Лиственница в огне

— Рассказывай. Все рассказывай, — отрывисто потребовала Лиза. — У тебя есть мужчина, он старше тебя. Я знаю это точно, не отнекивайся. Что с ним не так? — Откуда, Лиз? — спокойно ответила Александра, делая глоток красного полусладкого. Ей было хорошо. Наконец-то внутренний голод похоти поутих, пусть и ненадолго. — Откуда ты это знаешь? Из снов? Потому что блаженная? — Зачем ты мне грубишь? Что я сделала, чтобы ты так себя вела? — Лизин голос дрожал и истончался в нить. — Он женат? — Что за допросы? — Отец Федор сказал, что ты погрязла в грехе. Что ты связалась с темными силами. — Что я блудница, уводящая мужей? А у мужчин свои мозги-то есть с силой воли, или они так, младенцы немощные и зависимые? Ты, когда папу уводила, просто за рога его взяла? — Лиза побагровела, у нее совершенно беспомощно выпятилась нижняя губа и начала дрожать. Александра тут же пожалела о своих словах, но что-то дергало ее и дергало ворошить свои детские больные домыслы, терзавшие много лет. Она продолжила пытку: — Ты уже тогда была маленькой потаскушкой, в свои пятнадцать? Он хоть первым у тебя был? Передай отцу Федору, что он лучше бы за своими детьми смотрел, чем за мной. Вы, кажется, спелись с ним. По телефону так мило общались, я слышала. Ты его просто Федей называешь, чего передо мной официоз такой устраиваешь. А может, это ты ее убила, как мою мать? Понимаю, надоело вдовствовать в тридцать с хвостиком… Ты же не блаженная, Лизонька, ты ведьма. Самая настоящая. Иначе как объяснить, что папа на тебя позарился. Она все говорила и говорила, не могла остановиться, хотя ясно видела, как вся эта грязная ложь больно ранит Лизу, как стареет она у нее на глазах, как навсегда прокладывается морщина на лбу, как прорезаются скорбные складки возле губ, как уходит живой блеск из глаз. «Что я делаю? Что я с ней делаю?! Я не могу такое говорить!» — подумала она, пытаясь прекратить. Но в глубине, там, где сидела маленькая оставленная мамой девочка, тьма велела ей продолжать, говорить все, что когда-то казалось ей истиной. Лиза встала с дивана и вышла из комнаты. Она не заплакала, как это с ней порой бывало при резких высказываниях Александры в подростковом возрасте, но лицо ее исказилось почти до неузнаваемости. «Извиниться. Надо извиниться! Сейчас же!» Лиза вернулась в своем любимом вязаном кардигане, неся в руках пачку сигарет, распахнула окно настежь и закурила. — Укутайся. Замерзнешь, — бросила она падчерице через плечо. Та послушно натянула на себя плед, успев пройти от кратчайшей фазы восхищения своей дерзостью до продолжительной фазы полного уничижения собственной личности. — Правды хочешь? А неужели она никогда не была для тебя очевидна, Саша? Я всегда любила и буду любить тебя, ведь ты мой ребенок, что бы ты ни плела языком… И папу твоего я любила. А еще любила твою маму, но ты этого не помнишь. Они были не так уж и старше меня. Такие красивые, высокие, поджарые. Две изящных пантеры с лоснящейся кожей, интеллигентные до мозга костей. Чудо, а не пара. А я была гадким утенком, который без памяти любил всю вашу семью как будто свою собственную. Моя мать вечно была в командировках, а дед, с которым она меня оставляла, совсем из ума выжил к тому времени. Ты помнишь хоть что-то из того периода, когда я впервые у вас появилась? — Мне было четыре. Вы втроем любили играть в карты по вечерам, ели кукурузу и смотрели «Друзей». — Было и такое. А потом меня однажды избил дед. Он был когда-то военным с очень тяжелой рукой. Но бил он меня ногами, бил в живот так, что пришлось вырезать оба яичника. Ему показалось, что я — как ты сказала, — потаскушка. У меня к тому времени только-только менструации устаканились… Он повесился, когда узнал, что сделал меня бесплодной. И записку написал, в которой обвинил твоего отца в совращении малолетней. Помнишь что-нибудь из этого? — Мама много плакала и все спрашивала без конца у папы что-то, но я не понимала тогда что именно. Должно быть про ту записку, — крутя в руках пустой бокал, тихо ответила Александра, пряча от стыда глаза. Она понятия не имела о тех событиях. — Возможно, — кивнула Лиза, стряхивая пепел. — Твой папа никогда не изменял твоей маме. Даже после ее смерти он не прикоснулся ко мне. Я и не хотела. У нас были славные отношения, и была монашески-чистая, бесплотная любовь. Мы делили радость и горе до самой его смерти. И я люблю его до сих пор. Он оставил мне тебя. Александра закрыла глаза, откинувшись