Лиственница в огне

— Ты совсем осунулась! — повторяла Лиза в третий или пятый раз за день. Александра хмуро смотрела на мачеху, даже не пытаясь казаться веселой. Тридцать первое декабря не принесло ей ни капли того радостного настроения, что посещало ее в новогодние праздники прежде. Лиза на ее фоне тоже грустнела, но радость от очередной встречи с Александрой все же наполняла ее с ног до головы, словно просвечивая сквозь глаза, так и лучившиеся любовью. — Лиз. Я идиотка. — Почему? — Потому что. — Вот и поговорили, — взмахнула в очередной раз свои по-птичьи тонкие руки Лиза. Она была вся такая худенькая, несовременная, вечно куда-то торопящаяся, такая родная, что у Александры защемило сердце, и она попросту разрыдалась. Лиза испуганно кинулась к ней, но девушка убежала к себе в комнату и забилась в угол кровати, содрогаясь от слез. — Саша! Сашенька! — И вот она уже как в детстве плакала Лизе в коленки, обхватив их руками, выливая через жгучую соленость слез всю скопившуюся боль. — Ну, плачь, если тебе так легче, плачь, девочка. Лиза гладила ее по волосам, убирала с лица спадающие влажные кудряшки, ласково сжимала узкие плечи. Новогоднюю ночь встречали тихо, как и всегда. Лизина мама, бабушка Зоя, мирно дремала перед экраном телевизора, салаты стояли рядками в парадной посуде, шампанское искрилось в высоких бокалах. Александра много пила, ела мало, не притрагиваясь ни к чему мясному. Последняя неделя далась ей тяжело, она панически боялась пищи, а холодильники старалась обходить стороной. — Что насчет курицы? Твой любимый рецепт с копченой паприкой? — в надежде хоть чем-то порадовать Александру предлагала вкусности мачеха. Александра мотала головой и мрачно жевала ломоть сыра, делая неторопливые, но регулярные глотки красного полусладкого. И все же в доме было уютно под светом бегающих огоньков и ярких гирлянд, тепло и спокойно. Она чувствовала себя абсолютно безопасно в этом месте, под защитой этих двух женщин, в этих старых давно знакомых стенах, но ее душевное равновесие так раскачалось за последнее время, что стоило закрыть глаза, как перед ней вставали совершенно другие кадры, а сердце брало разгон. Два переплетенных тела, прикосновения губ, стоны, улетающие в вечность, мертвые мыши, холодный подоконник общежития и соседки, которые не могут заткнуться даже на пять минут. Все смешалось, растворились друг в друге слова, события, лица, вкус собственной желчи во рту, запах сырого мяса и пульсация во время оргазма внутри. Александра лежала в ту новогоднюю ночь в постели, безотчетно наслаждаясь ее свежестью, той особой «хрусткостью» пододеяльника, простыни, наволочки, которая бывает только дома и только после долгого отсутствия. Чистое юное тело сворачивала в клубок, распрямляла, натягиваясь струной, жаждала ласки другого тела, мужского, сильного, уверенного, и тихо увядала от тоски, не получая желаемого. Он был таким холодным при последней встрече, когда она вырвала его из семьи, забрав личное время в часы законного отдыха. Он ей ничего не обещал, просто однажды проявил слабость, а она возомнила себя искушенной любовницей, особенной Прекрасной Дамой, и придумала себе историю страсти… С ней поиграли в кошки-мышки, смяли ее постель девственницы, смяли ее саму как кусок бумаги, порвали в клочья все сокровенное и запрятанное под ребра. «Ты останешься сегодня со мной?» Вопрос такой простой после всего, что было, а его лицо так растерянно вытянулось, заострилось, губы глупо ослабли, безвольно открылись. Конечно, он не останется, конечно, его ждут дома. Предыдущая ночь даже не ошибка — ничего незначащий эпизод. …Январское утро сменило последнее декабрьское число. Александра позавтракала «наполеоном», запивая