Лиственница в огне

Александра рассовывала по полкам холодильника запасы творога и бананов, когда в дверь съемной квартиры позвонили. — Ну, здравствуй, студентка, — поприветствовала ее Валентина, протискиваясь с двумя огромными чемоданами. — Эээ… Здрасьте… — Мы с Витей разосрались так, что я временно сюда… У тебя два варианта: идешь нафиг или живем вместе. Тебе какой больше импонирует? — Но за квартиру внесено до июля… — растерялась Александра. Весь ее хрупкий мир рухнул как фарфоровый сервиз с повалившейся полки. — Идешь нафиг или живем вместе?.. — повторила новоявленная соседка. — Живем вместе, — уныло отозвалась Александра. — Апчхи! У тебя кот, что ли? А-а-апчхи! — Нет у меня кота. — Хомячок? Апчхи! — И хомячка нет. Пыль есть в небольшом количестве. Мыши были… Валентина оказалась совсем неплохой соседкой: работала сутками, пекла блинчики, болтала только в удобное для Александры время, от учебы не отвлекала. Если бы они обитали в общежитии, Александра бы сочла их совместное пребывание просто идеальным. «Разосравшиеся» супруги мирно беседовали вечерами по видеосвязи, не показывая, что они в ссоре, и рьяно имитировали «мамину командировку». Мама радовалась детям, но на их вопросы, когда же она вернется, отвечала пространное «когда хряк родит». — Начиналось все как обычно, — рассказывала Валентина Александре. — Мы орали друг на друга, орали, а потом у меня вырвалось это хреново слово «развод». И все. Он сказал, что согласен, что собирает свои вещи и уматывает, ибо ему «эти мои фокусы осточертели». Ну и? — Ну и? — поддакнула Александра, понятия не имея, чего от нее ждут. — Ну и что мне нужно было делать? Остаться одной с двумя мелкими соплюками, вечно голодными, вечно требующими похода к педиатру? Раз-два — я на больничном с младшим! Три-четыре — со старшей! А денюшки зарабатывать кто будет? — Папа. — Хрена с два! Насмотрелась я на подобное! Сначала он такой: «Я буду зарабатывать и строить карьеру, а ты наводи дома уют и воспитывай наших поросяток!», а потом: «Что-то ты совсем клушей стала. Вот моя коллега с ногами от ушей и докторской диссертацией на тему роскошных сисек!..» И все. Точка. Они разводятся, он все еще секси-шмекси, не утоптанный бытом и очередями у педиатров, уходит, повиливая жопкой в закат. Она с детьми, сорванной спиной, варикозом, опущением матки и незаконченной вышкой сидит у разбитого корыта. Алименты уходят влет, а у папочки уже новый дитенок на подходе от той самой коллеги с ногами. — Плохой папочка, на мой взгляд. Не скучаешь по детям? — поинтересовалась Александра. — Безумно скучаю. Эти две попки — самые сладкие на всем белом свете. Но пока не утрясу все свои дела на работе, я не собираюсь прогибаться под этого хряка. Хочет развода? Вот пусть и занимается детьми, раз зарплата у него больше и жилплощать его, так как куплена до брака. И эта квартира его, а значит, и все взносы твоего красавчика принадлежат ему. Александра поджала губы, невольно проникнувшись уважением к соседке. «Хряка» та явно не хотела терять, хоть и демонстрировала обратное. — Он передумает, — утешительно сказала она Валентине. — Не сомневаюсь. Дорого ему это будет стоить. Я его таким страпоном отделаю, что сидеть месяц не сможет… Александра хихикнула, но углублять тему не решилась. Стоял морозный февральский вечер, располагающий к тесным объятьям под пледом, чашкам горячего какао, вишневым маффинам и долгим разговорам. — Эта квартира его бабушки? — спросила она у соседки. Та оторвалась от тщательной прорисовки стрелки на левом глазу и посмотрела на нее правым, «голым». — Интересная, должно быть, была дама. — Не то слово. Это, кстати, ее портрет в молодости, — кивнула Валентина на картину с обнаженной красоткой среди поломанных деревьев. — Ничего себе! — присвистнула Александра. — Позировать в столь откровенном виде!.. — Четкая тетка была. У нее кольцо было какое-то крутое, которое она новому любовнику надевала на