Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Жертвы отсутствуют, на этот раз. Но и Харви, и Джим чувствуют от этого факта громадное облегчение. Однако, новый взрыв всё так же не даёт им ни одной зацепки. И никак не связывается воедино с предыдущими местами. Иной раз Джим отчаивается: есть ли вообще эта связь? Но она должна быть. Альянс – идейные люди. Всё это что-то должно значить. Проходит один день, второй. Джеймс без конца открывает и закрывает телефон. Харви наблюдает за этим, но не комментирует. Джиму снова плохо спится. Теперь Пингвин фигурирует в деле Альянса, а многие свидетели вообще в своих показаниях прямо указывали на то, что взрыв, по их мнению, его рук дело. Джим старается не обращать внимания на такую чепуху. Но выражение лица Освальда… Джим боится, что Альянс мог найти, на что надавить. Как было с Галаваном. Что, если история повторяется? Звук отпирающейся двери заставляет навострить уши. На часах половина второго. Джим бесшумно встаёт с постели. Зажёгшийся свет режет ему глаза, но он всё-таки идёт вперёд и видит Освальда. Довольно помятого и вымотанного на вид. Освальд поворачивает голову и смотрит на него с безнадёжным ожиданием чего-то неизбежного. Вопреки всему, Джиму становится спокойнее на душе. Конечно, ему многое нужно спросить у Освальда, но на этот раз это подождёт. Сначала личное. Работа позже. Джим подходит и заключает Освальда в осторожные объятья, прижимая к себе. Секунду в его руках будто каменная статуя, но затем Освальд наваливается на него, обхватывает руками. Вскоре Джим понимает, что неосознанно покачивает его, словно убаюкивая. Он мог бы простоять так вечность. – Хочешь есть? – всё же спрашивает Джим. – Устрою, если надо. Склонившись, он прижимается губами к виску Освальда. От него совсем не пахнет духами, и это вызывает некоторую тревожность. Освальд глухо отвечает: – Пара тостов с арахисовым маслом и джемом меня устроит. Подняв голову и открыв глаза, он вымученно улыбается. – Принято, – Джим рад, что Освальд наконец дома. Он не может удержаться от того, чтобы провести рукой ему по волосам, а потом идёт на кухню. Когда Освальд приходит к нему из душа, Джим уничтожает уже третий по счёту тост с клубничным джемом. Сев перед своей тарелкой, Освальд отпивает приготовленный для него чай и долгим взглядом задерживается на Джиме. Тот едва сумел дожевать и проглотить тост, который чуть поперёк горла не встал от такого. – Что-то не так? – интересуется Джим. Освальд вздыхает: – Я знаю, что у тебя есть великое множество вопросов ко мне. На какие-то из них, возможно, я смогу ответить. На все – точно нет. Если хочешь начать спрашивать – спрашивай. – Завтра, – буднично говорит Джим, намазывая ещё один тост арахисовым маслом. – Завтра, – согласно вторит Освальд и берёт в руку тост, а затем делает первый укус. Вроде бы, всё так обыденно, но Джим кожей осязает, как с Освальда спадает напряжённость, а в глазах его зарождается тепло. Впервые Джим смог отказаться от общественного в пользу личного – ненадолго, только до утра, но и это было победой, чем-то ярким, новым. Ему совсем не хочется набрасываться на Освальда с вопросами. Не сейчас. Хочется отодвинуть этот момент. Не вести вообще этот сухой допрос, наблюдая за попытками Освальда извернуться и не ответить правдиво. Хотя, этот этап, должно быть, давно пройден. Теперь Освальд может элементарно промолчать, не утруждая себя выдумками. Тем более, он в порядке, он не пострадал от взрыва – на сегодня для Джима этого хватит. И эта усталость, сквозящая от него, как видно, королём Готэма быть не так-то легко. Такое