его минералкой. За ночь она выхлестала вина больше, чем когда-либо, и теперь пожинала плоды обезвоживания. — Пойду пройдусь. Лиза кивнула, не став навязывать себя в спутники. Александра с детства была склонна к длинным пешим прогулкам в одиночку, студенческая жизнь в Москве нисколько не поменяла ее привычек. Стояла на удивление ясная погода. Термометр показывал что-то чуть ниже нуля, солнце отражалось в пушистых сугробах и слепило глаза. Воздух был необычайно свеж и приятен для вдоха после столичной загазованности. Александра шла по узким улочкам, петляла между одноэтажных домиков, прянично раскрашенных в зеленый, синий, красный цвета, любовалась пробегающими собачонками, гордо несущими свои хвостики полукольца. Как и всегда на просторе настроение ее улучшилось. Оно не могло дойти до отметки «хорошо», но стремилось к «относительно удовлетворительно». Плакать больше не хотелось. По крайней мере, пока. Ноги вывели ее за черту города, к старинному давно не действующему мужскому монастырю, чьи внушительные ныне полуразвалившиеся стены служили для обороны более пятисот лет назад. В летнее время здесь было очень красиво: яблоневые сады, уходящие вдаль, ухоженные цветники, малолюдность и колокольный малиновый звон старой церкви. За монастырем раскинулось обширное кладбище, считающееся закрытым для новых захоронений, но все еще активно принимающее «подхоронение к родне». Здесь, в чистом поле, под снежным покрывалом спали беспробудным сном мама и папа Александры. Она шла к ним по вытоптанным тропкам, лавируя между совершенно заброшенных могил и свежих, вырытых поверх старых. — Вот я и пришла. С Новым годом, предки! Она стряхнула снег с общего — одного на двоих — памятника и погладила застывшие лица. Маме на фото было чуть больше, чем ей самой на тот момент, отцу около сорока. Они оба улыбались ей совершенно неестественными улыбками, скопированными с фотокарточек меньшего размера. — Привет, мам. Теперь я совсем взрослая, ты меня такой не видела никогда. Привет, пап. Я полюбила мужчину. Он пахнет как ты когда-то — кедром и сандалом… Он старше. Не тебе меня осуждать, ты был старше Лизы! — Скопированные с фото лица родителей в ответ промолчали. Они никогда с ней не разговаривали… — Я мало что о нем знаю, но он пророс в мышцах нервами и сосудами. Оставит — умру! Александра провела пальцем по материнским губам, тонким, бесцветным, без четкого контура. Теперь это ее губы, ее широкий смешной рот. Все, что она помнила о маме — дежурные поцелуи в лоб перед сном. Когда ее не стало, маленькая Александра много ночей часами лежала в кроватке без сна и вглядывалась во тьму. Иногда ей казалось, что мама вот-вот придет, поправит одеяло, что вот и она, вот и ее теплые руки, ее спасительный поцелуй!.. Маленькая Александра дрожала от страха в окружении пляшущих чертей, мелькающих на белых стенах, стоило очередной машине въехать во двор, натягивала одеяло на голову и боялась высунуть ногу из-под одеяла. Черти исчезли, только тогда, когда порог их дома перешагнула Лиза. Далеко не сразу, но мамины поцелуи почти растворились во времени. — Да, предки. Я влипла. Меня как будто накрывает чем-то. Чем-то нехорошим. Не знаю, как объяснить. Александра задумчиво взяла длинную красную нитку, прилетевшую с ветром прямо на родительский памятник невесть откуда и когда. Она не помнила, чтобы та была здесь, когда она пришла. Должно быть, у кого-то начал развязываться шерстяной шарф или шапка. Она потянула нитку на себя — конца не видно. Потянула еще и еще, пошла между могил, петляя по старому кладбищу с совершенно дурацким желанием всенепременно найти начало. — Что за фигня? — Нитка огибала кресты, обвивала ветви одиночных