палец. Только тот провинится — назад себе требует. Он, как честный человек, конечно, медную безделушку отдает ей, а потом у него ни на одну бабу не встает… Так и ходил за ней до самой старости целый выводок импотентов… — Правда, что ли? — Да шут его знает. Хряк мой ее до усрачки боялся. Она его к девочкам ревновала, ну, как бабушки внучат ревнуют, когда те подрастают и женихаться начинают, и он думал, что она ему кольцо это на палец наденет… — Надела? — Надела! В завещании прописала: надевай, Витечка, кольцо, а то квартиры моей тебе не видать! Вот он с ним ходил и не расставался, пока я не сняла, — хохотнула Валентина, поправляя смазавшуюся тушь. — Он пьяный вернулся и захрапел, а я и сняла. Теперь бесится! — Вы из-за этого поссорились? Валентина повела плечом, мол, это все лишь мелочи. Она закончила макияж, которому всегда посвящала не меньше сорока минут, и стала собираться на работу в ночную смену. — Апчхи! Шура, признайся, твой плед связан из дохлой кошки! Апчхи! Я не слезаю с антигистаминных… — Александра фыркнула, усомнившись в таком происхождении шерстяного одеяла. — Все, пора мне! Учись, студентка. Валентина умчалась на работу, захватив с собой килограмма два продуктов. Пальцы Александры спешно набрали текст: «Где ты? Я скучаю!» Через полчаса он был у нее и целовал ее тонкие лодыжки, щекоча за пятки. Александра, счастливая, как крестьянское дитя, получившее пряник, смеялась, брыкалась, целовала беспорядочно его лицо, попадая губами в скулы, лоб, виски, веки. Он тянул ее на себя и сжимал в объятьях так сильно, что перехватывало дыхание — от его жара, губ, рук, вездесущих и мягких. Целовал ее бедра, входя в нее пальцами, одним, двумя, ласкал — невыносимо медленно — языком, слушал ее девичьи стоны и не давал отодвинуться, закончить прежде, чем лавина обрушится на нее и унесет с собой в бескрайний океан. Она гнулась глиной в его руках, гнулась покорно и доверчиво, была под ним, была на нем, была над землей, где-то над диском солнца, там, где лучи оплавят любого из безумных Икаров. — Я люблю тебя! — сказала она той ночью в конце февраля. Он не ответил, лишь накрыл ее ладонью свои глаза. — Я. Люблю. Тебя. Ты меня слышишь? Он, тяжело дыша, лежал полностью обнаженным и молчал, будто любое из тех трех слов было ему неприятно. Его ребра поднимались и опускались все медленнее и медленнее, пока дыхательные движения не стали совершенно спокойными, а потом и вовсе почти незаметными. Александра села на постели, поджав ноги и обняв себя скрещенными руками за плечи. Он не смотрел на нее, твердо уперев взгляд в потолок, будто подпирая его, будто без этого действия на них обрушились бы десятки верхних этажей и размозжили их тела в грубое месиво. — Ты меня не понял. Я люблю тебя. — Я услышал, — поступил холодный ответ. — Не его. Не того, чьим телом ты завладел. И тогда он рывком вскочил на колени, взял ее маленькое личико в свои — чужие — ладони и долго-долго смотрел ей в глаза, не моргая, ничего не говоря, ничего не выражая мимикой. Было в этом что-то жуткое, как если бы он сошел с ума, разбил свою личность внутри черепной коробки на мелкие фрагменты и теперь просто не знал, что делать дальше, не зная, что сказать, а может, разучившись говорить вовсе. — Не его, — подтвердила Александра, разрывая ватные клубы тишины. — Я не люблю Виктора. Я люблю того, кто в этом теле сейчас. И я хочу знать о тебе все. Он продолжал смотреть на нее молча, не подтверждая и не опровергая ее слова. Александра поцеловала ему ладонь и дотронулась до щеки. — Кто ты? Ответь мне. Демон? Призрак? Наконец, он покачал головой, прижался горячим лбом к ее лбу и зашептал что-то так быстро и тихо, что Александра ничего не поняла, растерялась, попыталась что-то сказать и осеклась не в состоянии подобрать слова. — Кто ты? — снова повторила она. — Я… — голос прозвучал простуженно-сипло, совсем не так, как говорил он прежде. — Я — твоя скорбь. — Расскажи мне