ощущение, что для Освальда становится тяжело тащить эту ношу. Он выглядит…одомашненным. Хотя вряд ли можно ожидать от него смирного сидения в одном месте, но одно предельно ясно: здесь он отдыхает от своих забот. Разве это не достижение? – Кажется, было бы неплохо переместиться в спальню, – замечает Освальд, и Джим понимает, что он слишком погряз в своих мыслях и потерял счёт времени. Согласно встав со стула, Джим видит, что Освальд с трудом поднимается на ноги. И ему незачем так мучить себя. Джеймс берёт его под локоть и идёт до спальни вместе с ним, даже не пытаясь заглянуть Освальду в лицо и увидеть написанную на нём угрозу для собственной жизни. Неожиданно, но Освальд молчит, не пытается вырвать руку. Словом, никак не реагирует на нарушение своего личного пространства. – Джим Гордон, – вдруг слышит Джим у постели и поворачивается к Освальду. Тот смотрит на него с улыбкой, слегка трогающей губы. Протягивает руку и ведёт кончиками пальцев от плеча Джима ниже и ниже, с таким ощутимым нажимом. И сам Освальд склоняется сильнее, его пальцы подцепляют бельё… Джим как-то запоздало понимает, к чему он ведёт, потому что это впервые. И, честно говоря, Джим не готов. – Освальд, ты не обязан… Он перебивает: – Не обязан. Но хочу попробовать. Джим обескуражен: – Ты же не собираешься встать передо мной на колени и... – Именно что собираюсь, – заявляет Освальд. И в подтверждение своим словам тут же опускается на колени. – Встань, – пытается поднять его за руку Джим, чувствуя, как с него стягивают бельё, и реакция вполне закономерна. – Я вижу, что ты совершенно не против, – мурлычет Освальд, щекой ластясь к стоящему члену, отчего волоски по всему телу встают дыбом. – Ты устал, – делает последнюю попытку Джим, понимая, что сопротивляться дальше он точно не в силах. – И хочу отдохнуть, это правда. Если честно, Джим был настроен исключительно на здоровый сон для них обоих, но теперь происходящее лишает покоя и сбивает с мыслей о снах. К тому же, если Освальд что-то решил, то заставить его свернуть с этого пути всё равно не получится. Поэтому Джим закрывает глаза и сосредотачивается на тактильных ощущениях. Пальцы Освальда, его губы и его горячее дыхание – Джиму кажется, что он ещё никогда не был настолько вовлечён в другого человека. А теперь он готов заучить наизусть все его движения. Тем временем Освальд со всей его неторопливой чувственностью исследует член Джима: пробегается привычно пальцами, касается одной лишь нижней губой основания и ведёт вверх до самой головки, осыпая её после осторожными поцелуями. Джим делает глубокий вдох, когда Освальд пускает в дело кончик влажного языка и лижет всё смелее и шире с каждым движением. Это совершенно непростительно: позволять ему стоять на коленях, но Джим не в состоянии сказать об этом вслух. Учитывая, что Освальд внезапно входит во вкус, и уж к такому разнузданному отсосу Джим точно не готов. Всё время кажется, что в своём эстетическом безумии Освальд ни за что не будет делать что-то столь низменное, но нет. Стеснение ему явно чуждо, как и вопросы эстетики происходящего. Странно, но Джим никак не может привыкнуть к подобному бесстыдству, искренне считая, что Освальд ни за что бы и никогда… Но, когда он смачно обсасывает головку, Джим стонет. А после слышит довольную усмешку. Освальд любит добиваться своего. – Сядь на край постели, – различает Джим сквозь пелену удовольствия. Он следует указаниям, и Освальд тут же оказывается на полу перед ним, раздвигая его колени, снова погружая член Джима в свой рот. Горячая слюна Освальда стекает по члену вниз до самых яиц. В эйфории