Лиственница в огне

Утром третьего января Александра села в поезд до Москвы и покинула N-ск. Они почти не разговаривали с Лизой, особенно после того, как узнали, что случилось с семьей священника. Мачеха вопросы не задавала, смотрела на нее хмуро и точно ждала чего-то. Прежде между ними были настолько доверительные отношения, что такой холод больно бил по обеим, но ни одна не шла навстречу. Более того, Александре казалось, что Лиза ее боится. Она не знала, что конкретно рассказала супружеская чета о событиях, предшествовавших ее обмороку, и углубляться в эту тему не собиралась. Восьмого января ей предстоял первый экзамен, но готовиться дома она уже не могла — слишком напряженным стал воздух не только в их семье, но и в самом городке. У полиции не было к ней практически никаких вопросов, но трубку попросили брать в любое время. Учитывая, что пятнадцатого, закрыв сессию, она все же планировала вернуться на каникулы, никто не стал упрашивать ее остаться на время следствия. К отцу Федору она не ходила, не зная, что вообще можно сказать человеку в такой ситуации. Зато ходила Лиза. По ее краткому рассказу Александра поняла, что святой отец веры, может, и не потерял, но готов был сломаться как спичка в руке беспокойного подростка — в любой миг. Виктор ей не звонил, в сети не писал, с новым годом не поздравлял. Кажется, его затянули в мясорубку собственные проблемы. Она о нем и думала, и не думала, но все больше размышляла о своей собственной судьбе. Совершенно неожиданно в ней проснулся странный голод — голод похоти. Она мастурбировала несколько раз в день, но почти никогда не чувствовала себе удовлетворенной. Ей снились странные сны, где с ней занимались любовью мужчины и женщины, молодые и старые, красивые и нет, где она отдавалась сразу нескольким, сразу целой толпе, и та любила ее. Нет, это не был просто секс, ее именно любили с полного ее согласия и по ее желанию. Ею наслаждались. «Кто я? Блудница?» — думала она, качаясь в поезде и думая лишь о том, как было бы славно сейчас медленно и глубоко… Еще глубже… И когда тело выламывало истомой, будто кусок горького шоколада при падении, а зад уставал ерзать по сидению, она начинала молиться. Слово за словом, ничего не пропуская, в одном ритме — и внутренний больной зуд похоти сходил на нет. Все это выматывало — мастурбация, сны, постоянное желание, попытки сублимации. Ни черта не училось, буквы расползались, пальцы тянулись к промежности, промежность пульсировала, Александра сходила с ума. Общежитие встретило ее пустотой. Соседки не планировали приезжать так рано, да и каникулы с сессией у них в принципе не совпадали. В квартиру возвращаться было страшно, но она четко понимала — в общежитие Виктор не придет. Если она снова захочет встречи с ним, нужно забыть о дохлых мышах. А она хотела. А еще она хотела сохранить стипендию и «через не могу» зубрила материал. Наконец, четырнадцатого января, в день святой Татьяны, покровительницы всех студентов, наступил последний вечер перед последним экзаменом. Как назло вернулись обе соседки. — Задротишь? — беззлобно спросила Настя, врываясь в комнату вместе с морозным воздухом, гуляющим по коридору. — Задротит. И дротит! — подмигнула ей Маша, приехавшая чуть раньше. — Все сдала? «Дротить-то я, может, и дротю, но не по твою душу», — поддакнула ей мысленно Александра, намеренно коверкая слова. Вслух же ответила: — Один остался. — Молодец. Блядки свои бросила? В общагу вернулась насовсем? — А это, Машенька, уже не твое собачье дело. — Ух, какая ты дерзкая стала… Что, папик яички спрятал и больше не дает полизать своей сосочке? Александра пожала плечами. Игнорирование лучше нападения в некоторых ситуациях. — Маш, ну ты и разошлась, конечно, — заметила Настя, тощая как жердь, плюхаясь