на спинку дивана, не веря своим ушам. Отец и мачеха спали в одной постели, но так и не прикоснулись друг к другу. Более того, Лиза — девственница. Та самая Лиза, что говорила, как важно найти хорошего мальчика и начать с ним встречаться! Та самая Лиза, которая ругала ее за одиночество и стеснительность, пытаясь вынуть из кокона привычек. Та самая Лиза, которую она назвала потаскухой. — Я не знаю, что сказать, — выдавила Александра. Она поставила бокал на ручку дивана, соскользнула на пол, став на колени, и так подползла к мачехе, с силой обхватив ее ноги и уткнувшись носом куда-то в живот, туда, где должна была, но так и не смогла зародиться новая человеческая жизнь. — Прости за все. Дороже тебя у меня никого нет. Лиза погладила ее по волосам, легко-легко, будто ветер. — Я понимаю, что маму тебе не заменила, но я и не подозревала, что у тебя было столько мыслей насчет нас с твоим отцом… Будто я его увела… Послушай, Саша, я не собираюсь читать нотации и учить тебя отношениям. Сама видишь, мои не слишком-то были типичны. Но я ясно вижу, что этот мужчина тебя разрушает. До последней недели декабря ты сияла, а потом стала гаснуть. На праздники от тебя приехала тень. А потом я нахожу тебя без сознания в доме священника, где ты якобы мирно участвовала в чаепитии, потом упала в обморок, а придя в себя, боялась каждого шороха. Затем жуткая смерть матушки, пропажа детей. Что я должна думать обо всем этом? Лиза хотела высвободиться из цепких рук падчерицы, чтобы опуститься к ней на пол или напротив поднять Александру, но та лишь сильнее обняла ее, точно от этой хватки зависело: потеряет она ее или нет. — Я не сержусь на тебя, Сань. Я понимаю, что ты была ребенком. — Ты сама была почти ребенком, — заметила сквозь зубы Александра. — Но взяла на себя ответственность за меня. А я… Прости меня. Прощаешь? Она запрокинула заплаканное лицо вверх, встретившись глазами с мачехой. — Прощаю. — Ты мать. Ты — моя мать. Правда. Знай это. — Я знаю. И я хочу защитить тебя. Что в нем может быть такого страшного, что я не должна про это знать? Он преступник? Наркоман? Он делал тебе больно? — Он… Он не… Я не откажусь от него! Не откажусь, будь хоть весь мир против нас! Александра вскочила на ноги и выбежала в коридор, спешно хватая куртку и всовывая ноги в ботинки. Лиза кинулась следом, дверь захлопнулась прямо перед ее носом. Она вернулась в комнату, закрыла окно, налила себе вина и зашла в комнату к матери. Бабушка Зоя читала «Анну Каренину», сделав из нее настольную книгу лет двадцать назад. Годы шли, Анна все так же успокаивала себе морфием на регулярной основе и все так же бросалась под поезд. На самом деле по паспорту бабушке Зое было всего лишь чуть более шестидесяти, но повторные инсульты сделали ее практически беспомощной, хоть и не парализовали. — Сказала что-нибудь? — поинтересовалась бабушка Зоя. — Молчит как рыба об лед. — Лиза села по-турецки на ковер подле матери и сделала глоток вина. Ежедневный бокальчик давно уже вошел у нее в норму. — А я ей много чего поведала. Бабушка Зоя с явным вздохом неудовольствия закрыла книгу, планируя вернуться к ней не позднее чем через четверть часа. Годы зависимости от дочери сделали ее сварливой, а инсульты — скупой на эмпатию. — И чего же? — процедила она. — Про то, что сделал твой папаша. Я умоляла тебя не оставлять меня с ним, но ты никогда не слушала. — Я тащила тогда на себе все. Пахала до седьмого пота. Мы решили вспомнить обидки детства, да, Лизон? — Я давно не «Лизон». Знаешь, у выросших детей есть обычно два пути: поступать так, как поступали родители, или как угодно, но лишь бы не так. Я стремилась быть какой угодно матерью, лишь бы не стать тобой. — Божечки, какие мы злопамятные… Только помни, что ты так и не стала матерью! Пустая матка — пустая баба! Лиза рассмеялась. Эти перепалки между ними были не редкостью и скорее являлись саркастическими конструкциями из какого-нибудь ситкома с обилием черного юмора, чем отражением действительной вражды. — Мам, ты любила меня когда-нибудь? Старуха фыркнула, точно этот вопрос не стоил ответа, настолько он очевиден, снова раскрыла «Анну Каренину» и погрузилась в мир патриархального торжества. Лиза залпом допила вино и встала на ноги. Она наклонилась к матери, приблизив свои губы к ее уху так близко, что коснулась седых волос, торчащих на раковине, и тихо сказала: — Я плюнула ему в могилу. Плюну и в твою. После чего поцеловала ухмыльнувшуюся старуху в макушку.

