Лиственница в огне

— Санечка, вставай… Саня… — голос мачехи доносился будто через толщу воды. — Давай, моя хорошая… Александра с трудом разлепила веки. Она лежала в доме отца Федора, и на нее взволнованно смотрели сразу две пары глаз: Лизы и матушки Ирины. Она села на кровати, с трудом двигая ставшими чугунными конечностями. На ней была надета сорочка, видимо, матушкина. — Сколько я была в отключке? — еле ворочая языком, выдавила она. — Около двенадцати часов. Тебя осмотрела наша соседка, она фельдшер, сказала, что ничего страшного, похоже на переутомление. Нашли у тебя в телефоне самый часто набираемый номер и вызвали Лизу, — сказала матушка. — В больницу имеет смысл после Рождества сходить, когда в поликлинике можно будет анализы сдать… — Переутомление? А демоны?.. — пролепетала Александра. — Темные силы могут подтачивать твое здоровье изнутри, — ответила Ира, улыбаясь. — Но твоя бледность, думается, мне связана с анемией. Я после последних родов тоже бледная была, гемоглобин поднимали с шестидесяти вообще… Александра мало что могла рассказать про свой гемоглобин, но ситуация с непроизвольным мочеиспусканием и недолеченным циститом явно намекали на необходимость сдачи анализов. Она виновато посмотрела на голые ноги. Ее раздели и уложили отдыхать, пока она была без сознания в чужом доме. Лиза молчала, взволнованно всматриваясь в ее черты, но, в целом, не выглядела такой уж запуганной сложившейся ситуацией. Батюшка с матушкой ей явно импонировали и внушали спокойствие. — Напугала ты меня, конечно. Ушла и пропала. Хорошо хоть Ира мне позвонила, — сказала она, наконец, переглянувшись чуть ли не влюбленно с матушкой, которой она была незначительно старше. — Пора и честь знать, — вставая, заметила Александра. Ее шатнуло, но она устояла. — Я вам столько неудобства первого января принесла… — Даже не думай об этом! — вскричала матушка. — Мы с тобой познакомились, с Лизой. Тебе поесть надо, я быстро. Лиза, давай помогай, в большой комнате тарелки сейчас раскидаем… — Нет-нет! Я хочу домой! — запричитала Александра, хныча. В комнату вбежала Дуня, катя красный клубок. Александра вся внутренне сжалась и завопила истошно: — Мне домой надо! Домой! В комнате стало тихо, только удивленно вздохнула Лиза. Матушка как-то еще сильнее уменьшилась, испуганно хлопая ресницами. — Конечно, Саша. Вас Федя сейчас отвезет, — сказала она, выпорхнув из комнаты. — Ты чего? — накинулась на Александру мачеха. — Чего разоралась-то? Дети давно спят. Ночь на дворе. Я понимаю, что ты устала, но нельзя так. — Я… Я не знаю, — сквозь пелену слез и удушающий комок в горле прошептала она. — Они… Они очень хорошие, светлые, а я… Она быстро стала ощупывать свои волосы — ни следа дегтя или смолы. На ее рубашке, заботливо сложенной на стуле, никаких признаков кровавых слез или чего-то странного. Только штанов с трусами нет. Видимо, их бросили в стиральную машинку, не зная, что еще с ними можно предпринять после того, как она так позорно описалась. Она кое-как надела привезенные Лизой брюки и белье (матушка деликатно предупредила ее об инциденте), пугливо озираясь, выскользнула из хозяйской спальни в гостиную. Отец Федор отложил электронную книгу, которую читал, встав, вытянулся во весь немалый рост. — Домой поедем? — Да, пож… — начала Лиза. — Мы пешком! — снова сорвалась на крик Александра, шарахаясь от молодого батюшки. Тот и глазом не моргнул, в один прыжок приблизился и взял ее лицо в свои большие руки, подняв его к свету. — Дочь моя, ты должна сопротивляться своей тьме, а не впускать ее в себя! Я не отрекусь от тебя и вытащу твоих бесов, поняла? Ты поняла меня? — Он дождался, пока она согласно кивнула. — Лиза, идем. Отец Федор отпустил девушку, первым пройдя в дверной проем, ведущий в прихожую. Мачеха зло сжала ее локоть, подталкивая вперед. Молча шли по скрипучему снегу к старому форду, ждали, пока машина согреется. Александра сидела на заднем сидении и пыталась не смотреть на горящее ухо батюшки и откровенно смущенную Лизу, совершенно ничего не понимающую. Ехали в гробовой тишине. Отец Федор хорошо знал городок и вел уверенно по ночным улицам. — Приехали? — только спросил он. — Да, — облегченно поднимая глаза к горящим окнам квартиры, ответила