на кровать. — Я думаю, что она не столько сосочка, сколько давалка в черный ход. Помнишь, как она пердела тогда перед поездом в туалете? Девицы залились абсолютно недамским гоготом. Праздники сделали их еще более гадкими. Шутки про половую жизнь Александры прочно вошли в их разговоры, стоило ей вернуться в свою комнату со съемной квартиры. Она еще чуть-чуть почитала лекции, умылась и завернулась в одеяло с головой, надеясь поскорее уснуть и проснуться с будильником. Соседки еще позубоскалили, но вскоре уткнулись каждая в свой гаджет. Вставать им на следующий день можно было уже после выхода Александры в университет. «Чтобы сказал отец Федор, глядя на этих тупиц? Что их тоже нужно любить и прощать им неспособность контролировать свой базар? Бедный отец Федор… Бедный Федя… Кто это сделал? А может, тот же, кто принес мне мышей? Бред. Господи, Ира… Она была такая молоденькая, свеженькая, хорошенькая! А где малыши?» Она трижды прочитала молитву, которую знала теперь лучше таблицы умножения. К изучению других не приступала, но эту — «Отче наш» — готова была проговаривать исступленно и бесконечно, находя в ней успокоение. В ее голове она звучала тем самым хором голосов — отца Федора, его жены и невнятным еще лепетом малышни, всосавшей ее с кровью матушки. Где-то на подкорке она верила, что малышня еще найдется, что молитва сберегла всех троих и продолжит беречь, если хотя бы она, Александра, вместо их родной матери будет читать ее Творцу. Мысли стихли, она уснула, проснувшись, как и планировала с будильником. Позавтракала горячим черным кофе и бутербродами с сыром (к холодильникам она стала терпимее), подвела ресницы тушью и выпорхнула в московскую зиму. Экзамен прошел гладко. Долгожданное «отлично» приземлилось на свое законное место в зачетной книжке. Она прошлась по улицам, шумным, ярким, сумасшедшим, разрываясь от желания написать Виктору, услышать его голос, подставиться под его губы каждой частью, завладеть его душой и телом. Что она вообще нашла в нем? Да, он красивый, но значительно старше ее и через десять лет обрюзгнет, через двадцать облысеет и сморщится… Впрочем, с чего это она взяла? Он явно следит за собой. А еще за ним следит жена, наглаживая рубашки и заставляя бриться там, где надо. Она не выдержала. Остановилась, прижавшись к какой-то кофейне, и стала набирать слова. «Хочу тебя. Зубы сводит, как хочу». Отослав сообщение, она направилась в общежитие, решив забрать вещи и все-таки прийти в ту странную квартиру. Вахтерша встретила ее хмуро, долго вглядывалась в фотографию на пропуске, сравнивая с лицом. — Я два часа назад вам пожелала доброго утра! — заметила Александра. — Неужели у меня такая серая внешность? - Такая или нет, но ходят тут странные кадры… А тебя я не помню! — ответила бабка, в принципе на запоминающая студентов. — Слышала про то, как у батюшки жену убили в N-ске? Надо быть настороже! Александра пожала плечами, забрала пропуск, поднялась на свой этаж. В сессионное время в общежитии было пустынно — часть студентов готовилась дома, часть уже разъехалась на каникулы. Голые стены коридоров ловили эхо ее шагов, отражали и множили. Александра зашла в свой блок, рассчитанный на четыре комнаты, три из которых на тот момент пустовали, улыбнулась себе в запотевшем зеркале, висевшем над парой раковин, толкнула распахнутую дверь душа, преградившую ей дорогу. Дверь визгливо спружинила и вновь чуть приоткрылась, но теперь уже позади нее. В душе журчала вода, и горел свет, что разозлило Александру — опять соседки открывают кран, собираясь мыться, и забывают о нем. По утрам дождаться горячей воды — целая процедура. Пока там она поднимется с нижних этажей… Но на тот момент уже целые клубы пара заполняли блок. Александра обернулась, чтобы