все о себе. Все-все! — Расскажу, госпожа. Расскажу тебе все, что ты пожелаешь услышать, но и все, что не хотела бы знать. Его странный голос отдавался вибрацией в ушах Александры, возбуждая в ней что-то необъяснимое, странное, древнее, всплывающее как воспоминание тысячи ее предков. Лицо, принадлежавшее Виктору, было лишено эмоций, оно лишь отражало движения, минимально необходимые для произнесения слов. Игра закончилась: тот, кто был внутри этого тела, больше не собирался притворяться кем-то другим. — Продолжай, — невольно отодвигаясь от любовника, ответила Александра. По ее телу прошла крупная, заметная для собеседника дрожь. — Как тебя зовут? — Не бойся, госпожа. Я не посмею причинить тебе вред. — Не называй меня так. — Отчего же? Позволь мне эту блажь — называть тебя так, как я считаю нужным, а не этот человек… Александра пожала плечами, кутаясь в одеяло и непроизвольно отодвигаясь подальше. Собеседник криво улыбнулся так, как никогда бы не изобразил Виктор — очень жестко, почти карикатурно. — Ты хочешь знать, моя госпожа, кто я и откуда, но тут же забываешь о своих словах любви, стоит мне хоть немного показать себя… Мне действительно стоит начинать свой рассказ или лучше я уйду, ты заснешь, а поутру не сможешь отличить: сон это был или явь? — Нет, — твердо ответила Александра. — Нет? — Я совру, сказав, что не боюсь. Дай мне время привыкнуть. Не обращай внимание на мое… удивление. — Хорошо, моя милая госпожа, — кивнул он насмешливо, как ей показалось, но с нежностью, — не буду. Я родился в далеких землях, которые твои предки гораздо позднее назовут землями викингов. Мне поклонялись храбрые люди, принося добровольно и с великой радостью щедрые подношения: скот, детей, прелестных женщин, лучших воинов, а я оберегал их от других смертных, договаривался за них с духами лесов, рек и лугов, с мелкими сущностями дождя, огня, ветра. Я был их надеждой и счастьем, любимейшим из богов. Мы были счастливы. И я, и они. Мне рассказывали самые темные чаяния и ведали о самых светлых мечтах, со мной делились лучшим из лучшего. А потом пришли другие боги, целый пантеон из жадных ненасытных тварей… Про меня забыли, мое мясо отошло от костей, мой дух обессилел. Какое-то время верные сторонники поддерживали меня, берегли мои кости, омывали их слезами, но потом ушли и они, оставив меня лежать в одной пещере на берегу моря. Я пытался найти другое тело, но чем дольше я существовал, тем меньшим телом мог завладеть. В какой-то момент, госпожа моя, я мог стать лишь вошью, да и то на короткий миг. Я так много времени провел в одиночестве, что Один с сыновьями сами успели сгинуть в пучине времен, освободив место царю Иудеи. Однажды в пещеру забрел монах, прячась от непогоды. Он узрел мои останки и счел их священными. Точнее, я нашептал ему, что они являются таковыми, понятия не имея, кто тогда правил в мире из сильных духов. В общем, госпожа моя, чудак решил, что я какой-то мученик, а мощи мои чудодейственны. Он сложил все, что от меня осталось, в мешок и увез с собой. Много лет я кочевал из страны в страну, слышал множество языков и молитв, ни одна из которых не предназначалась непосредственно мне, наблюдал много жертв, зачастую бессмысленных, пока не очутился в новгородской земле. Сто лет я лежал, а мои кости лобзали губы прихожан и хорошеньких прихожанок. Я стал набирать силу, но так и не смог завладеть ни одним телом… Мне не хватало крови, а еще — мне не хватало любви. О, древние народы! Где ваша страсть, ваш огонь и желание! Мой народ — те, с кем я начал свой путь, — любили друг друга, не боясь, не стыдясь, не придумывая глупых рамок добрачной девственности и супружеской верности. В лучшие из времен вокруг костров по ночам сплетались клубки из обнаженных тел, двигающихся в едином ритме — ритме моего сердца. Ноги, руки, груди, языки, животы, ягодицы — все смешивалось, все скользило. Леса стонали от человеческой страсти в мою