиться от порядком надоевшего костюма, попутно думая о словах Освальда. Ему что, правда, не нравятся все высокие люди? Вроде бы нет. Он работал с Нигмой безо всяких проблем до определённого момента, и это никак не было связано с ростом. Альфред Пенниуорт тоже выше него. Что не так? Джим ещё раз мысленно проматывает сцену перед домом. Он и не помнит толком, как выглядит этот самый Джейкоб. Зато помнит, – о, да – как на него смотрел Освальд. Снизу вверх, ниже на целую голову. Но, кажется, он смотрит так на всех, разве нет? Даже на самого Джима, хотя разница в росте у них ничтожная. Потом до него начинает доходить: этот Джейкоб, он наклонялся к нему. И получалось, будто Освальд глядит на него снизу, а тот стремится быть с ним на одном уровне. Именно эта направленность друг к другу, какое-то видимое притяжение – вот что так напрягло Джима. Забавно, но это самая обыкновенная ревность. И хоть абсурдность её не обсуждается, Джима снедает жуткое желание прямо сейчас получить Освальда в свои объятья и убедиться… Не в любви, конечно, Освальд никогда не говорил про любовь. Но хотя бы в лояльности. Почувствовать его собственнические замашки. Он как раз облачился в один из самых удобных халатов (Джим ещё не готов признать, что у него появились любимые халаты, но удобные – вполне), когда Освальд вошёл в спальню. Джим задерживает на нём взгляд, пытаясь абстрагироваться от событий последних недель, от работы, от всего в этом мире. Хочет погрузиться в созерцание с чистым разумом. И ему это удаётся. Он видит Освальда всё таким же удивительным и неземным, каким разглядел когда-то. Поражается тому, как Освальд умеет распознавать его настроение и не задавать никаких лишних вопросов, позволяя Джиму поразмыслить, утопнув в собственных дебрях сознания. – Обнимешь меня? – неуверенно спрашивает Джим. Столько лет прошло, а он всё ещё не в состоянии предсказать, как поведёт себя Освальд. Тот улыбается, кривя уголок рта: – Это то, что я думаю? – Ревность, – подтверждает Джим. Освальд сокращает расстояние между ними парой шагов и вдруг сжимает Джима так крепко в своих объятиях, невыносимо крепко. – О, Джим, неужели ты считаешь, что я способен вот так взять и очароваться первым попавшимся человеком? – шепчет он ему на ухо. – И уж тем более хоть на секунду представить, как это: снова привыкать к кому-то, строить отношения? Джим ответно притягивает его ещё ближе к себе, проводит рукой вверх по спине, по позвонкам, вплоть до затылка, с удовольствием запускает пальцы в его волосы. – У тебя большое сердце, – говорит ему Джим. Это на самом деле так. Освальд умеет любить, умеет прощать и мириться с недостатками. Он продолжает: – Возможно, ты способен уместить в нём кого-то ещё. – Тогда могу парировать тем, что у тебя, видимо, рекордно большое сердце, – едко подмечает Освальд, щекоча своим дыханием его шею, но потом его голос смягчается: – Мой Джим Гордон. Если бы не это твоё сомнительное качество, то, вероятно, мы бы здесь сейчас не говорили друг с другом. Его вкрадчивые пальцы на спине Джима вызывают сладкую внутреннюю дрожь. – Не устал стоять? – спрашивает он Освальда. – Может, завалимся на постель, и я буду переключать каналы, пока тебя не стошнит? – Хороший план, – одобряет Освальд и ослабляет свои объятья. – Но вообще, твоя ревность меня взбодрила. Джим чувствует, как кожу на его шее ласково прикусывают. Он склоняется, чтобы поцеловать Освальда в щёку, а после подталкивает его к постели. Когда он укладывается, как ему удобно, Джим ложится рядом и обнимает его руками и ногами, устраивает свою голову ему на руку, через мгновение ощущая, как Освальд