хочется слиться, сплавиться в одно существо. Джим кладёт руку Освальду на плечо, но тот поводит им, стряхивая её. Хорошо, пусть так. Открывая глаза, Джим знает, что увиденное будет для него абсурдно. Не верится, что Освальд может делать что-то обычно и по-человечески. Но нет, он даже сосать умудряется с такой хитрой миной, что Джим невольно улыбается. Освальд всё ещё Освальд. И он хочет от него чего-то определённого. Одна из его рук вкрадчиво ласкает Джима под яйцами, заставляя подрагивать от особо щекотных движений. К такому Джим привычен. И, ожидаемо, что Освальд, оторвавшись от его члена, мягко толкнёт его в грудь, заставляя откинуться на спину. Джим с удовольствием вытягивается и через мгновение ощущает на себе вес навалившегося Освальда и твёрдость его члена сквозь пижамные брюки. Джим прикусывает нижнюю губу изнутри: ему нравится быть желанным. Он скрещивает ноги, обхватив бёдра Освальда и вдруг слышит: – Открой глаза. В недоумении разлепив веки, Джим растерянно глядит на Освальда, своё персональное божество и змея-искусителя. – Ты помнишь о том, что обещал мне, Джим? – строгим тоном вопрошает Освальд. И с полной противоположностью голосу гладит Джима по щеке плавно и тепло. Конечно, он помнит, но… – Именно сегодня? – хрипло спрашивает Джим. – И именно сейчас, – отвечает Освальд. – А если ты хоть раз спросишь о моей ноге, то сильно пожалеешь. Договорились? Он встаёт с Джима и стягивает с себя одежду без напускной застенчивости или любой другой шелухи. Освальд невыносимо красив, Джим смотрит на него и поверить не может, что такое сокровище досталось именно ему. Он протягивает руку и тянет Освальда к себе. Освальд благосклонно фыркает и поддаётся. Усадив его рядом, Джим склоняется и целует его в шею, спускаясь к плечу. Вскоре Освальд мягко отстраняет его, говоря: – Надеюсь, ты не будешь оттягивать этот момент до бесконечности? Джим вздыхает и отправляется за смазкой. Ему больше хочется раствориться в долгой неге, но, раз Освальд торопит, то он не имеет права отказать ему. Пока он достаёт заветный тюбик, Освальд принимает совсем уж развязную позу: ложится на спину, широко расставив ноги, согнутые в коленях, и наблюдает за Джимом, теребя нижнюю губу. Его ничем не смутить. Когда Джим тянется смазать его, он с готовностью приподнимает бёдра навстречу. И всё равно, в глазах его скорее хитринка, чем возбуждение. Но Джим уже привык к этому. Освальд – такой, и в этом нет ничего плохого. – Нет, – отвечает Джим на его вопросительный взгляд. – Не в этой позе. Ложись нормально на подушку головой, на бок. – Как скажешь, – Освальд принимает другое положение. – Но только в этот раз. Джим нисколько не сомневается, что всё остальное время Освальд будет вертеть им, как ему вздумается. Но сделать в первый раз так, как хочет Джим, он позволит. Щедрость короля Готэма. Устроившись за спиной Освальда, Джим придвигает его к себе, оплетая руками, целуя в спину. Свой член он пока что устраивает между внутренними частями бёдер Освальда: здесь можно скользить туда-сюда, приятно хлюпая смазкой. Пока что Джим никак не собирается покушаться на невинность Освальда, но тот изворачивается сам, то и дело напрашиваясь, чтобы его насадили с размаха как следует. Нет, Джим для начала дрочит ему до тех пор, пока он не сосредотачивается на этом и не перестаёт командовать. И только потом, услышав глубокое дыхание, Джим осторожно приподнимает ногу Освальда и, удерживая её на весу, начинает дразнить его, скользя по обилию смазки. Если Джиму не кажется, то он всё-таки чувствует тот секундный момент волнения Освальда, когда он