честь… Новгородцы же не ведали об этом ничего, должно быть с тех пор, как стали христианами. Лишь иногда я замечал горячие тайные взгляды между мужчинами и женщинами, но все чаще — ничего. Они были запуганы, выдрессированы, даже самые — как им самим казалось — распущенные из них. Иногда я чуть насыщался силой, подсматривая, подслушивая, внимая, а потом мог чуть отлететь от своих останков, пожить совсем недолго крысой или белкой. Иногда я был голоден и совсем пуст — ни плотской страсти, ни кипящей крови, ни веры, и тогда лежал на этих треклятых тряпкам, слыша молитвы царю Иудеи, завидуя его мощи. Но вот однажды меня унесли за пределы Новгорода, несли долго, так долго, что я боялся — мой новый обладатель умрет в дороге, и мы оба прорастем травой, забытые всеми. Так я оказался в N-ске, под спудом, — меня замуровали в каменном гробу, а сверху воздвигли храм в честь царя Иудеи. Конечно, все это было лучше, чем ничего. В пещере я мог только лежать совершенно без сил, лишь иногда пожирая случайных змей, здесь же я мог летать, правда, совсем недалеко. Я подсматривал в брачные ночи за неловкими попытками жениха и невесты получить хоть что-то друг от друга, мог слушать сладкие стоны изменчивых супругов и загибался во время христианских постов, снова становясь немощным, еле вытаскивая себя из каменного мешка, куда всегда должен был возвращаться. В худшие из времен я мог выбраться только в монашеские кельи — они были ближе всех. Я ложился под бок молоденьким братьям и вдыхал молочных запах их волос. Многие дергались во сне — плоть ждала разрядки, а я должен был довольствоваться этими сладкими потугами желания, а не полноценной любовью тел. Неоднократно я ловил тех или иных в объятьях друг друга, тогда я просачивался между ними и был более чем счастлив. Глупые дети природы умертвляли живое нутро бессмысленными ограничениями, потом срывались, обезумев от похоти. Несчастные… Я слишком долго существовал впроголодь, став еле заметной тенью себя. Я уже ни на что не надеялся, ни во что не верил, стал примитивным духом местных земель. Пал монастырь, пал храм царя Иудеи, пал привычный уклад. Мужчины и женщины стали чуть свободнее себя вести, но я был в таком состоянии, что мне все стало безразлично. Один во всем мире, ни на что почти неспособный и никому не нужный… Церковь надо мной разрушили, каменный гроб с моими костями зачем-то оттащили на другой край города, а почти через полвека надо мной снова возвели стены. На этот раз дом. Моя госпожа, любовь моя, жизнь моя, знала бы ты, как долго я тебя ждал! Я не верил, что встречу тебя, но однажды все изменилось. Молодая пара — оба красивые, поджарые, сильные — были охвачены страстью прямо надо мной. Я слышал каждый вздох, я ощущал каждое проникновение его в нее, каждый долгий поцелуй между ними. Я вылез из своего мешка, кажется после пяти или шести десятков лет затворничества, лег между ними и отдался на волю случая. Как они любили друг друга! Как это было прекрасно, чувственно, раскованно! Они стонали в унисон, снова в такт моего сердца, которое уже много веков как рассыпалось прахом. Я помню ее руки на его ягодицах, как они направляли его вглубь, быстрее, в меня, а может, это я входил в нее. Помню, как они поднялись, целуясь, с постели, как она встала возле окна, а он сжимал ее стройное тело и входил в нее, стоя позади, как она протяжно и сладко стонала, не обращая внимание на то, что их кто-то может увидеть или услышать, как свободно помогала себе пальцами снова дойти до края удовольствия… Александра смотрела на собеседника, не отводя глаз, изумленно, но без внутреннего шока или потрясения, будто знала все это, видела со стороны, но просто забыла, а теперь удивлялась. «Красивые, поджарые, сильные». Таких много, но речь явно шла о тех самых — тех двоих, что лежали под земельным гнетом в гниющих гробах. — Я стал их постоянным тайным гостем. Они понятия не имели, что в постели нас