Неадекваты

Чон У прощается с Со Кюном после затянувшегося ужина, рассказав ему всё, что узнал (исключая размытую информацию, полученную от Мун Чжо, быть может, он намеренно её игнорирует), собираясь заглянуть к Джи Ын. Они же всё ещё в отношениях, верно? Ещё можно собрать осколки былого. "Джи Ын, спишь?" — печатает он, стоя на крыше её дома. Фары освещают ночное пространство. Из подъезжающей машины выходят двое. Джи Ын. И Джэ Хо. Чон У сжимает челюсти, выглядывая их. Джэ Хо, которому так и не удалось навязаться на ночь к всё ещё девушке Чон У, называет её милашкой и уходит. "Как раз собиралась, а что?" — высвечивается в уведомлениях. Эм... уже ничего, наверное? — Мун Чжо? — выдыхает Чон У. — Лапуля? Чон У разворачивается, сталкиваясь с тёмным взглядом дантиста. Он держится на отдалении и не подходит близко. Это хорошо, потому что Чон У не хочет близко подпускать к себе кого-либо сейчас. Откуда Мун Чжо всегда знает, что нужно Чон У? — Так и знал, что ты здесь, — усмехается парень. Мун Чжо молчит. Они опять стоят вместе на прохладной ночной крыше, будто крыши — их личное место. Только их двоих. — Что ты чувствуешь? — внимательно смотрит Мун Чжо. Чон У отворачивается, впериваясь взглядом в дорогу. — Гнев. Я так... разозлён. Не на Джи Ын, нет, я понимаю её. То есть, — зайчонок бросает опасливый взгляд в сторону Мун Чжо, — она имеет право на меня обидеться, я же изм... мы же так и не помирились, но Джэ Хо... он же просто использовал меня, верно? Пригласил в Сеул, взял меня на работу только чтобы... ты понял, я знаю. Чувствую себя ненужным. — Хочешь его убить? Чон У усмехается, отрицательно мотая головой. Телефон в его кармане заходится трелью, но он не обращает никакого внимания. — Врезать. Ранить. Причинить боль. Доказать, что я не такой дурак, как он думал. Я бы сделал это. Но он же вызовет полицию или уволит меня. Я не могу. — Мёртвые не могут говорить. — Но мёртвые уже никогда не станут живыми, понимаешь? Так нельзя. — Кто поставил запрет? — голос Мун Чжо раздаётся совсем близко. Боковым зрением Чон У видит его рядом с собой. — Скажи, ты хочешь, чтобы я убил его? — поворачивает к нему голову Чон У. Мун Чжо кладёт руку на грудь зайчонка, туда, где бьётся сердце. — Я хочу, чтобы ты понял, чего желаешь ты. Чон У приподнимает уголок губ. Может быть, ему правда стоит последовать совету дантиста и прекратить играть в хорошего мальчика. Чон У закрывает глаза. А потом открывает. Ощущение тёплой руки на груди исчезает. Никакого Мун Чжо нет и не было. Но его образ был таким чётким в голове Юна, как будто возлюбленный на самом деле сейчас рядом с ним, будто поддерживает его. Чон У уверен, что если бы он был здесь, то сказал бы тоже самое. Но его здесь нет. Или же теперь он не хочет показываться, чтобы не расстраивать лапулю. Чон У винит себя за то, что сказал ему не появляться. Писатель не знал, что когда-то достигнет такого уровня одиночества, что будет воображать собеседника. Он всё же достаёт телефон, чтобы увидеть пропущенный от Джи Ын — и проигнорировать, уже ясно, что их многолетние отношения прекратились, прекратились по глупым, не заслуживающим внимания причинам — и фотографии, которые прислал Со Кюн. Извращенец, стоящий у комнаты 303. Смешливые комментарии от Со Кюна. Лицо извращенца, заметившего его. Со Кюн не отвечает на его взволнованные сообщения. Вот же ж блять! Чон У накрывает паника с головой, подобно цунами разрушает трезвые