застывает перед неизведанным, слишком глубоко задумываясь над происходящим. – Ты всегда можешь меня остановить, – на всякий случай шепчет ему Джим. Освальд, конечно же, прижимается только сильнее. Упрямый чёрт. Ладно. Джим сжимает свой член и несильно надавливает на анус Освальда, ненадолго давая ему ощутить, как это. Освальд действительно замирает, но потом снова выгибается. – Сам, – говорит ему Джим. – Я уже понял, что с тобой всё приходится делать самому, – с иронией отвечает Освальд. – Будь добр, оставайся таким же твёрдым. И это правильное замечание, пока Освальд аккуратно изучает свои возможности, член Джима собирается прилечь и отдохнуть, но Джим дрочит себе, держа его в тонусе. От чрезмерной узости Освальда Джиму жуть как хочется быстрее толкнуться вперёд, так, что он еле терпит. – Освальд, – подбадривает он, – давай, ты сможешь… Джима радует каждый завоёванный миллиметр его тела, пусть и сквозь скованность. – Расслабься, – просит он, на что получает ворчание: – Неужели и ты чувствовал это так? – Только в первый раз. Хочешь, мы поменяемся? – И не мечтай. С трудом насадившись по самые яйца, Освальд тяжело дышит, а у Джима голова отказывается думать. – Подожди немного, привыкни, – Джим гладит его вокруг пупка, успокаивая. Это так необыкновенно: изучать его замешательство, следить за его реакциями. И в очередной раз понимать, что Освальд совершенно не жалеет себя, когда он резко придвигается сильнее, шипит, снова делает неосторожное движение, от чего член Джима подёргивается, доставляя ему ещё более ощутимый дискомфорт. – Подожди, – повторяет Джим, удерживая его за бедро. – А ты ждал? – огрызается Освальд. Нет, потому что Джим хотел только одного: чтобы Освальду было хорошо. А уж вытерпеть какие-то там неприятные ощущения – дело нехитрое. Джиму вообще привычно терпеть. Жизнь – такая штука, где умение терпеть иной раз сильно пригождается. Он берёт в руку член Освальда и ласкает до тех пор, пока он твёрдо не встанет снова. Это отвлечёт от боли. Джим целует Освальда в лопатку, и он издаёт раздражённый выдох, дёргая плечом, видимо, ему щекотно. Зато секундой позже он упирается руками в постель и начинает с силой насаживаться на член Джима, явно сквозь боль и неудобство. Освальд меняет угол то так, то сяк, ища для себя идеальную позу, затем подбирает темп. При всём этом Джиму остаётся только что не мешать ему. В процессе Освальд находит чересчур убийственную комбинацию, приходится его остановить. – Если не хочешь закончить прямо сейчас, то угомонись на минутку. Освальд замирает, но Джим улавливает переполняющее его ехидство. Как он смог удержаться и промолчать – не известно. Джим пытается отвлечься от удовольствия, грозящего перерасти в бурный финал, и вспоминает вдруг о своих первых чувственных опытах, когда всё казалось таким новым, свежим, неизведанным… Прямо как сейчас. Освальд, по всей видимости, выждал ровно минуту, прежде чем снова начать двигаться. Джим глубоко вдыхает. Нужно суметь вытерпеть его, такого активного. Снова приходит понимание: Освальд экспериментирует. То глубоко и сильно насаживаясь, то мелко и часто, то так, то эдак, приподнимая ногу и заставляя Джима вжиматься в себя. Джиму ни с того ни с сего воображается, каким же Освальд был бы, встреться они в его девятнадцать-двадцать лет, когда обе его ноги функционировали, как положено, а сам он, должно быть, являлся чистой энергией? Как бы Освальд уделал его, даже не запыхавшись. Джим так жалеет, что не знал его тогда, но пытается представить, как бы безрассуден он был, стараясь присвоить Освальда себе. Джиму хотелось бы, чтобы у