трое. Может, что-то чувствовали, но значения не придавали. С каждым разом мне становилось чуть лучше, хотя говорить о моем полном восстановлении никогда не придется. Их ласки забавляли меня, грели, оживляли. — Ты вселялся в них? — перебила его Александра, сжимая нетерпеливо губы в ожидании ответа. — Нет, маленькая госпожа. Я всегда был лишь между ними. Был просто частью воздуха. А потом она забеременела, а я подумал, что этот ребенок и станет моим новым телом, что я подчиню его, запрячу новорожденную душонку в самый уголок сознания и никогда не выпущу. — Родилась я. — Родилась ты. Чудное дитя с розовыми яблочками щек и кудрями цвета спелого каштана. Я не смог завладеть твоим телом, точнее, не захотел. Я сворачивался клубком у твоих ног и ревновал к отцу и матери. Я видел твой первый вздох, твой первый шаг, твою первую улыбку, первые слезы. Наблюдал, как ты из червячка вырастаешь в нечто особенное, сложное и невыносимо прекрасное. Маленькая госпожа, я скорбел с тобой, когда ты потеряла мать, я рыдал вместе с тобой, потому что не мог ничего изменить. Пытался сделать хоть что-то, но получались лишь тени на стенах, пугающие тебя. — Я не боялась их. Сначала — может быть. Но потом нет. Это ты целовал меня вечерами в лоб, когда ее не стало? — Я. Я гладил твое спящее личико, пытался поправлять одеяло и не пускал к тебе духов кошмаров. Иногда они побеждали в неравной битве бестелесного инвалида и мускулистых мужей, но чаще я все же давал отпор. — Потом ты исчез. Ты оставил меня. — Госпожа, я никогда не оставлю тебя. Меня загнала в угол эта треклятая белая ведьма… — Лиза?!.. — Она не подозревает, что обладает огромной внутренней силой, как и многие современные смертные. Сотни лет назад вы отреклись от помощи нас — духов и богов, призраков и теней. Теперь вы сами по себе. Вы не знаете, как связаться с проводниками других миров, и вязните в пучине множества легко решаемых проблем. Ты и сейчас живешь с такой ведьмой, и жена этого глупца, в чьем теле я сейчас, тоже обладает силой… Но эти потемнее будут. — А я? Я — ведьма? — Нет, госпожа. Ты другая. Твоя сила в твоей любви, твоей нежной плоти и твоих желаниях, — улыбнулся лицом Виктора собеседник Александры. — Короче, блудница я банальная… — буркнула она, как и все женщины в любой из ситуаций видящая себя особенной и всегда разочаровывающаяся, если правда оказывается не очень поэтичной. — Госпожа, благодаря тебе один из древнейших этого мира смог восстать из небытия. На такое мало кто способен. Белая ведьма откинула меня в наращивании сил на годы назад. Я не отходил от тебя ни на шаг, но она оттягивала твое внимание на себя и забирала твою любовь себе, будто это ей нужна была энергия… Каюсь, я неистовствовал, бесился как падшие слуги царя Иудеи, заполонившие подземную кору, но ничего не мог поделать. С другой стороны я видел, что ты была счастливее в ее присутствии. Это радовало меня, хоть и заставляло ревновать до безумия. Ты же расцветала с каждым днем, распуская лепестки юности и дыша свежестью весенних лугов. Честно, я боялся дня, когда ты встретишь прыщавого мальчишку и отдашь ему свое сердце, но ты не торопилась. Впрочем, сейчас вы зреете гораздо медленнее, чем тысячи лет назад. Ты потеряла отца, а я скорбел вместе с тобой. Я рыдал подле твоих ног, изнывая твоей болью. А потом ты уехала учиться, а я так и остался стоять на месте, пропуская сквозь себя печень и мозги пассажиров уходящего поезда. Как бы я не любил тебя, я понимал, что привязан к своим останкам и не могу удалиться от них так далеко, как хочу, если не завладею иным телом хоть на время. Ты возвращалась на короткие дни, я наслаждался ими. Ты была грустна, ты всегда была грустна и одинока, не зная, что я рядом, что касаюсь твоих пальцев и обнимаю колени, кладу руки на живот, когда месяц испытывает твое тело кровотечением… — Ты всегда следил за мной? — хотела было брезгливо сказать Александра, представив, насколько