Лиза. Бабуля там, должно быть, с ума чуть не сошла в ожидании. — Спасибо огромное! Она не в себе немного… — Я это вижу. Лиза, ей нужна помощь. Приведите ее ко мне, когда она станет чуть… — … более отдохнувшей. — Да, — согласился с формулировкой батюшка. Они распрощались. Старый форд развернулся и уехал туда, где прянично-зеленый домик ждал его с распростертыми объятьями. Лиза с Александрой поднялись в квартиру, обнаружив бабушку Зою как всегда мирно спящей перед работающим телевизором. Александра долго потом стояла в клубах горячего душа, повторяя про себя обрывки молитвы — те, что запомнила. Они стояли в памяти единичными паззлами, остальная часть которых разбросана по квартире, а потому целиком картину сразу не собрать, не увидеть полностью. Тяжелый раскаленный воздух пах земляничным гелем, душил ее, туманил и без того неспокойную голову, но ей не хотелось выходить, пока не воспроизведет хоть мало-мальски полный кусок «Отче наш». — … Да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе… — прошептала она, рывком меня направление нагревателя с крайней позиции горячего на крайнюю холодную. — Да придет Царствие Твое… Да придет Царствие Твое… Тело напряглось, кожу начало жечь, колоть тысячью иголок, а потом стало легче дышать, кровь хлынула со сжавшейся периферии внутрь, к кишкам, почкам, миокарду. Александра стала жадно пить ледяную воду из-под крана, благо та поступала туда из артезианской скважины. Холод заполнял ее, освежал, очищал. Оно боится молитвы. Оно — то, что внутри. Грех? Скверна? Откуда оно? Оно само там появилось или эта отчасти вина Виктора, ее соблазнителя, ее личного демона-искусителя? Да какой из него демон, так заблудившийся смертный семьянин, прячущий глазки при вопросе «Останешься?»… Он казался ей абсолютно другим, когда брал ее сзади, брал грубо, как вещь, как легионер имел последнюю из римских потаскушек, стоящую дешевле хорошего бокала вина… В нем было сорок градусов можжевеловой водки, час без его ласки — удар под дых от абстиненции. Она направила ледяную струю душа на клитор, вскрикнув в первую секунду от наслаждения. Поставила одну ногу на борт ванны, схватила себя за левую грудь, вспоминая его губы, его член, пальцы внутри, как она не могла насытиться им, собой, их похотью, как выгибалась и даже мастурбировала, трахая себя в зад под его восхищенным кошачьи-острым в темноте взглядом… Черт, как же ей было хорошо. Неправдоподобно хорошо для первого раза. Струя воды, регулируемая движением руки, ласкала половые губы и чуть-чуть заходила внутрь влагалища, искалывая холодом. Александра, забывшись, начала протяжно стонать, опомнилась, прикусила губы. Вспомнила, как насаживалась ртом на его горячий член, как он извивался под ней, и кончила с криками, не в силах заткнуться. Тело задергалось, совсем замерзнув. Она закуталась в полотенце, села на коврик, прижавшись щекой к батарее. Ей стало неимоверно стыдно и противно от себя: от онанизма сразу после слов молитвы, от воплей на всю их тихую квартиру, от того, что так повела себя напоследок с семьей священника, а прежде даже умудрилась обоссаться у них на глазах. Александра вышла из ванной, шлепая босыми ногами по ламинату. Везде был выключен свет. Из комнаты бабушки Зои доносился звучный храп, из комнаты Лизы — ничего. Невозможно было понять, потревожила ли она кого-то или нет. Свернулась калачиком со все еще бешено колотящимся сердцем. Холодная кожа бедер касалась такой же холодной кожи живота под безразмерной футболкой для сна. Спать не хотелось от слова совсем. Посмотрела на часы — без пяти шесть утра. Она расправила тело под одеялом, повернувшись на спину, почти насильно закрыла глаза. Кожи лба коснулись влажные тонкие губы, снимая бешеное напряжение дня. — Мама, — прошептала Александра, не поднимая век. — Не уходи, мама! Никто не ответил. Кошачьи-острый взгляд наблюдал за ней там, в темноте московской квартиры. Зоркие глаза охватывали ее всю во мраке, каждую складку, она была готова поклясться в том, что почти физически ощущала те движения зрачков… Она подскочила на постели, будто ей на затылок вылили литр кипятка. Виктор был слепым как крот. Дорогие линзы его очков не могли быть тоньше того уровня, на котором находились.