мысли, оставляя только дикий страх. Чон У наконец нашёл адекватного человека в аду, но сейчас он запросто может его лишиться. Извращенец — мелкая сошка, но кто знает, что может взбрести ему в его больную голову! Снова, как и в случае с Джи Ын, испытывая какую-то странную ностальгию, в которой смешиваются ужас и отчаяние, Чон У злится, что такси едет так медленно, ругает себя за то, что недосмотрел, проклинает Со Кюна за то, что был так неаккуратен. Хренов Со Кюн оказывается жив и здоров. Рыжий ублюдок. Соизволил ответить на звонок, когда Чон У был уже на пол пути, чудесно! Какого хера он такой радостный? Чон У испускает раздражённый выдох в ответ на шутливое предложение Со Кюна выложить фотографию извращенца в интернет. Смешно ему? В чем шутка, нахуй? — Дубина! — в сердцах произносит Чон У. — Он не пошёл за тобой на крышу? Я просил тебя не беспокоить его! От него можно ожидать, чего угодно. Я в такси, скоро приеду. — Хорошо, давай. От твоего рассказа как-то на душе неспокойно. — Возвращайся к себе и запри дверь, не то ещё заявятся к тебе и пырнут ножом, — велит Чон У. Со Кюн соглашается. Какой в этом смысл, если попавшийся ему на пути близнец сообщает, что он всё ещё на крыше?! Нервы парня уже на пределе от этого идиотского дня, когда он врезается в заику. — Смотри, куда прёшь! — восклицает он. Близнец смеётся. — Э-это ты-ы смотри, куда идёшь! Агрессия, поднявшаяся в Чон У, сильна. Он не настроен слушать или терпеть высказывания психов. — Что вякнул? — Чон У... — мнётся идиот. — Понимаешь, что это ты во всём виноват? — Чёрт, — закатывает глаза Чон У и делает несколько шагов вверх по лестнице. В чем он опять виноват? Блять, уже и этот ненормальный его в чём-то обвиняет. Чон У всему Сеулу козёл отпущения. — Я с тобой говорю, — серьёзнеет заика. Его голос... голос как-то изменился. — Чего тебе? — грубит Чон У, останавливаясь и всматриваясь в близнеца. Тот все еще держится за плечо, как будто Чон У нанес ему ножевое ранение, а не просто задел. Улыбка приклеена к лицу, как и раньше. Глаза... что-то не так. Что случилось? На долю секунды Чон У хочет узнать и помочь. — Ты... не воспринимаешь меня всерьез? — спрашивает заика. Жалость тут же исчезает. Так вот оно что. Недоволен своим местом в иерархии уродов? Или комплекс неполноценности из-за более развитого брата? — Говори чётче, чтобы я понимал твою болтовню! — скалит зубы Чон У. — Стоит и чушь несёт. Близнец, бывший только что воплощением печали, снова надевает маску. — Это была шу-утка! Не п-принимай все близко к-к сердцу! Наш новенький сейчас на крыше! Съездить бы по роже этому новенькому! Ведёт себя, как младенец. Чон У объяснил ему, что здесь творится, а он всё равно паясничает! Чувствует себя героем фильма или что? Ещё и выскочил из-за спины, чёрт! — Всё пучком? — осведомляется Чон У, немного расслабившись. — Да, только я нашёл в своей комнате кое-что интересное, — с видом детектива сообщает Со Кюн. Бесит. — Ты можешь умерить свой пыл и не лезть, а? Со Кюн показывает паспорт бандита. Вот же ж... Чон У рассматривал тот вариант, что бывший сосед не съехал, но не придавал этому значения. А, может, у психов вообще другое значение слова "съехал"? "Хочешь съехать? А я вот не хочу, чтобы ты съезжал из-за того, что на твою сочную тушку позарился какой-то ублюдок" Прекратил мозолить постояльцам глаза. Умер. Съехал. Что могло случиться с Чон У в тот день на четвёртом этаже? Он мог... поэтому Мун