проверить, действительно ли душ пуст, дернула дверь нараспашку. В старом металлическом поддоне душа безобразно скрючилась Настя. Тощее длинное тело было склонено к сливу, в который спускались ее длинные светлые волосы, заходя прямо внутрь раковины, точно кто-то, там, в стоке, дернул за них, натянув, и держит. Лицо Насти было разбито в месиво о дно душа и сильно напоминало кусок мяса на прилавках соответствующего отдела «Ленты». Она сидела на коленях, уперев руки в поддон, и покачивалась под горячим током воды, спускающимся до слива по волосам и дальше, вниз, становясь розовым от крови. Стоило Александре сделать вдох, чтобы закричать, как тело соседки покачнулось и завалилось набок, обдав ее саму водой, точно Настя только и ждала ее, Александру, чтобы показать свою казнь во всей красе. Девушка зажала рот руками. Вместо вопля из нее рвалась рвотная масса — все, что она съела накануне. Александра выскочила из душа, как ей показалось, толкнувшись в спасительную комнату. Дверь открылась, и ее взору предстала не менее впечатлительная картина. На стуле под окном сидела вторая ее соседка, Маша. Сидела голая, с распоротым животом и вытащенными из него петлями кишок. Они были разложены по всей комнате, как гирлянды, оборачиваясь венком вокруг головы Маши, спускаясь бусами на грудь, уходя спавшимися пустотелыми червями на кровати, стулья. Где-то тонкая кишка порвалась, и из нее стекала зловонная масса. Тошнотворный запах наполнял пространство и касался губ Александры, ноздрей, заползал в волосы. Она заорала визгливо, по-свинячьи, выталкивая из легких воздух. Останавливалась на пару мгновений, делала вдох, визжала вновь, кусая пальцы. … Когда все закончилось, успокоительное помогло, а Виктор держал ее за руку, после всех допросов выводя из отделения полиции, она рассмеялась, тихо, без истерик, точно вспомнив старую шутку. — Довезешь меня до квартиры? — с жалкой вымученной улыбкой спросила она. — Конечно. — Мыши были лайтовее. — Да, пожалуй. — Прости, что позвонила. Мне не к кому было обратиться. Знаю, что это мои проблемы. Постараюсь больше не злоупотреблять твоей добротой. — Ничего. Я твой друг. Ты мой друг. В другой ситуации это звучало бы адекватнее, но мне приятно знать, что ты мне доверяешь. — Как твои дела? Как новый год? У меня все как всегда херово, но я сейчас не ною. У меня действительно выдалось плохое начало года. Как началось, так и продолжилось. Слышал про жену священника? — Да, было что-то такое в новостях. — Так вот я была у них в гостях накануне. Это из-за меня случилось. Виктор остановился, подтянул ее за руки поближе к себе. Он выглядел вымотанным, явно давно не брился. Его глаза за очками щурились от холода и казались меньше, чем были на самом деле. — Зачем ты берешь на себя лишнюю ношу? Накручиваешь себя, выкручиваешь каждый винтик в самой себе, рассматриваешь его и пытаешься ввернуть обратно другой стороной? Относись к себе проще. Да, случились страшные убийства. Но скажи честно, ты причастна к ним? Ты можешь утверждать на сто процентов, что это из-за тебя? — Нет, — честно ответила Александра. — На сто процентов не могу. — Тогда и не занимайся излишним самобичеванием. Тебе нужны силы, чтобы выживать в этом безумном мире, а поедая себя изнутри, ты уменьшаешь их. Я так тоже делал, когда много лет назад совершил большую глупость. Я не поверил девушке, что она покончит с собой, если я не буду с ней. Она умерла, а я много лет был сам себе прокурором, вынося обвинения ежедневно, вместо того, чтобы стать адвокатом и защищаться. Она была психически нестабильна, я не мог ей помочь. Когда я увидел тебя, я подумал о ней. Вы не похожи внешне, но ты вызываешь те же чувства — желание уберечь тебя. Я по-прежнему свой прокурор и по-прежнему свой неравнодушный