Фан-Бинго

      Дирижабль, висящий над станцией, побледнел, начал растворяться, а потом и вовсе пропал. «В налетевшей снежной буре ни зги не видать» — прошептал Клаус. Вытяни он руку вперёд, не заметил бы не то, что кончиков пальцев, а целой ладони. Кое-как спустившись с вышки, он поковылял на станцию. То наощупь, то по памяти. В общей комнате уже пили эрзац-кофе, курили сигареты и играли в бильярд. Вкус первого поначалу пытались улучшить обильным добавлением сахара, но оказалось, что тот тоже эрзац, мятой, спиртом, смешением с горячим шоколадом. Потом ели горстями или использовали как приправу. Почти все сдались по пути и пили как задумывалось, и только Клаус продолжал пить с мятой. Этот прекрасный аромат и бодрящий вкус, сущая прелесть! Табак в сигаретах был второсортный. В бильярд Клаус играть не умел.       Подсел он к своим знакомым: Кларе и Гансу — занявшим угловой столик. Немедленно нарисовались картишки. Выкуривающий одну за другой Ганс обладал мордой трактора. Кларе каждый раз в руку приходил козырь. Семёрка бьёт шестёрку. Десятка восьмёрку. Валет десятку. Ведьма валета. И так каждый день. Если бы не мята и огромное пушистое одеяло, Клаус давно бы убил себя. В конце концов, как электрику ещё умереть? Мужчина старался не думать о том, что убить себя он хотел ещё когда не покинул убогую, но родную квартиру в приемлемом климате. Нигде не видел себя и вот он здесь.       Ночью Клаусу снились то плывущие среди пушистых облаков киты, то золотая обшивка подушек в борделе. На китов ещё его дед по матери ходил, а вот в бордель ни он, ни его отец не ходил. Вот отец отца ходок был тот ещё, правда он и принадлежал к редкой породе — незаконнорожденный сын лорда, провокатор и извращенец. Сны были хорошие, приятные, но их всегда мало, коли жизнь — дерьмо. Причём непрекращающееся.       Очередное утро. Изгиб потолка. Клаус садится в кровати и разминает мышцы. Будто всю ночь его зверски избивал остальной персонал станции. И ведь засыпал в удобной позе, но наутро результат один, как ни подходи ко сну. Над умывальником поцарапанное зеркало, а в нём отражается опухшее лицо с красными глазами. Клаус заталкивает в себя яичницу сквозь тошноту и запивает гадким эрзац-кофе, чтобы хоть как-то взбодриться. У нездорового образа жизни есть свои последствия, и мужчине даже не хочется думать, какие из них — часть происходящих с ним изменений. Разрушений. Он, конечно, бросил курить, да и пьёт редко — особенно в условиях станционного дефицита.       За окном лежат сугробы. Только-только протоптанные тропинки опять замело. Стоит только раз их проложить — и их заметает. И снова всё по новой. Зато снег почти не идёт, но это только пока что. К вечеру снова разыграется буря, тут уж как пить дать. Клаус снова идёт на вышку, потому что вчера так и не смог понять, в чём проблема. «Проводка дерьмовая, вот почему, — думал он, — и генераторы нужно нормальные ставить, а у этих даже корпус уже изъеден химией. Как они вообще умудряются так плохо всё делать, уму непостижимо». До самого горизонта белым-бело и только под ногами грязные пятна стен, тянущиеся шнуры и провода, медлительные шубы людей.       Полдень. Клаус уже плетётся в ангар, чтобы поколдовать над одним из генераторов. Клаус видит чью-то шубу, мелькнувшую за углом. Расковырянные провода. Видимо сорвал чей-то улов. Всё ещё заспанный, рассеянный Клаус лезет чинить, скручивать и паять. Может подвела техника, не переключился какой-то защитный тумблер, чёрт его знает — но итог один.       — А эти арабы… Всё равно что ниггеры. Песчаные ниггеры, — продолжал нудеть сосед по палате, контуженный солдат Восточного корпуса.       «Когда же ты заткнёшься уже», — крутилось в голове Клауса, которого бессвязные истории и тирады ругательств утомили ещё на второй или третий день.       Сам же он, придя в себя, сначала решил было, что всё обошлось и толстые рукавицы вкупе с изрядной долей удачи, уберегли его от смертельных последствий. Но палата была большая, а за окном светило совсем не сибирское солнце. Персонал говорил по-немецки, но с незнакомым акцентом. В общем, всё было не так.       Потом его перевели в общую палату, где его соседями стали вышеупомянутый солдат с лёгкой контузией и ожогами груди и клерк, которому врачи доблестно собрали разорванную взрывом руку. Электрохимический ожог Клауса легко вписывался в общую картину. Правда поскольку он не мог дать никаких свидетельств о произошедшем, равно как почти ничего не говорил о себе, в его истории болезни имелась пометка об амнезии. Клерк молчал большую часть дня, а ночью постанывал от боли. Но соседом он был приятным. Приятнее солдата-болтуна.       — И вечные дожди, целыми днями льёт как из ведра. Хочешь поесть, а всё уже плавает в целой ливневой луже. Хочешь глотнуть бодрящей из фляжки, а и там уже мутная жижа. Как же я рад, что больше туда не пошлют. Ещё хоть раз в этой москитной дыре. А ведь этим узкоглазым хоть бы хны! Умру, думал, умру, понимаешь?       Так тянулись дни.       Клаус постоянно колебался в своём мнении касательно ситуаций, в которой очутился. Из солдатских тирад, из подслушанных разговоров и ответов на собственные пространные вопросы, он собирал картину мира. Во многом это был его мир. И ему хотелось верить, что всё хорошо, просто его слишком сильно приложило, а потому эвакуировали. Куда-то. Некоторые отличающиеся детали ведь можно списать на неосведомлённость, невнимательность или ложные воспоминания. У него ведь и лёгкое сотрясение было! Другие же фрагменты мира отличались столь сильно, что никакой надежды не оставалось. Гипотеза о тождестве рушилась под давлением фактов.       Ведь был Восточный корпус, где служил солдат. Были стальные птицы диковинной скорости — самолёты, проносящиеся над городом. Была промышленная империя Сведенборгов, от каждого упоминания этой фамилии Клаус вздрагивал и морщился, как иной коммунист от критики Маркса.       Память к Клаусу К. — как его обозначили в больничных документах — возвращалась медленно и почти не касалась аспектов его жизни. Как ему сообщили, если память не вернётся — придётся получать новые документы. Выбирать новую фамилию взамен забытой. Правда перед этим ещё, конечно, придётся какое-то время прожить наполовину безымянным, пока будут искать возможных родственников или упоминания об инциденте, где он мог получить свои травмы.       Так или иначе, день выписки приближался.       Клаус сидел в саду, разбитом во внутреннем дворе больницы. Раны саднило, ноздри трепал слегка солёный воздух. Тишину нарушил оклик медсестры, утверждавшей, что к нему посетитель. Клаус, конечно, решил, что это розыгрыш, но вскоре в дверном проёме действительно появился незнакомец с воли.       — Отдыхаете? — задал посетитель риторический вопрос, подходя к скамейке.       Клаус хотел было встать, но тот жестом удержал его на месте.       — Я ненадолго. Только хотел задать несколько вопросов.       — Да, конечно, — ответил Клаус, недоумённо мотнув головой.       — Клаус Сведенборг, погибший от удара электрическим током, верно? — спросил незнакомец и сверился с чем-то в записной книжке. — Разве что с годом никаких проблем. Так что, верно?