Чжо так сильно злился? Дрожь идёт по позвоночнику. — Может, стоит в полицию сообщить? От этого Чон У становится ещё более нервным. — Почему ты все время лезешь туда, куда не просят, а?! Перестань! Он протяжно выдыхает. Человек не должен испытывать стресс 24/7. Почему на него это не распространяется? — Надоело мне всё это. Вот получу зарплату и свалю отсюда к чёртовой матери. Хотя я надеялся продержаться, пока не накоплю на залог. Но здесь не смогу. — Ты сможешь найти комнату дешевле, — Со Кюн обводит рукой круг в воздухе, — чем здесь? — Я хочу жить, как нормальный человек, — печалится Чон У. — Как можно жить с человеком, который везде таскает при себе нож? Вместо того, чтобы почувствовать облегчение, парень всё больше распаляется по мере того, как говорит. Он изливает душу, рассказывая о своих неудачах Со Кюну, и с каждым словом чувствует себя все более несчастным и обиженным на всю свою никчёмную жизнь. На себя и на свои никому не нужные романы, на выматывающую, но не прибыльную работу, на пугающих постояльцев общежития и на Мун Чжо. — Как все эти психи могли собраться в одном здании? Они будто специально вместе живут! Знаешь, кто из них самый двинутый? Тот, которого мы встретили утром. — С длинными рукавами? — уточняет Со Кюн. — Да, одевается, как кретин, не такие уж и страшные у него шрамы, чтобы их скрывать. Был бы хотя бы похож на человека, а не на гребанного бога! Называет всех лапулями, по-идиотски улыбается, вызывает на эмоции, а потом просто не заканчивает начатое! Чон У заливается краской, понимая, что ляпнул лишнего, и надеясь, что Со Кюн, всё это время пихающий его в плечо и стреляющий глазами за его спину, ничего не понял. — Не заканчивает начатое? — доносится равнодушный голос из-за спины. Чон У резко оборачивается, впериваясь взглядом в Мун Чжо. — Кажется, ты не уточнял тогда, чего хочешь. Чон У поджимает губы и хмурит брови. Со Кюн всё ещё здесь, и знал бы он, что имеется в виду, охренел бы. — Что? — продолжает пугающий сосед, подходя ближе. Чон У видит в его руке теннисный мячик, который Мун Чжо тут же бросает куда-то в сторону. Юн как под гипнозом смотрит, как мячик стукается о крышу, улетая. — Я должен был сам догадаться? — А то ты не знал, — бормочет писатель, замечая, что его оттеснили к перилам, и сейчас отходить просто некуда. Не обращая никакого внимания на Со Кюна, дантист обхватывает руками перила по обе стороны от Чон У, отрезая возможность к побегу. Дыхание сразу же перехватывает от волнения. Мун Чжо наклоняется ниже, и чтобы не столкнуться с ним губами, как обычно, приходится откинуться на перила. Мун Чжо недовольно хмурится и наклоняется к уху зайчонка, ощущая, как тот вздрагивает под ним. — Всё в твоих руках, — обдаёт горячим дыханием. Со Кюн, стоящий на отдалении от них, не может знать, какой низкий и тягучий его голос и какая реакция на него кроется в шортах Чон У. — Тебе нужно только попросить. — Никогда, — резко выдыхает Чон У, едва справляясь с напряжением. В такие моменты он ненавидит свою физиологию. Слишком близко, чёрт. У него непереносимость близости Мун Чжо. Дантист ласково целует зайчонка за ушком. Чон У дёргается от этого лёгкого прикосновения. Нереально хочется получить такой же поцелуй на своих губах. Воздух между ними искрится, сердце бьётся, как ненормальное, и писателю кажется, что ещё чуть-чуть и Мун Чжо оттрахает его прямо на глазах Со Кюна, и что пугает больше всего: во взгляде дантиста