***

Старый фордик вернулся к пряничному домику напротив монастыря, где в свое время сотни мужских душ отбывали земной срок, прячась за священными текстами, душили в себе все животно-плотское и сгорали одна за другой в жаровне времен. Отец Федор поставил машину во внутреннем дворике, прошел, как всегда, под лапами лиственниц, и тихонько отомкнул дверь. Тишина, темнота. Дети спят, Ириша, видимо, тоже уснула, утомленная всей этой возней. Бесшумно разделся, проник в спальню. Пусто. — В зале спит, голубушка, — сам себе сказал отец Федор, направляясь в большую комнату, чтобы забрать оттуда свою милую маленькую матушку и перенести на более удобную кровать. Повернул колесико выключателя, наполняя гостиную постепенно нарастающим светом. На их большом овальном столе лежала его любимая Ириша. Ее округлые маленькие ручки были вырваны из плечевых суставов и методично пришиты обратно красными шерстяными нитками, как раз по первоначальным швам клетчатого платья. Ноги, судя по их неестественному излому, претерпели аналогичную ситуацию: их вырвали и заново пришили, будто чинили тряпичную куклу. Батюшка пошатнулся, но устоял. Он вцепился в край стола так, что даже его слегка подвинул вместе с Иришей. Ее голова дернулась и повернулась к нему лицом. Остекленевшие глаза смотрели бесстрастно, спокойно. Она ведь никогда не боялась смерти. Его девочка никогда ничего не боялась из того, что могло бы случиться с ней. С другими — да, она с ума порой сходила от беспокойства за мужа и детей, но за себя — никогда. — Иришка… По центру ее тонкой шеи шел красный шов. Ей оторвали голову, оторвали от тела все то священное, что было в ее прекрасной душе, всегда готовой пойти на помощь по раскаленным углям к любому из смертных. Оторвали и пришили красными шерстяными нитками, стежок за стежком. Крови не было. Невозможно было ворваться в дом, убить молоденькую женщину, спустить кровь, оторвать ей конечности и голову, а потом пришить их на место за те двадцать, ну тридцать минут, что отец Федор отсутствовал. Но крови не было, как и следов видимой борьбы. Отцу Федору было двадцать восемь лет. Он был рукоположен в возрасте двадцати пяти и получил приход в том же возрасте. Он любил Бога, он любил Его детей, пытался любить даже самых заблудших из Его овец. И он никогда прежде не кричал от боли, разрывающей его сердце на отдельные волокна. Ни одна молитва не пришла спасением на его уста. Ни один святой не опустил ладонь на его плечо. Лишь крик выворачивал ему нутро. Дуня ткнулась ему в ногу, жалобно мяукая и напоминая о том, что мир не застыл, не рухнул, что планета продолжила вращаться и продолжит это делать, пусть даже миллион душ покинет свои тела. — Дети… Где мои дети? Федор бросился в детскую. Там никого не оказалось. — Маша! Ваня! Даня! Он рванул на улицу. Кружил мягкими хлопьями снег, плотнее укутывая землю. Еще было совсем темно, хотя где-то в окнах уже начинал загораться свет. Он звал своих малышей, бегая в одном подряснике по морозу, выкрикивал имена, падал в снег, вставал, снова падал. Так его и нашла патрульная полицейская машина — пытающимся встать возле своей церкви, распахнувшей двери и ставни. — Маша! Ваня! Даня! Маша! Ваня! Даня! Маша! Ваня! Даня!..