них была эта общая история. Это всего-то глупая фантазия, но в возбуждении Джим крепко обхватывает Освальда руками, натягивая на член, и Освальд прогибается в спине, то ли желая прочувствовать Джима внутри, то ли чтобы угодить ему. Было невозможно не вставить ему снова, аккуратно, но глубоко по скользкой смазке, ощущая, как Освальд сжимает его член в себе. Джим держит ногу Освальда на весу, и он так сладко и непристойно раскрыт перед ним, что Джим забывает об осторожности и ритмично двигается в нём, всё думая где-то на периферии сознания: а что, если бы они познакомились, будучи молодыми и ещё более безрассудными? Каким бы дьявольски соблазнительным был Освальд, и как бы Джим, в конце концов, добился его, только делающего вид, что он нисколько не заинтересован в нём, Джиме Гордоне… Он еле успевает вынуть член и кончить себе в руку, потому что Освальд обыкновенно не в восторге, когда на него кончают. Постель спасает вовремя подсунутое полотенце. Освальд теперь лежит на боку лицом к Джиму и глаза его полны укоризны: – Серьёзно, всё ради этого? Джиму хочется и смеяться, и плакать. А ведь минуту назад он пытался представить Освальда моложе, а теперь понимает: куда моложе, совсем худощавым юнцом? Джим восторженно рассматривает его, столь идеального сейчас, и не может надышаться. Будь Джиму сейчас двадцать, он бы сошёл с ума от этой всепоглощающей любви. Для него, такого деревянного в понимании собственных эмоций, Освальд был бы полнейшей катастрофой. – Скажи хоть слово, мне уже страшно за твоё психическое здоровье, – Освальд негодует, и Джим смеётся, укрепляя подозрения в своей ненормальности. – Люблю тебя, – говорит он. – И хорошо, что люблю сейчас, а не раньше, раньше бы я однозначно загремел в психушку, связавшись с тобой. – Раньше – насколько раньше? – не понимает Освальд. – Лет в двадцать. – Ты думаешь, я был настолько невыносимым? – Нет, но мне не хватило бы терпения добиться твоей взаимности, и я съехал бы с катушек, только и всего. – А сейчас хватит? – серьёзно спрашивает его Освальд. – Разве уже не хватило? Освальд задумывается так, что Джиму становится не по себе. Неужели он ошибся? Неужели Освальд не испытывает хотя бы микроскопической взаимной тяги к нему? Или ему не нравится, что Джим приписал ему эти чувства так легко? Вздохнув, Джеймс закрывает глаза и, взяв руку Освальда, прижимает к губам. Ему не на что жаловаться, но хочется, чтобы Освальд признал своё влечение к нему вслух. Они долго лежат молча, но потом Освальд обыкновенно-вкрадчиво произносит: – Ты, должно быть, совсем обо мне забыл. – Хочешь побыть сверху? – Хватит и твоего рта, – вроде бы, его тон снова игривый и благосклонный. И то ли после не слишком приятного первого раза Освальд получает куда большее удовольствие теперь, то ли что-то произошло между ними, но он стонет, не стесняясь, да ещё и умудряется между стонами выдавать такие томные смешки, что Джиму хочется сейчас же оказаться под ним. От издаваемых им звуков разум окончательно покидает Джима, он то вылизывает член Освальда, то прерывается, чтобы покрыть его кожу поцелуями везде, куда дотянется. Когда Освальд кончает, Джеймс понимает, что он безумен целиком и полностью, и после спускается поцелуями к его ногам и касается губами его коленей, лодыжек, стоп. Кажется, Освальд не останавливает его только потому, что сам ещё не пришёл в себя. Через пару минут от него всё-таки слышится тихое: – Джим… Джеймс ложится рядом с ним и сгребает его к себе вплотную. Утыкается Освальду в волосы и последнее, что он ощущает перед сном, – едва заметный аромат сирени, исходящий от них.