читается то же самое желание. Эта мысль заставляет невольно приподнять подбородок, открывая доступ к шее. Какой он извращенец, оказывается... Мун Чжо будит в нём самое плохое. Чон У закрывает глаза и представляет, как удивится Со Кюн, увидев, как жёстко будет наказан человек, наговоривший столько всего о своей... Чуть не подумав "второй половинке", Чон У делает попытку отскочить назад, но дальше некуда. Перила и вовремя придержавший его Мун Чжо не дают упасть. Зрачки Мун Чжо практически поглотили радужку, а его губы всё такие же большие и влажные. Такие желанные сейчас. По шее Чон У сползает капелька пота, настолько становится жарко. Он всеми силами пытается удержаться от того, чтобы поцеловать Мун Чжо. — И-извините, мне надо идти. Голос Со Кюна слышен, как сквозь толщу воды. Кровь снова приливает к лицу. Чон У похож сейчас на спелую вишню. Красную. Блестящую. Сладкую. Вкусную. Со Кюн уже убежал, но двоим оставшимся глубоко наплевать на это. Они слишком поглощены друг другом. Мун Чжо кладёт руки на влажную спину зайчонка, задирая мокрую футболку. Чон У такой горячий и отзывчивый сейчас. От прикосновения по его спине идут мурашки, а яички поджимаются. Мун Чжо зарывается носом в шею зайчонка и, не совсем контролируя это, совершает волнообразное движение, проезжаясь по его маленькому телу. Чон У еле слышно стонет. Восхитительно. Чон У целует его первым. Опускает руки на шею дантиста и цапает ворот идеально выглаженной рубашки в попытке смять. Он довольно жаден до губ дантиста, и это то единственное в его жизни, в чём он никогда себе не отказывает. Этот поцелуй — слишком сложный. В нем нет обиды, она улетучилась. Нет страха. Нет осторожности. В нем есть страсть и нежность. В нем отражение оголенных душ, наконец соединившихся вместе. — Я хотел кончить! — отрываясь от любимых губ, неожиданно выпаливает Чон У, которому критически не хватает кислорода в лёгких, а потом вскидывает голову и взвывает от стыда. — Что? — Тогда... я-я хотел... мх, Мун Чжо-о, я не могу повторить этого снова! Мун Чжо улыбается, полностью удовлетворённый такой реакцией. Он снова довёл лапулю до такого состояния, когда он не может соображать. Уже этого достаточно, чтобы быть счастливым. Зайчонок так хорош, когда не соображает. — Я слышал, лапуля. Чего же ты хочешь сейчас? Чон У судорожно ухватывает частички воздуха, стараясь заставить себя мыслить и говорить. — Т-ть... — М? — Тебя... Чон У прерывается на короткие стоны, когда Мун Чжо приятно задевает особые точки на его теле, оглаживая его под мятой футболкой, чуть царапает бока. — Меня? — удивляется дантист: он не думал, что лапуля так быстро захочет... — Тебя в... в себе. Они не знают, как перемещаются в кровать в комнате 304. Вернее, знает один Мун Чжо, несущий горящего зайчонка с крыши в свою комнату. Тот цепляется за шею своего дантиста, вырисовывая на ней узоры губами. Мун Чжо искренне не понимает, что случилось с лапулей, потому что нормальные люди ведут себя так разве что под афродизиаком. Возможно, так зайчонок выражает свои эмоции, сбрасывает напряжение, которое получает каждый день на работе и в общежитии. Он хорошо себя сдерживает, но когда-то это всё равно выплёскивается, и выплёскивается на всю мощь. В драках, в убийствах. В сексе. Мун Чжо увидел это в самую первую их встречу. Только вот никак не ожидал, что Чон У выберет последний способ снятия напряжения. И что сам Мун Чжо окажется в этом