кустарников и отчаянно отказывалась заканчиваться. — Я же не буду обходить все кладбище, правда? Я же не настолько нестандартная? Александра вышла с территории более-менее современных захоронений и очутилась в старой части, полной надгробий в виде больших камней с едва читаемыми надписями про Евдокий и Евфросиний. Конец нитки совершенно банально был привязан к одному из покосившихся крестов без каких-либо опознавательных признаков. Учитывая, что могила была в непосредственной близости к церкви, можно было сделать вывод, что в ней лежал один из ее покойных служителей. — Мяу!.. Александра вздрогнула, обнаружив у своих ног маленькую кошечку, с черными ушками, лапками и совершенно белым тельцем. Киса потерлась о ее лодыжки, оглушительно урча. Почему-то она была мокрой и явно мерзла. — Ты чья, котя? Александра скрутила остаток нитки в клубок и машинально сунула его в карман — в ее сторону двигался служитель церкви в объемном пуховике поверх подрясника, и ей почему-то стало стыдно, будто она только что сделала нечто противоестественное. Она потупила взгляд и замерла, чувствуя, как начала лихорадочно алеть лицом. Церковник был молод, сложен как богатырь, с пухловатыми щеками и золотистой бородой. — Дуня, вот ты где! Мы тебя обыскались, — низким грудным голосом произнес он, подхватывая кошку под живот. Пояснил Александре, широко улыбаясь: — Опрокинула на себя таз с водой и сбежала, глупая. — Святой водой? — робко спросила Александра. — Обычной. Матушка с ребятами утят резиновых купали… «Это местный батюшка, — поняла Александра. — Такой молодой!» Александра относилась к религии почти никак, лишь со сторонним любопытством наблюдателя, но иногда чувствовала — ей было бы гораздо легче по жизни, будь у нее какой-то ориентир, что-то, к чему можно обратиться в трудную минуту. Сейчас он ей был нужен как воздух. Батюшка бережно прижал к груди Дуню, закрыв ее от холода полой пуховика. — Ну, все, глупая, пойдем греться… Он кивнул Александре и пошел прочь от нее по узкой тропе, а ей казалось, что он ее бросил среди мертвых, укрытых общим снежным саваном, будто и она давно покойница, и над ней тоже камень, мшистый и темный, водруженный в изголовье лет двести назад. Ни имени ее не прочесть, ни годов жизни. И ни вдохнуть ей для крика о помощи, ни выдохнуть боль под земельным гнетом. Александра мотнула головой, несогласная с такой судьбой, и бросилась следом. — Батюшка! Батюшка, подождите! — Она нагнала его, запыхавшись от нахлынувших чувств — жалости к себе, одиночества и жгучего желания все поменять, переписать себя заново. — Подождите… Святой отец без всякого удивления на лице обернулся к ней, сдержанно улыбаясь в рыжеватую бороду, и пошел дальше. Александра засеменила следом, не зная точно, зовут ли ее с собой или игнорируют. Стоило ей остановиться, как батюшка так же застыл, ожидая. Наконец, они вышли на улицу, ширина которой позволяла идти на одном уровне. Дуня периодически попискивала из-под куртки, но не жалобно, а скорее миролюбиво. — Я тебя помню, девочка. Ты плакала как-то на крыльце церкви, но внутрь не зашла. Прошлой осенью. - Я плакса по жизни, — созналась Александра, удивленная словами батюшки. Она действительно плакала поздним осенним вечером на ступенях старой церкви. А на следующий день рядом с ней в поезде сидел Виктор. — Твое горе явно читалось на лице, это были вовсе не пустые слезы. Так плачут те, кто потерял слишком много и близок к тому, чтобы потерять себя во тьме. Я хотел подойти к тебе, но ты вспорхнула тогда воробушком и улетела. «Воробушек. Неужели я так похожа на эту мелкую серую птицу, что меня с ней сравнивают? Такая же бестолковая? — мелькнула молнией мысль в ее голове. — А, впрочем, все