притягивает его к себе. Джиму хочется навсегда утонуть в этом взаимном единении, ценность которого всё ещё не может себе объяснить адекватными словами. И, хоть убей, ему не удаётся разгадать Освальда: о чём он думает, когда они лежат вот так? – Если тебе кажется, что я ещё хоть кого-то пущу в свою постель, то ты глубоко заблуждаешься. Щёлкает пульт, теперь на фоне еле заметно бормочет телевизор. Нелегко озвучивать свои соображения, но Джим отвечает: – Скорее, я думаю, что в постель затащат тебя. Твои улыбки и взгляды порой такие многообещающие. Никто и предположить не сможет, что твои симпатии могут быть сколь угодно глубоки, но платонически при этом. – Не причисляй меня к святым, – раздаётся над его головой с ехидцей. – Мне всего лишь нужно больше времени, чем обычному человеку. И вообще, мне хватило смелости доверить тебе свою жизнь, когда мы были едва знакомы, и я в этом не ошибся, так стоило ли мне переживать за своё бренное тело? – Судя по всему, твоё тело – последнее, о чём ты переживаешь. Этот шутливый разговор повторяет уже сотню раз сказанное до этого. Освальд одобрительно хмыкает. – Ты что, серьёзно боишься моей физической измены? Нет, это бессмысленно. Освальд не способен изменить в том смысле этого слова, который обычно в него вкладывается. Джим скорее поверит в то, что он переспит с кем-то из аналитического интереса или каких-то своих манипуляторных целей, но не затем чтобы испытать удовольствие. Поэтому он говорит: – Мне не нравится даже то, как ты можешь смотреть на других. – Ничего не могу поделать, это моя харизма. Джим меняет позу и теперь почти лежит на Освальде, расположив голову на своих же руках у него на груди. Освальд смотрит ему в глаза так спокойно и понимающе. – Не хочу, чтобы ты именно вот так на кого-то смотрел, – бубнит Джим. Губы Освальда растягиваются в улыбке. В этот момент он кажется таким далёким, чем-то зыбким, что не удержишь в руках. Океаном неопределённости. – Я так люблю тебя, Освальд, – признаётся Джим. В ответ на это Освальд через миг оказывается сверху, накрывая его губы своими, расписываясь в своей привязанности. Гордон отдаётся поцелуям, выгибаясь навстречу. Несмотря на усталость, он хочет почувствовать Освальда в себе. Он обхватывает его ногами и ощущает, что Освальд сегодня готов уделить ему своё внимание. Стягивая с него пижаму, Джим слышит: – Ты вообще собираешься дать мне отдохнуть или нет? – Нет, – лениво отзывается он. – Меня устраивает, когда ты напрягаешься. Освальд не был бы Освальдом, если бы не попытался продавить своё мнение ещё раз. Он перекидывает ногу через Джеймса и садится сверху, как делал когда-то давно. Ёрзает по члену Джима через ткань и говорит: – Напрягаться можно по-разному. Есть у меня один вариант, но, как ты сам понимаешь, бразды правления всё равно придётся передать тебе. Боже, Джим, пора перестать увиливать от неизбежного. – Мы же говорили об этом, – удивляется Джим. – Но, если разобраться в деталях, я не уверен, что смогу расслабиться и не думать о твоём дискомфорте. То, как мы уже занимаемся сексом, – идеально для меня. – Но я же могу рискнуть, разве нет? Или тебе снова нужны более решительные действия с моей стороны? Видимо, необходимо прояснить этот вопрос окончательно. – В следующий раз. Хорошо? Сегодня я весь твой. – Хорошо. Но больше ты не отвертишься. – Обещаю. Странно, но Джим действительно больше не хочет того, что ранее казалось ему обязательным для этих отношений. Мысль о том, чтобы трахнуть Освальда теперь вызывает недоумение – у них же и так всё в абсолютном порядке, разве нет? Джим понимает, что раньше ему нужны были доказательства