задействован... — Твои шрамы, чёрт возьми, прекрасны, — сетует лапуля, стаскивая с дантиста рубашку. Чон У проводит по ним пальцами, наслаждаясь этой неровностью кожи и стараясь запомнить каждый изгиб. Мун Чжо особенный. Его шрамы тоже особенные. Их много, и они несимметричны, но это завораживает, это то, что чуточку приближает Мун Чжо к миру людей, это его история, и Чон У хочет когда-нибудь выучить её от и до. Мун Чжо глубоко целует его, и Чон У внезапно чувствует нежность на задворках сознания. Во всей этой страсти он не сгорает, он наоборот — возрождается, как феникс. Чон У чувствует себя дома здесь и сейчас, как будто бы его домом всегда было место рядом с Мун Чжо, с его горячим твёрдым телом, с его красиво льющимися речами и бесовскими губами. Юн никогда не чувствовал себя так с тех пор, как закончилось его детство. Защищённо. Коридор с ходом времени наполняется по-животному дикими звуками. Время уже позднее, и большинство жильцов разошлись по комнатам, не занятые "ночными делами", но это безобразие в 304-й комнате не даёт им уснуть. Чон У уже подрагивает от возбуждения. Если и было больно, то очень давно, потому что три длинных тонких пальца свободно гуляют внутри него, играя на самых чувствительных местах, как на фортепиано, вырывая мелодичные звуки. Зайчонок не может собрать мысли в кучу. Он умирает каждый раз, когда подходит к концу, но не получает разрядки. Кончить Юну позволили только один раз. Чон У до безумия интересно, что он будет испытывать, если пальцы заменятся чем-то иным. Мун Чжо растягивал его чуть ли не целый час, так что сейчас зайчонок настолько мокрый и просторный, насколько это вообще возможно, но дантисту всё равно кажется, что этого недостаточно, потому что для лапули он слишком большой, а тот для него слишком тесный. Но тем не менее они идеально ощущаются вместе. Как будто так и надо, как будто по-другому и быть не могло. Чон У почти хнычет от удовольствия, потому что то, что пульсирует и горит огнём внутри оказывается куда лучше пальцев, ощущается в тысячу раз приятнее. Они сходят с ума вдвойне. В дверь стучат. Сначала неуверенно, с перерывами. Потом начинают барабанить. Мун Чжо рычит в ухо Чон У и подстраивается под этот ритм, выбивая из зайчонка больше стонов. Комната полыхает. Юн коротко целует его куда-то в острую скулу и запрокидывает голову, смеясь от абсурда ситуации, но тут же прерывается на стон. Старая общажная кровать под ними скрипит и плачет, моля о пощаде, то и дело ударяясь о стену. Мун Чжо хрипло дышит и оставляет укусы на шее и ключицах Чон У, пока тот задыхается в протяжных стонах. — Мун Чжо, открывай, это я, Бок Сун! Дантист резко подаётся вперёд, беспокоя тусамуюточку, и это просто шикарноохерительнобожеЧонУпростовзорвётсясейчас. Зайчонок снова несдержанно стонет, отчаянно цепляясь за плечи возлюбленного, как будто это может удержать его на поверхности, а не сбросить ещё дальше в пропасть. Заниматься сексом в "Эдеме" — равно заниматься сексом у всех на глазах, но это возбуждает ещё больше. Знал бы раньше, что у него такие предпочтения... — Мун Чжо, поганец, что ты там делаешь?! — Соседушки плохо вели себя по отношению к тебе, как думаешь, они не заслуживают сна сегодня? — шепчет Мун Чжо так, чтобы слышал только Чон У, у которого от этого все мышцы сжимаются, вызывая стон у дантиста. Мун Чжо, надавливая, проводит указательным и средним пальцами по твёрдому животу зайчонка, а потом оглаживает