равно!» Они пришли к дому батюшки, свело-зеленому, игрушечно аккуратному, с кованым забором и большими лиственницами вдоль него. — Заходи. Давай-давай! Чайку попьем. Матушка! — басом заорал отец семейства вглубь дома, выпуская кошку. — У нас гости! И я Дуню нашел. Дальше все было как в сказочном фильме: навстречу им выбежала маленькая пухленькая «матушка» лет двадцати семи в сопровождении трех дитятей, упитанных, ясноглазых и улыбчивых. Дуня была сразу взята в оборот и затискана до блаженного состояния-нестояния. Никто гостье не удивился, с нее как-то незаметно сняли шапку с курткой, вместо ботинок выдали мягчайшие тапочки и после процедуры мытья рук действительно усадили пить чай. Александра даже не успела ничего в качестве протеста мявкнуть. — Ваня, брось кошку! Машуня, не надо совать в рот все печеньки сразу! Батюшка, дай Ване подзатыльник, — распоряжалась хозяйка, разливая по белым пузатым чашкам кипяток. — Меня Ира зовут. А тебя? — Алек… Саша. Меня зовут Саша. На самом деле она очень не любила, когда ее называли этой укороченной версией, но в данном обществе несколько необычного юного семейства громкое «Александра» произносить не хотелось. — Сашенька, попробуй мой медовик и ответь честно: он, правда, солоноват? Александра заверила матушку, что медовик восхитителен. — Вот и я так сказал! А мне — не поверила! — заметил молодой отец семейства и паствы. Он был таким большим и лучисто-светлым, несмотря на черный подрясник с мелкими пуговицами и массивный крест на шее, что заполнял собой чуть ли не четверть гостиной. Супруга его же чем-то напоминала райское яблочко — румяно-наливная, вся округлая и мягкая, но изящная в каждом своем движении, женственная и сдержанная, одетая в закрытое платье в клетку. — А ты не можешь быть объективным, так как ешь все сладкое, что не приколочено! Антоша, вынь палец из носа! Не знаю, что ты там ценного ищешь, но его там уже давно нет… Батюшка, налей еще чаю Сашеньке, у нее уже пусто! — давала распоряжения хозяйка, умудряясь следить за всем и каждым. Она приземлилась рядом с Александрой на диван, накрытый вязаным покрывалом, и с интонацией старшей кузины, давно не видевшей младшую, все еще несчастно-незамужнюю и бездетную, кинулась в атаку: — Ну, рассказывай! Студентка? Сессия уже была или еще будет? — Будет. — Ой, как неудобно, по-моему! Лучше бы сначала сдать все, а потом с чистой совестью Рождество и Новый год справлять. В углу комнаты мигала огнями совершенно языческая ель, увешенная конфетами и еще советскими шариками. С нижними игрушками кокетливо заигрывала Дуня, то и дело получая по лбу пружинящими ветками. На стене висела плазма, в углу напротив елки стоял матовый дополнительный холодильник, детские игрушки разобраны по полкам и корзинам. Чисто, уютно, аккуратно. В самом светлом и свободном ото всякой мебели углу висела единственная икона Божьей матери. «Лиза сюда бы хорошо вписалась. Она похожа на них. Я — нет. Но хочу такую же атмосферу, такой же домашний очаг, — думала Александра. — И они такие современные… Несмотря на их статус…» — В Москве учишься? — Да. Буду инженером. — О-о-о, — со знанием дела протянул батюшка, терпеливо снося плетение косичек на бороде Машей. — Сопромат — ваше все! Мой одноклассник, сдававший его в свое время, говорил, что это нечто… — В общежитии живешь, наверно? — продолжала Ира, выражая неподдельное любопытство человека, далекого от студенческой столичной жизни, но интересующегося всем, что близко собеседнику. — Да. Соседки, правда, бестолковые у меня. Учить мешают. Я пробовала квартиру снимать… — Это же так дорого! — ужаснулась матушка. — Мне близкий друг помогает, — замялась Александра, от всей души надеясь, что эта