Фан-Бинго

      Сразу закинув вещи за столик, Эрик приветственно махнул знакомому бармену и вышел обратно на улицу. Редко падали хлопья снега. Парень достал из кармана пальто пачку сигарет с вложенной внутрь зажигалкой и после нехитрых манипуляций затянулся. Лёгкий привкус вишни на губах. Он курил и думал, и делалось от этого грустно. Сколько уже лет они с Марией работали вместе? Впрочем, нет, они всегда работали вместе.       — О, не стрельнёшь? — спросила она, подойдя к крыльцу.       Эрик протянул открытую пачку, откуда девушка выудила две штуки.       — Давно ждёшь?       — Ещё даже докурить не успел, — ответил Эрик. Тлеющий круг почти уже дополз до фильтра, поэтому он сделал последнюю затяжку и выкинул уже бесполезную сигарету в мусорку, стоящую под боком.       Пока девушка курила свою, они обменялись ритуальными вопросами и ответами о своих делах. Оба получили недельный отпуск, но прошло всего два дня и они снова уже планировали совместный досуг. Дело было и в том, что работа сделала их практически единственными знакомыми друг друга, конечно.       — Уже начал что-то новое читать? — спросила она, не скрывая улыбки.       И Эрик рассмеялся. Более тонкой шутки действительно придумать было сложно.       — Честно говоря… Начал. Но я постараюсь не начинать читать часовую лекцию о содержании и моём несогласии.       Теперь они захихикали уже оба.       Наконец, Мария докурила и они поднялись по ступенькам внутрь. Эрик поймал себя на мысли, что не помнит, играла ли здесь раньше музыка. Теперь-то усилиями нового владельца местный плейлист радовал забористой смесью из индастриала, прогрессив-метала и дэтграйнда, что пришлось не всем по душе, но таким как Эрик в неё и запало.       Перекусив, они перешли на имбирное пиво и ваби-саби. Потом на красный херес и обсуждение дневников Венички Ерофеева.       — И что не менее важно, — понизил голос Эрик, наклоняясь вперёд, — эти две ветви-то друг друга недолюбливают. Хотя и не позволяют раздорам просочиться на публику.       На этих словах он скрестил ноги вокруг лодыжки девушки, сжав её как в тисках.       — О нет! — немедленно воскликнула она, — я попала в капкан!       Эрик взял её руку и медленно приблизил ладонь к губам. Мария наклонила голову вбок и, улыбаясь, следила за этим. Зубы сомкнулись на фалангах перед пястьем, тогда же кончики пальцев дотронулись почти до самого основания языка парня.       Снег усилился, зажглись фонари. Невысокие насыпи снега. Возможно и девать их действительно некуда, но и сваливать на краях тротуара, а то и посередине чуть расширившейся улицы — странное решение.       Они двинулись вдоль проспекта, ежеминутно проходя мимо пары-тройки горящих витрин, бросающих бледные пятна на проглядывающие сквозь истёртый снег камни мостовой. Локтём он поддерживал её, они лавировали сквозь поток шедших исключительно навстречу людей, будто и ухудшающейся погоды было мало. Набережную продувало ветром и они быстро углубились в прочерченные прямыми улицами кварталы. Ещё несколько минут и они вернутся домой.       Пропахший благовониями воздух с кисловатой отдушиной яблок и вина. Свечи стоят перед статуэткой танцующего Шивы и львиным тибетским штандартом.       Когда он ещё только стягивает полуботинки, Мария уже нависает над ним и проводит тыльной стороной ладони по открытой шее. Эрик вздрагивает, уже предчувствуя и дальнейшее. Когда он выпрямляется, чужие руки упираются в его плечи, опрокидывая на висящие куртки. Соприкосновение носов, прикрытые глаза. Не в силах совершить естественный следующий шаг, против которого восстаёт сама их природа: такая решительная в делах компании, такая нерешительная в делах личных.       Они едят мороженое на кухне и обсуждают Бёрджесса с его бесполезной за пределами Америки концепции развития городов.       — Сущая идиотия, — говорит Эрик. — Когда Вите пришлось писать работу, натягивая эту теорию на российские города, она чуть не вздёрнулась. Понятия не имею как эту шарашкину контору всё ещё не разогнали, «лучший гуманитарный ВУЗ страны». У них будто напрочь понимание собственных предметов отсутствует.       — Да уж, — крутя бокал с вином в руках, выдохнула Мария, — звучит… Отстойно? Слава Богу, меня такие мучения миновали.       — Зато могла бы быть морским биологом.       — Могла бы, — ответила девушка и сделала ещё один глоток.       Наступила тишина. Пока Мария покусывала край губы, раздумывая над тем, как бы разговор всё же продолжить, Эрик тупо смотрел на бархатную гладь вина; бордовый цвет четвёртого бардо.       — Тогда, впрочем, я не встретилась бы с тобой.       Парень поднял взгляд. Стиль одежды, волосы и глаза, одинаковые усмешки — они будто отражали друг друга. Стоящие друг напротив друга зеркала.       — Это было бы крайне печально. Действительно.       Его голова покоилась на животе той, чья рука гладила его волосы. Она смотрела на белый потолок, неровно оштукатуренный у скатов. Его взгляд бродил по комнате. На губах с трудом поддающийся описанию вкус поцелуя, влага чужой слизистой, чужой запах. Тепло.       Продолжая старый разговор, она начала говорить про юношей и девушек. О продуманности.       — Если так подумать, то нынешнее положение дел в обществе — огромная литературная мистификация. Правда как и многое другое, это снова сводится к распространению печати, возможности печати, массовой грамотности. Подумай только, массовая грамотность, будто грамотность прямо с тех же печатных станков и отпускают пачками.       — Да-да, мне две грамотности и один выпуск, — пародируя высокий социолект, проговорила Мария, после чего сделала некий требующий жест в сторону воображаемого газетчика.       — Ну это же правда так и есть, — перевернувшись на живот и смотря девушке прямо в глаза, сказал Эрик, пустив в голос нотки обиды. — Или у тебя иное мнение?       Она опустила ладонь ему на глаза.       — Нет, всецело полагаюсь на твоё мнение, мужчина. — И рассмеялась. Через пару секунд засмеялся и он.       Как-то так они и уснули: дурачась, перекидываясь шутками и иногда лишь соскальзывая в пучины мудрых диалогов. Если так подумать, в глубине диалога кроется нечто эллинистическое, сократическое. Перебирание словесного сора в поисках плевел истины, крупиц правды, обтекаемых неистощимым потоком пустых слов. Ими трудно ухватить факты мира каковы они есть, в их непосредственности. Поэтому так трудно говорить о цепях, связывающих людей. Незримых узах, не вписывающихся в заготовленные коробочки отношений: дружба, любовь, ненависть; родитель и дитя, брат и сестра, крёстный и креститель.       Эрик целует её пальцы, преклоняет колени перед ладонью, для него она — королева и Бог.       Мария перебирает его волосы, покрывает поцелуями шею и гладкий живот, для неё он — отражение.       Утром парень сидит и курит напротив распахнутой двери на улицу третьего этажа. Мышцы болят, словно всю ночь его били ногами. Он бросает взгляд в сторону, на её идентичный живот, гладкий и без отметин, только с чёрным лотосом. Смотрит на свой низ и не может представить себе его с пуповиной — негигиеничным пережитком естественности.       Хорошо хоть начальство даже не скрывает, что воспоминания о первых двадцати двух годах жизнь — ложь, и они практически идентичны даже по крови.       — Если ты ещё не приготовил завтрак, стоит начать, — пробурчала Мария, приоткрывая глаза. Голос с сонной хрипотцой. Пряди волос изорванной вуалью налипли на лицо, на бёдрах алые полосы от измятой простыни и одеял.       — Да я уже и начинал как раз, — беззастенчиво врёт Эрик, стряхивая пепел и туша сигарету уже привстав со стула. — Яичницу будешь? Или пока просто чай с мелочью?       Девушка замычала, думая.       — Давай второе. Ассамский. Покрепче.       — Сахар?       — Ты когда-нибудь пьёшь чай с сахаром? — спросила Мария раздражённо, быстрее и громче обычного.       — Конечно нет!       — Вот именно.       Он ставит воду под две кружки крепкого чая без сахара.