напряжённые мышцы, успокаивая выскочившие мурашки. — Давай, лапуля... можешь не сдерживаться. Лапуля с готовностью откликается, перебудив, наверное, всех тех, кто сумел заснуть. Член Мун Чжо от этого сладкого звука дёргается внутри Чон У. — Мун Чжо! — пытается перекричать их Бок Сун. — Неужели нельзя быть потише, знаете же, что стены из картона! Эй! Прекратите уже! До её слуха доносится то ли хрип, то ли рык, звук глухого удара и высокое поскуливание. Ох уж эта молодёжь! Понимая, что ничего не добьётся, так как если уж взбрело что-то в голову её воспитаннику, то никто не сможет ему помешать, Ом Бок Сун устало вздыхает и потирает виски, прекращая барабанить в дверь. Ключ от 304-й есть только у одного человека, и этот человек сейчас не хочет видеть посторонних. Звуки становятся громче, их слишком много, чтобы разбирать, что или кто их издаёт. — Сможешь кончить вот так, от моего члена внутри? — доносится вместе со скрипом кровати. Вслед за этим летит всхлип и звучный протяжный выдох. — Молодец, лапуля. Ритмичные удары кровати о стену не прекращаются. У Бок Сун, видавшей виды и часто смущающей своими высказываниями молодых людей, краснеют уши. Это уже ни в какие рамки не лезет! Что он себе позволяет? — Я тебе завтра устрою, попадёшься мне! — кричит Бок Сун в надежде, что её воспримут всерьёз. Нет сомнений, Мун Чжо устроил очередное шоу. Показал всем, что может творить, что захочет, и никто не будет ему указом. Даже хозяйка общежития. Утирая выступивший пот со лба, Бок Сун уходит на кухню, обнимая и успокаивая плачущего неизвестно от чего близнеца и предупреждающе глядя на извращенца, зло стискивающего зубы.

***

— Ты такой красивый, — шепчет Мун Чжо, обнимая Чон У за талию. Зайчонок закидывает на него руку, неразборчиво что-то мыча. Несмотря на удушающую жару, ему хочется объятий, и Мун Чжо предоставляет их. Чон У нравится, что сосед всё ему разрешает. С Мун Чжо он всегда может делать, что хочет. Ему так нужно раствориться в этой неге, укрыться в ней от разрушающего мира на время. Чон У зарывается носом куда-то между рёбер Мун Чжо, снова что-то неразборчиво бормоча. — Что? — смеётся дантист, поглаживая зайчонка по волосам. На это тот подтягивается выше. — Ты мне нравишься, — звучит отчаянный шёпот перед тем, как Чон У мягко прижимается к губам Мун Чжо своими нежно, но требовательно, так, что дантист усмехается в поцелуй, думая о том, что всё же нашёл родственную душу. — Ты мне тоже, лапуля.

***

По ощущениям Чон У через 20 секунд, в реальности — через полтора часа, Мун Чжо относит сонного зайчонка в душ. Ему завтра на работу, вообще-то, грязным валяться на грязных простынях, даже с такой лапулей, непозволительно. И, о боже, это же отвратительно. Лишь подумав об этом, дантист морщится. Наверное, потому, что Мун Чжо привык мало спать по ночам, или потому, что адреналин в крови, обычно бушующий после убийств, сейчас бушует после секса, дантист чувствует себя довольно-таки бодрым. На грязное тело приходится набросить халат, который после этого сразу же отправится в стирку, а зайчонка, сопящего у него на руках, завернуть в простынь. Лапуля просыпается только на мгновение, чтобы осознать, что Мун Чжо тщательно смывает с них обоих все телесные жидкости, и снова засыпает, так и не узнав, что дантист, одев зайчонка в одну из своих чёрных кофт, переносит его в 303-ю комнату, а потом ещё полчаса следит за его впервые за последнее время спокойным сном.