милая пара поймет все именно так, как нужно: без осуждения откровенной греховности с точки зрения глубоко верующих людей. Ни батюшка, ни матушка либо ничего не увидели подозрительного в словах «близкий друг», либо не захотели показать, что заметили ее красноречивую заминку. — Все было хорошо, пока однажды я не обнаружила утром в холодильнике мышей, — вырвалось у Александры. Ее так распирало от желания услышать стороннее мнение по данному поводу, что она не выдержала. — Кучу дохлых разделанных мышей. Просто огромную гору свежего мяса. Матушка ахнула, батюшка вскинул брови. Благо, детвора была занята собой и Дуней, не слушая шокирующие речи гостьи. — И кто тебе их подложил? — спросила Ира. — В том-то и дело, что некому. В этой квартире лишь один раз был мой друг, да жена арендодателя. Но ключа ни у кого из них не было, да и я услышала бы возню. Вечером накануне холодильник был пуст Повисло молчание, напряженное и плотное, как кусок сливочного масла, только что вынутого из морозилки, — нужно время, чтобы оно оттаяло и стало нежным, или высокая принудительная температура, но тогда масло может растопиться вовсе, потеряв часть своих свойств. Батюшка подлил всем очередную порцию чаю и медленно стал отхлебывать в полной задумчивости. Наконец, матушка не выдержала. — Это тьма. Она может быть в человеке, который это сделал, она может быть в тебе самой. — Было видно, что в словах ее не было ни капли какого-то упрека или негатива, ее интонация дышала терпением и нежностью к заблудшей к ней на огонек душе глупой девчонки. Она приобняла Александру за плечи и улыбнулась. — Поверь, Саша, свет в тебе гораздо, гораздо сильнее всего того темного, что есть в нас, смертных. — Эти мыши… Они были разделаны? — спросил батюшка. — Как мясо на продажу? — Что ты такое выспрашиваешь, Федя?! — ужаснулась матушка, назвав супруга впервые по имени. — Девочка и так напугана… — Они были разделаны, — подтвердила Александра. — Кто-то подготовил для меня такой подарок. Так мне сразу пришло в голову. — Ты умеешь молиться, Саша? — спросил батюшка. Она отрицательно покачала головой. — Тогда самое время начать учиться. Он встал из-за стола и подошел к иконе, склонив перед ней голову смиренно, но не боязливо, а с любовью и величайшим почтением. Александра медленно, на дрожащих коленях приблизилась к этому богатырю, облаченному в подрясник, будто сошедшему с картины века девятнадцатого. — Это икона Богоматери Одигитрии. Как видишь, она изображена по пояс, держит младенца и показывает на Него. Посмотри на Их лица. Они знают, что такое тьма, но тьма никогда не посмеет коснуться Их стоп. Они выше этого. Выше всего. Будь выше тьмы, Саша. Не давай ей напугать себя и завладеть собой. Они опустились на колени, бок о бок. Александра по шуршанию сзади догадалась, что остальные домочадцы тут же присоединились к ним. Она сцепила пальцы перед собой, не чувствуя биения сердца. — Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, — медленно и четко начал отец Федор, чтобы за ним поспевали все. Александра слышала детский лепет позади себя и тихую молитву матушки Ирины. Ее вдруг пробрало холодом от макушки до пяток, будто покидали ее чресла демоны, сопротивляясь. И побежали по волнам волос деготь да смола, потекли из глаз слезы жгучие, кислотные. Она почувствовала, как обмочилась непроизвольно, но не могла ни встать, чтобы убежать с позором, ни даже пошевелиться. Она лишь дрожала, скованная по рукам и ногам. — … И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. Содрогаясь от безудержных сухих рыданий и спазмов, Александра повалилась набок и отключилась. Последнее, что она видела перед собой: Дуня катит на нее клубок красных ниток с чужих могил.