того, что Освальд к нему неравнодушен, что Джим нужен ему. Сейчас же он знает, что Освальд одержим им точно так же, как сам он одержим Освальдом. И это знание освобождает его от сомнений. Получив требуемое обещание, Освальд слезает с него и теперь неспешно избавляет от одежды. Джеймса это устраивает более чем. – Очевидно, я заразил тебя безразличием к плотским утехам, – слышит он голос Освальда. Джим усмехается: – Я знаю, что ты пытаешься спровоцировать меня. – Уверен? – бархатисто тянет тот. Он ложится на левый бок и придвигается максимально близко, а после обхватывает своей рукой оба их члена. – Да, уверен. И знаешь… – приходится замолчать, потому что рука Освальда доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие. – Знаешь, я бы хотел, чтобы ты знал, что ты мне ничего не должен. Настоящее положение дел меня устраивает. – Возможно, тебе это покажется странным, – Освальд касается губами его лица между словами, – но мне бы хотелось равнозначности в этом вопросе. – Я не считаю себя обделённым, – Джим подставляет свои губы его прикосновениям. – Может, это я считаю себя обделённым? Сцеловывая его улыбку, Джим хочет воздать благодарность за их союз всему: Готэму, этой постели, своему упрямству и, конечно же, самолюбию Освальда. Наверное, всем этим разговорам не время и не место, но Джим не может и не хочет останавливать себя. – Столько лет я не понимал, почему именно ты. – И почему же? – спрашивает Освальд. Он чертовски чуткий, всегда даст возможность выговориться. – Я нуждался в понимании и принятии. И ты был первым, кто на самом деле принял меня таким, какой я есть. И доказал это бесчисленное количество раз. Даже когда это причиняло тебе боль, ты принимал меня. И не пытался изменить. Все остальные только и спрашивали, когда всё это закончится. Моя жажда справедливости, желание геройствовать и жертвовать собой во благо других. Ты же никогда не ставил мне это в укор. Не препятствовал. – Тогда это не любовь, а благодарность. Такая маленькая удовлетворённая потребность – и такой ошеломляющий результат. Джим возражает: – Одно не исключает другого. И сначала я не мог осознать эту благодарность. Ты – единственный, чьи слова находили во мне отклик. Но вот из-за чего ты меня терпишь, – он невесело смеётся, – это загадка для меня до сих пор. Привычка? Я необыкновенно плотно влез в твою жизнь? – Разве это не ты пощадил меня на пирсе? Разве не ты выполнял мои просьбы? Разве не ты был честным со мной? И разве не ты помог мне поквитаться с убийцей моей матери? Я тоже умею быть благодарным. – Настолько? – Джим ведёт рукой по его телу вниз, обхватывает рукой член, размазывает сочащуюся смазку. – И даже больше, – многообещающе произносит Освальд. А он умеет накалить обстановку. В этот раз Освальд заставляет его лечь на бок, а сам достаёт тюбик смазки, и Джеймс чувствует его неторопливые скользкие пальцы, касающиеся ануса. Джим вполне может обойтись и без обилия смазки или какой-либо подготовки, интересуясь больше самим процессом, чем прелюдией, но Освальд каждый раз заставляет его изменить своё мнение. Вот и сейчас, незаметно оказавшись в его власти, Джим подаётся навстречу руке, которая ласкает его член, и одновременно пытается насадиться на член, скользящий между ягодиц. Освальд дразнит его, ждёт, пока он окончательно размякнет. И только потом позволяет Джиму получить желаемое, но не даёт задавать свой темп. Нет, в этот раз он двигается медленно, явно сдерживая и себя, и Джеймса, когда тот слишком уж нетерпелив. Вскоре Джим понимает прелесть отсутствия спешки, он проваливается куда-то в себя, отдаваясь волнам удовольствия. Тепло, заполняющее