you get me so high

хисын рос чувствительным ребенком. он плакал, когда ему приходилось отказываться от анимированного животного в своих играх «Nintendo». « – если ты не можешь справиться с продажей поддельной лошади, то тебе не стоит играть в эту игру, хисын.» он закатывал бешеные истерики, когда мать заставляла его носить свитера, тесно облегавшие шею и царапавшие его нежную кожу. и он никогда не мог сдержать свое волнение, обычно отскакивая от стен и громко смеясь, когда он прыгал с дивана на стул, пытаясь уклониться от лавы на полу. он тоже был болтуном, у него всегда была история, которую ему придумывало рассказать его чрезмерно активное воображение. ему было грустно, когда одна из его мягких игрушек падала ночью с его кровати, и он считал свои шаги, когда шел — нечетные числа на правой ноге, четные числа на левой. он был довольно причудливым ребенком. хисын чувствовал все на таком усиленном уровне, и это было больше, чем могло выдержать его маленькое тело. его мозг застревал на какой-то мысли, а затем его тело следовало за ней, отключая все основные функции, пока он не превращался в корчащееся месиво из слез и сухих вздохов. его мать просто позволяла ему пережить это в одиночестве, включив музыку немного громче, чтобы заглушить его крики. если только все не становилось слишком плохо. « – прекрати! ты сделаешь себе хуже, если не успокоишься!» он не помнит, чтобы его родители слишком часто были рядом, всегда проводя дни у бабушки и дедушки после школы и по выходным. его бабушка была хорошей женщиной. всегда была так нежна с ним, когда он попадал в те… эпизоды? истерики? он просто знает, что она гораздо лучше относилась к его большим чувствам, чем его мама. « – следуй за моим дыханием, хи. ты в порядке, просто наблюдай за мной. вдох, – его бабушка глубоко вдыхала через нос. – и выдох. – выдыхая через рот. хисын всегда старался следовать за ней.» у него также всегда были проблемы со сном. он помнит, как бабушка сидела с ним в кровати, пока он не засыпал, потому что он боялся оставаться ночью один. маме это никогда не нравилось. « – не надо его нянчить, мама! ему уже семь! он может спать сам!» он был плох в школе. не обязательно с точки зрения поведения, все его учителя сказали бы, что он был восхитителен в классе! его оценки, однако, были совершенно другой историей. « – ваш сын очень тихий в классе! и у него всегда есть супер крутая история, которую он может рассказать! но, к сожалению, в этой четверти я не видела от него ни одного задания. если так будет продолжаться, боюсь, его придется задержать.» « – не хочешь ли ты объяснить мне, почему не сдал ни одного задания? – спросила его мать, приподняв бровь и сжав губы в плотную линию, глядя на него. он почувствовал, как его горло сжалось, а лицо покраснело.» «он пожимает плечами. – я не знаю.» дело не в том, что он намеренно не делал домашнее задание. он либо забудет о его существовании, либо вопросы захлестнут его до такой степени, что он просто начнет их избегать. он ненавидел — ненавидит — математику. ему было так легко запутаться в шагах каждого уравнения, которые учителя пихали ему в глотку. цифры путались, а глаза немели. его сердцебиение учащалось, чем больше он смотрел на них, слезы катились из его глаз, когда он все больше разочаровывался в себе, потому что почему он этого не понимает? « – ты должен начать просить о помощи, если ты чего-то не понимаешь, хисын! такими темпами ты никогда не поступишь в колледж. – мать разочарованно щелкнула языком. он заметил, что она часто так делает, особенно когда речь заходит о нем.» « – я просто… я не знаю, почему я не могу попросить о помощи.» « – это потому что ты ленивый.» ему всегда было трудно понять, когда шутки были просто шутками. особенно те, которые отец отпускал по поводу его веса, которые появлялись из ниоткуда и били его по лицу, как шальной мяч в бейсбольной игре. « – думаю, тебе нужно начать относиться к физкультуре немного серьезнее, приятель.» « – почему ты вообще это сказал? это было очень подло, папа.» – сказал он, глаза заблестели от соленых слез.» « – тебе действительно нужно научиться воспринимать шутки, сынок, – монотонно ответил его отец, не отрывая глаз от телевизора. – реальный мир уничтожит тебя, если ты не обзаведешься толстой кожей.» его мозг никогда не был добр к нему. и по мере того, как у него начиналась половая зрелость, он становился только громче и требовательнее. грубые слова изо дня в день проникали в его сознание, пока он не просыпался по ночам, слезы текли по его лицу, пока он безучастно смотрел на потолочный вентилятор. он не знал, как с ними обращаться. он не знал, почему ему все время было так грустно. почему все, чем он был занят, вдруг стало такой рутиной. почему все, чего он хотел, это просто… спать. и не в смысле спать ночью или немного вздремнуть. сон в том смысле, что он хочет, чтобы его не существовало. по сути, он не хочет убивать себя сам. он просто хочет, что было бы лучше, если бы он никогда не родился. или чтобы произошел какой-нибудь несчастный случай, и его больше не было бы на этой земле. что угодно, лишь бы успокоить его вечно темнеющий разум и остановить растущую дыру в его душе. « – мама, я думаю мне нужно обратиться к терапевту.» « – зачем?» « – я не знаю, – вздохнул он, нервно сжимая пальцы. он зажмуривает глаза, в них горят слезы, в горле появляется ком, перехватывающий дыхание. – я просто… мне все время так грустно. я не знаю, что делать, мама. думаю, мне нужна помощь.» « – тебе грустно? и поэтому ты думаешь, что тебе нужно обратиться к терапевту? – его мать насмехалась, бросая на него укоризненный взгляд с другого конца дивана. она все ещё была в офисной одежде, с папками в руках и бокалом вина на кофейном столике. на бокале было размазанное пятно