***

Александра долго топталась возле церкви, не решаясь зайти. Та располагалась в трехстах метрах от ныне не действующего мужского православного монастыря, медленно, но верно разрушающегося. Основан он был в четырнадцатом веке пришедшим из Новгородской земли иноком Феодором, успешно функционировал до 1924 года, когда был осквернен, предан разрушению и забыт на период более тридцати лет. Затем его помещения частично восстанавливали по мере необходимости, используя в разные годы то как склад организаций по заготовке льна и зерна, то как почту, а какой-то промежуток времени там и вовсе располагался детский дом. В девяностые монастырь окончательно был заброшен и не разобрался по кирпичику лишь благодаря сознательности местных граждан. Церковь же, в которую никак не решалась зайти Александра, построили в веке пятнадцатом, но выглядела она гораздо презентабельнее монастыря, в ансамбль которого когда-то входила. Регулярными реставрационными работами она была обязана своему ценнейшему содержимому: в ней стояли раки святых, чьи мощи не раз спасали влиятельных прихожан. Даже сам губернатор успешно вылечил желчнокаменную болезнь после паломничества сюда. Отцу Федору несказанно повезло получить здесь престол, вызвав некоторую долю слухов на этот счет. К счастью, он никогда к ним не прислушивался. — Зайдешь? — раздался голос позади Александры, заставив вздрогнуть. Отец Федор поравнялся с ней и прошел мимо, поднявшись по ступенькам. Уже стоя наверху, на полтора метра выше ее уровня, он обернулся. Она видела его зимние ботинки кроссовочного типа, купленные в «Спортмастере», и чувствовала себя вошью. — Я неподобающе одета, — уклончиво ответила Александра. — Накинь капюшон на голову. — Я в джинсах. — Господь видел тебя и нагой. Он простит тебя. — А вы, батюшка? Отец Федор улыбнулся, но не так, как прежде. Его рот теперь больше напоминал разрез анатомического скальпеля на мертвой коже, и теперь этот разрез кривился от натяжения, рискуя обнажить подлежащие ткани. Вытянувшееся лицо Александры заставило его спрятать эту улыбку — рудимент мимики без эмоциональной составляющей. Он выглядел просто ужасно. — Лучше человек зайдет в неподобающем одеянии, проникнется душой и придет в следующий раз как положено, чем не зайдет вовсе. Мое прощение тебе не требуется. Храм Божий открыт для всех. Он потянул на себя дверь и исчез внутри. Александра медленно поднялась следом. Вопреки ожиданиям ее сухожилия не оторвались, горло не захлебнулось кровью, даже мочевой пузырь повел себя прилично. Внутри было тепло, светло и нежно пахло ладаном. Старинные фрески, потемневшие от времени, загадочные, все с разными сюжетами закружили ее среди горящих свечей, как кружат они стандартного любопытного туриста в храме, на самостоятельное изучение которого экскурсовод выделил пятнадцать минут. Она была здесь и раньше, много лет назад, еще с отцом, но тогда она была слишком маленькой, чтобы видеть дальше непонятных картинок на стенах. Сейчас ее больше поразила мощь здания — купол мчался ввысь, неся на себе войско ангелов и Мадонну с младенцем на руках. — Богоматерь здесь тебе никого не напоминает? — откуда-то из-за колонны выскользнул отец Федор. — Лизу… — тихо ответила Александра и совсем неслышно прошептала: — Мою мать-девственницу… — Когда я увидел твою мачеху, мне сразу вспомнился купол. Тихое кроткое лицо, в котором читается тень пережитой муки. Только никому не рассказывай о моих сравнениях! — почти серьезно сказал отец Федор. Свет множества