его, пьянит. Пытаясь насытиться прикосновениями губ Освальда к своей спине, Джим испытывает неконтролируемую благодарность. Ему хочется сказать спасибо за всё: за эту близость, за эту нежность и за ощущение нужности, которое Освальд великодушно дарит ему. Вместо этого он кладёт свою руку ему на бедро и гладит, временами крепко сжимая его своими пальцами. Освальд кусает его за лопатку, сила укуса на грани, самую малость не доходит до настоящей боли, а оттого укус вызывает только наслаждение. Джиму нравится это присутствие Освальда всюду: в себе, под своей рукой, в переплетении ног. И эти будоражащие укусы лишь обостряют чувство связи. Оно настолько ошеломляющее, что глубже, наверное, будет только если Джим Гордон позволит сожрать себя целиком. Впервые всё происходит невообразимо долго и мучительно сладко. Джеймс абсолютно не помнит, когда же начал стонать от удовольствия, но так несравнимо легче, чем держать всё в себе. Когда-то Освальд доверился ему на пирсе, и теперь Джим отдавался ему полностью, расплачиваясь за этот дар той же монетой. Для Джеймса принципиально важно показать, что он готов быть беззащитным перед ним, что он вверяет себя в его руки всего без остатка. После очередного укуса Джим удовлетворённо мычит, на что Освальд говорит: – Громче, Джим. И постепенно ускоряется, скользя при этом рукой по члену Джеймса. А ему много и не надо, это слишком хорошо. На секунду Освальд тянется куда-то, чтобы в следующий миг положить рядом невесть откуда взявшееся полотенце. У Джима аж челюсти ноют – так он хочет кончить. Рука Освальда такая горячая. Джим не успевает понять, в какой момент начинает кончать, не сдерживая стона. – Кончи внутрь меня, – шепчет Джим после, не зная, зачем просит об этом. Какой-то эмоциональный порыв. В ответ он слышит полную возбуждения усмешку Освальда: – Хорошо. Я уже понял, что тебе сегодня нужно как можно больше доказательств того, что на этом месте можешь быть только ты, Джим Гордон. Размашисто натягивая Джима на свой член, Освальд дышит всё тяжелее и, в конце концов, кончает, вжимаясь резко и глубоко. На Джима лавиной обрушивается то, чего ему так часто не хватает: полная взаимность в чувствах. Телевизор потихоньку шумит фоном, и Джим приходит в себя, только когда замечает, что пытается вслушаться в звуки. Освальд аккуратно покидает его тело, оставляя после себя ощущение пустоты. Затем он тянет Джима за плечо, и тот поворачивается к нему, преодолевая желание валяться недвижимым до самого утра. Оказывается, Освальд повернул его к себе для того, чтобы впиться в его губы долгим захватническим поцелуем. В нём угадывается ленивая неторопливость, успокаивающая и наводящая сон. Джим умудряется задремать сразу после того, как Освальд прекращает терзать его рот. Вновь просыпается Джим глубокой ночью. Ему кажется, что в комнате не темно. Он приоткрывает глаза и видит неровный свет, источником которого является телевизор. Освальд полулежит на подушке, забравшись повыше и подоткнув её себе под спину. Голова Джима покоится на уровне его бедра. Зевнув, Джим закидывает на Освальда руку, прижимаясь теснее. Видит, что Освальд перестаёт бездумно пялиться в телевизор и переводит взгляд на него. Вид у него уставший. Джим вдруг понимает, что Освальд утомлён от своих тёмных дел не меньше, чем Джим утомлён собственной работой в последнее время. Он гладит его рукой, насколько может в сонном состоянии. Добивается того, чтобы на лице Освальда появилась какая-никакая улыбка. – Засыпай, Джим, – приглушённо произносит он и ласково проводит ладонью ему по виску. Джим легко соскальзывает обратно в объятья дрёмы.