она привлекательна, сидя на унитазе, но потом поняла, что для древнего существа простые бытовые элементы не значат ничего, и выдержала спокойную интонацию. — Ты гневаешься, госпожа? Тебя тяготит мое пристальное внимание в прошлом? — Нет. Пожалуй, что нет. Продолжай. — В один из своих приездов ты сидела на ступенях церкви царя Иудеи и плакала, а я боялся, что ты зайдешь внутрь и посвятишь себя ему, как те новгородские юные девушки. Ты не зашла. Впереди была очередная бесконечная разлука, от которой хотелось выть. Тогда я вселился в маленького клещика, обитающего на кладбище, и прыгнул на твой ботинок. Ты не заметила меня и благополучно села со мной в поезд на следующий день. Я понимал, что жизнь клеща будет слишком коротка при таких условиях, но сразу вселиться в человека я не мог — слишком ослаб из-за твоей блаженной ведьмы. Выход нашелся весьма изящный. К тебе подсел распрекрасный Виктор, тут же пожелавший завладеть твоим телом прямо на сиденьях экспресса… — Правда? — тихо спросила Александра. — Нет. Ему было все равно кого трахнуть, потому что Марго мариновала его целибатом на протяжении долгого периода. Но, конечно, он считал себя выше желаний собственной плоти и привык ее укрощать. Ты ему понравилась, но совсем не так, как он тебе. Это было ужасно. Я чувствовал, как ускоряется твое сердечко, истомившееся ожиданием чувств, и хотел кричать, что он совсем не тот, кто тебе нужен, что он старый, эгоистичный слюнтяй, что он холодный как снег. Но ты захотела именно его. Благо, незадолго до вашей встречи его жестко расцарапал кот. Это был шанс. Подчинить кота я смог бы, хоть и с трудом, а через шрам на руке между телами сохранялась связь, которой я планировал воспользоваться. Живя в теле кота, я мог бы стать сильнее. Этому божеству молятся по всему миру, семья Виктора не исключение. Странно, что это не пришло мне в голову раньше. Таким образом, мне пришлось оставить тебя и отправиться в чужую семью. Кот сдался не сразу, но я смог отвоевать почти треть от его сознания. К счастью, этого хватило, чтобы почти не вспоминать о собственном прахе, погребенном за много километров от Москвы. Был только один минус: мне стали свойственны некоторые кошачьи привычки. Я зачем-то подарил тебе мышей… — А еще ты подарил мне кучу бактерий… Уролог сказал, что такой специфический посев мочи увидел впервые, — заметила Александра. — Прости, госпожа, — низко опустив голову, ответил ее любовник. — Я хоть и бестелесный, но не совсем призрак. Ко мне стала цепляться всякая дрянь. Сейчас я гораздо сильнее, это не должно повториться. — Да, февральские встречи прошли без последствий. Виктор… Что он знает? — Ничего. Может, какие-то обрывки, но в целом он склонен считать, что сходит с ума. Неоднократно записывался к врачу, но так и не дошел. Наверно, потому что в эти часы я беру его под контроль… — Что?! — Он неплохой парень. Хотя я и уверен, что он слишком стар для тебя. Скоро придется искать новое тело. У этого кровь жирновата, сердце может не выдержать… — Не смей его трогать! Он не должен пострадать! Никто не должен пострадать! Пусть Виктор сходит к психиатру. И к терапевту, — строго сказала Александра. Собеседник равнодушно пожал плечами. — То есть, он ни разу со мной… — Ну, почти. В первый раз он был пьян, да и я еще не освоился с таким большим новым телом. Иногда он пробивался через мой контроль, хотя входил сюда я, а не он. И девственности лишил тебя я, а не он. Он мог только ныть, что устал и выдохся… Думаю, что он счел это сном. — Я не заметила, что он был пьян, — пролепетала юная блудница. — Ему и надо-то одна капля. Вообще по жизни почти не пьет. А ты сама-то была во власти зелья, все спрашивала, сон это или явь. — Да, я помню. — Вот, моя госпожа. Я поведал свой путь к тебе. Иногда Виктор сильнее, но часть его тоже не прочь возлечь с тобой, и его контроль слабеет. Он не помнит этого. Как ты поняла, я прихожу, когда он видит твое