свечей и десятков электрических лампочек в огромных люстрах озарил его и оживил. Он буквально купался в церковном золотом сиянии и сам будто подсвечивался изнутри. Александра взошла на постамент, на котором стояла одна из богато украшенных рак. Дисклеймер утверждал, что там хранятся нетленные мощи одного из настоятелей монастыря. Стекло над покойным было сплошь покрыто поцелуями — к нему шли за помощью ежедневно, ехали из дальних уголков страны. Под стеклом были видны расшитое покрывало, остроносые сафьяновые башмаки и почерневшая сухая кисть, которую, видимо, нужно было считать хорошо сохранившейся. Что-то кольнуло Александру под лопатку, будто кто-то ткнул в нее пальцем. Она обернулась, но никого не увидела. Целовать стекло не стала, но боязливо дотронулась до старинного ковчега, хранившего в себе сгусток человеческой веры. Ничего страшного не произошло, скверна не полилась из нее ручьями, и тогда она полностью положила ладонь на резной борт. В прочих раках также покоились святые отцы, в разные года занимавшие пост настоятеля монастыря. Все они скончались в весьма преклонном возрасте, а мощи их были признаны объектом поклонения и почитания. Александра стояла среди этих своеобразных гробниц и любовалась ими чисто с эстетической точки зрения: нити золота и серебра в дорогой ткани покрывал, прячущих давно усопших, красные, зеленые, желтые каменья, мелкий бисер, крупный жемчуг. — Красиво. Но странно, — сказала она отцу Федору. Он кивнул, мол, каждому свое. Она резко призналась, боясь, что если не скажет сейчас, то будет поздно: — Я молюсь за них. Каждую ночь. Они живы и слышат меня. У меня грязный рот и очень грязные мысли. Настолько грязные, что местные прихожанки закидали бы меня камнями… Но я хочу верить, что и моя грешная сущность может идти на свет. — Саша, ты… — Ничего не говорите, отец Федор. Я не имею никакого отношения к религии, ее обрядности, традициям, строго календарному поеданию мяса. Но я верю во что-то, что лучше нас всех разбирается в справедливости. И эта вселенская справедливость должна хоть иногда торжествовать. Батюшка закрыл лицо руками и докрасна растер глаза. Он похудел килограммов на пятнадцать, перестал ухаживать за бородой и явно перестал различать дни и ночи. — Иногда мне кажется, что они где-то здесь, и я слышу их дыхание, — прошептал он. — Я не веду больше службы и не молюсь сам. Неужели моя вера была настолько слаба, что я вот так легко сдался?.. — Раздраженные красные глаза отца Федора посмотрели сквозь Александру, и ей подумалось, что он ее не видит вовсе, да и говорит не с ней. Однако она ошибалась. — Молись за них. Молись, девочка, ведь родной отец их сдался на милость дьявола. — Это неправда. — Да? Так покажи мне, что это не так? — Он раскинул руки и шагнул в центр храма, под купол, запрокинув голову вверх — точно распятый на кресте молил небо закончить все здесь и сейчас перед тем, как умолкнуть навечно. — Покажи мне, Господи, что ты справедлив! Где твоя доброта?! Где твоя чертова любовь?! Или я не сын твой?! Его крики громом раскатывались по церкви. Лица мучеников и святых на фресках не поменяли выражений, но служки, зашедшие по своим делам, испугались не на шутку. — Тихо, отец Федор, — стала хватать его за одежду Александра. — Тише-тише… Тише, отец Федор! Заткнись, Федя!!! Отец Федор действительно закрыл рот. Словесная оплеуха прилетела к нему вовремя, не доведя до полноценной истерики. — Молись за них. Хотя бы ты, неверующая, — сказал он, теряя сознание.