судья. Защитника у меня нет. Не будь как я. Защищай в первую очередь свое «я». Александра ничего не ответила. Ей многое стало понятно в их отношениях: они приобрели некрасивую раскраску и совершенно иной вкус. Жалкий ароматизатор вместо настоящей клубники. Он довез ее до дома, довел до квартиры, осмотрел все внутри, каждый угол. — Хочешь, я сниму тебе номер в гостинице? — предложил он в очередной раз. — Нет. Теперь я точно знаю, что мыши были даром, знаком благосклонности… Я была счастлива здесь. И одна, и с тобой. Мне здесь нечего бояться. Даже темные силы на моей стороне. Соседки обидели меня вчера. Унизили. На самом деле не так уж и сильно, если не принимать все близко к сердцу. Просто грязные шутки. Но я не умею не принимать все на свой счет, а Оно это поняло и сделало мне столь странный подарок. — Оно? Александра, что ты говоришь?.. — озадаченно спросил Виктор, меняясь в лице от одного ее предложения к другому. — Вот только причем тут была матушка… — как будто не слыша его, продолжила Александра. Она встрепенулась, поправила каштановую гриву, расправила плечи. — Тебе пора. Тебя ждут дома. Со мной все будет нормально. Не предлагаю остаться, все равно откажешься. Виктор потер переносицу, поправил очки и отрицательно покачал головой. — Спокойной ночи, Александра. — Спокойной ночи, Виктор. Он погладил ее по плечу, виновато окинул прихожую взглядом, стараясь не смотреть непосредственно на девушку. Когда дверь за ним закрылась, Александра сползла вдоль стены с телефоном в руках. На экране были ее слова «Хочу тебя. Зубы сводит, как хочу». Она зябко поежилась, встала с пола. Мороз крепчал, становясь суровым для всех, кто решил задержаться на улице хоть на одну лишнюю минуту. Неужели она его больше не интересует? Неужели ее молодое тело вчерашней девственницы, нежной лиственницы среди сосен и елей, больше не манит его? Дверь открылась, кожу лица и шеи лизнул холод. Он пришел. Он пришел на ее зов. Она оплелась вокруг него виноградной лозой, винно-сладкой и терпкой. Впилась поцелуем, ловя сорокаградусное лихорадочное дыхание, сбивающееся с ритма. Она отдавалась ему, как в последний раз, будто веря, что поутру, когда придет время садиться в поезд, ее повезут на смерть. Она билась как в агонии, как на последнем ложе, а он был ее, только ее, — и плоть, и кровь, и кислород в альвеолах легких, и боль его, и наслаждение его на границе миров — реального и нет. …Они лежали на влажных простынях. Он был все еще внутри и целовал ее грудь, целовал остервенело, сжимая белое упругое бедро. — Еще… Еще хочу… — гнулась она под ним, исходя ненасытной похотью вавилонской блудницы, римской, египетской. Все женщины мира сошлись в ней, чтобы отдаться ему. На этот раз он был полон сил наравне с ней, стал еще крепче. Уже не удивлялся ей, но удивлял ее, нечеловечески выносливо держа ее на весу во время движений в течение длительного времени. Она кричала и кричала, успокоившись, наконец, и насытившись, а он все не мог остановиться, и вновь в ней рождалось желание, огонь самой преисподней, с его страстью грешников, кипящих в котлах. — Сзади… Да, хочу сзади… Вот так… Так… Ночь продолжалась, утопая в протяжных стонах. Но утро все-таки пришло, и прозвенел будильник. Александра открыла глаза после буквально десятиминутного сна. Его уже не было рядом. Снова было больно мочиться, снова пришлось глотать таблетки. Мышей, правда, в холодильнике не оказалось, чему она только обрадовалась. На мобильном было семь пропущенных от Лизы. Александра позвонила ей, коротко обрисовав историю с соседками. Рассказывала совершенно спокойно и четко, как под протокол. — Нет, Лиз, у полиции нет никаких версий. Все, давай, мне пора на вокзал, скоро уже встретимся. Она бросила трубку. Впереди было целых десять дней каникул.