желание в текстовом выражении — его сразу уносит на волнах фантазии. Он никогда не дотронется до тебя по-настоящему, слишком уж правильный. — И он не любит меня. — Нет, он любит Марго и детей. Они славные малыши, но иногда так дергают меня за хвост… Ты вызываешь у него сложную гамму эмоций, но не такую, как бы тебе хотелось. Госпожа, — сказал он, сползая перед ней на пол и целуя ее руки. — Госпожа моя, не люби его. Госпожа, он не нужен тебе. Александра задумчиво смотрела на любовника, не отклоняясь, но и не отвечая на ласку. Мысли давили на виски, стальным обручем сдавив голову, будто тыкву. — Госпожа, — шептал бог из прошлого, — госпожа, разлюби его. Я дам тебе все, что захочешь, приползу змеей, червем куда скажешь. Госпожа… Ты же сказала, что любишь меня… Меня, не его… — Зачем ты убил моих соседок? — Они оскорбили тебя. — Они были глупыми девчонками. Грубыми. Может, более жестокими, чем следовало бы, но они не заслужили смерти. Мне не нужны такие жертвы. — Хорошо. Я забылся от гнева, — смиренно ответил он. — Больше никогда так не делай. Зачем ты убил жену священника? — Я не делал этого. — А кто? Кто оторвал ей голову, руки и ноги? Кто забрал детей? Думаю, ты был уже достаточно силен для этого. Тем более, твои кости были куда ближе, чем сейчас. — Я не делал этого, — вставая на ноги, ответил бог скандинавских предков. Он выпрямился во весь рост Виктора, расправил плечи. Его сиплый голос звучал уверенно и жестко. Только что вившийся подле Александры раб исчез, превратившись в нечто грозное и страшное. Александра, до того вольно задающая вопросы и требующая ответа, сжалась. Он мог бы вырвать ей кишки и развесить их по комнате, развернуть ребра в виде крыльев на спине и пожрать легкие. Он мог бы. — Я не убиваю светлые создания просто так. И никогда не трогаю детей забавы ради. Когда мне приносили жертвы, я отправлял их к праотцам, зная, что так будет лучше. И все жертвы, маленькая госпожа, были добровольными. Младенцев отдавали матеря, на чьих глазах блестели слезы счастья от близости к богам, а не горе утраты. Не путай меня с бесовским отродьем. — Хорошо, — спешно закивала Александра. — Но кто это сделал? — Спроси у своих ведьм. Вон сколько у тебя их под боком. Хотя б эту, она много знает, — сказал он, показывая на девушку с картины. Та сложила на своей пышной груди руки и пнула бревно, валявшееся под ногами, не рассчитала силы, после чего болезненно схватилась за стопу. У Александры округлились глаза. Наглядная демонстрация «ведьминства» не произвела на нее шокирующего впечатления после длинного рассказа, но, конечно, удивила. — Ясно, — ответила она тихо-тихо и умоляюще добавила: — Я тебе верю. Но, пожалуйста, не убивай больше никого. Древний одевался, натягивая носки. Он пребывал в явном раздражении. — Я ценю твои дары мне, — заметила Александра. — Просто… Они очень необычны для нашего времени. — Вот ты и подумала, что я могу просто так оторвать голову прелестной женщине? — Эээ… Не злись на меня, пожалуйста! Ты же придешь ко мне еще, правда? — Она вцепилась ему в ремень джинсов, встав рядом так близко, что ощутила тепло его кожи. Не его. Виктора. — Я не лгала тебе о своих чувствах. Я… Он взял ее за подбородок, подняв тем самым лицо кверху. Амимичное выражение его не изменилось, но поцелуй был очень нежным. Их первый настоящий поцелуй. — Как давно ты поняла? — Когда ты убил соседок. Виктор был, конечно, участлив, но ты… Мне нужно привыкнуть, все разложить по полочкам в голове, но суть мне ясна. Она давно выкристаллизовалась в четкое понимание, чего я хочу. Я хочу быть с тобой. Быть любой ценой. В этом ты будешь теле, в другом ли. Я немного боюсь тебя. Еще больше — за тебя. Вдруг ты не сможешь покинуть тело кота или останешься в своем каменном гробу. — Я приду к тебе, даже если мир рухнет. Я найду тебя во всех параллелях. Только, маленькая госпожа… — Да?.. — Не спрашивай мое имя. Я все равно его не вспомню.