от губной помады. – некоторым людям намного хуже, чем тебе, ли хисын. ты это знаешь? в настоящее время я представляю жертву домашнего насилия. ей нужна терапия. и ты хочешь поговорить с профессионалом, потому что тебе грустно? дай мне перерыв. знаешь, что меня огорчает? твой табель успеваемости за прошлую четверть. иди делай домашнее задание.» хисын узнал, может быть, слишком поздно, каково его место в семье. каково его место в мире. сиди красиво. говори когда к тебе обращаются. никогда не показывай, что тебе тяжело. ли хисын, как ребенок, предназначен только для того, чтобы его видеть. а не слышать. итак, он успокоил себя. залег на дно. избегал своих родителей, как мог, и никогда не говорил им, что творится у него в голове. он никогда не рассказывал им о своих интересах, опасаясь, что они снова будут над ним смеяться. он усваивал практически все мысли, которые приходили ему в голову в течение дня. он заставил себя приглушить свои эмоции, не позволяя ни единой вещи просочиться через его лицо, что потенциально могло заставить его мать ругать его. он понял, что отсутствие реакции — лучший способ выжить. к шестнадцати годам хисын стал мастером возведения стен, высокой плотины, через которую ничто и никто не может проникнуть. он был способен справиться с любой негативной мыслью, которая приходила ему в голову. справиться - это ещё мягко сказано, и в дальнейшем он позволял себе отрицать, что, на самом деле, он просто засовывал мысли в коробку, чтобы не обращать на них внимания. наденьте на него колпачок, чтобы он не обременял себя и окружающих. он пытался сохранить лицо, играя отведенную ему роль; идеального сына с идеальными оценками, чтобы соответствовать образу идеальной, высококлассной семьи. другим они казались безупречной, счастливой семьей. его мать, успешная женщина-босс-адвокат, которая пробилась вверх по пищевой цепочке с чистой решимостью и своей вспыльчивой личностью в зале суда. и его отец, тихий человек, который помогает богатым людям становиться ещё богаче. и их идеальный, аккуратный и правильный сын, который мило улыбается и уважительно относится к старшим. у него отличные академические способности, и он умеет делать практически все, за что берется. однако все это было откровенной гребаной ложью. маска, которую они показывают внешнему миру, чтобы никто не знал, что хисын редко разговаривает со своими родителями, всегда прячась в своей комнате под предлогом дополнительной школьной работы, которая в будущем будет хорошо смотреться при его поступлении в колледж. и это не было ложью, у него действительно были задания. просто это не единственная причина, по которой он был заперт там. в своей комнате он может быть хисыном. не ли хисыном, блудным сыном ли минджу и ли дэхёна. не хисыном, которого мать часто ругает, что бы он ни делал и чего бы ни добился, всегда слыша фразу « – ты можешь лучше» как проклятую мантру, которая эхом отдается в его мозгу так сильно, что ему приходится держать голову руками, чтобы понять. держать себя в руках — чтобы не взорваться. нет, в своей комнате он хисын. тот, кто любит музыку в стиле R&B, потому что ему нравится, как бас звучит в его наушниках, как ритм путешествует, чтобы окутать его тело теплыми объятиями. кто читает много книг, чтобы притвориться кем-то другим, даже если это всего на час. кто упорядочивает любое предложение, которое он видит, на основе количества букв в каждом слове — нечетных справа и четных слева. ему нравятся узоры, четные числа и тонкие рубашки оверсайз со свободными воротниками. ему не нравится, когда его ноги находятся под одеялом, потому что там слишком жарко, а он ненавидит, когда ему жарко. ему нравятся толстовки и свитера, которые закрывают его руки, потому что ему нравится чувствовать, как рукава бьются о его руки, когда он бездумно хлопает ими. его любимое число - восемнадцать, и он любит часто считать до него - парами. ли хисын построил стены, высокую плотину, которую ничто не могло пробить. кроме вещей, которые он спрятал за нею. а когда прорываются плотины, это приводит к катастрофе. хисын часто гладит себя по лицу, чтобы заснуть, когда обнаруживает, что погрузился в глубокое темное море калечащего одиночества. он смотрит на себя в зеркало в ванной поздно ночью, когда его родители оба спят, слезы текут по яблочкам его щек, когда он идет по сухой, бесконечной пустыне ненависти к себе, глядя на свое отражение, когда он умоляет себя перестань блять плакать. перестань быть таким чертовски слабым. хисын находил утешение в ожогах от ногтей, глубоко впившихся в ладони, когда хотел уберечься от нервного срыва, когда бетон дамбы вот-вот рухнет. однако, как и со всеми привычками, его ногтей больше не будет достаточно. он стал вскрывать бритвы и позволять металлу проводить глубокие, красноватые линии по загорелой коже бедер. ему нравилось, как они успокаивали его мысли, убеждая просто покончить со всем этим, покончить со всем, покончить со всем!

———

с семнадцати до девятнадцати — размытое пятно. когда-то алые раны на его ногах теперь превратились в белые неровные шрамы. он не слишком много думает о них, но, когда переполнен эмоциями, потирает свои рубцы. он практически прожил последний год средней школы и первый год университета на автопилоте, выполняя рутинные действия: уроки, домашнее задание, сон, повтор. он почти не разговаривал со своим соседом по комнате. так было до его второго года. пак сонхун был его новым на год, так как другой переехал в квартиру за пределами кампуса. сонхун поначалу стеснялся, а хисын был слишком занят, зарываясь носом в свои эссе, чтобы по-настоящему узнать его. пока он не привел пак чонсона, громкого, дерзкого ребенка, который вытащил хисына из его оцепенения и включил его в свою деятельность. примерно в то же время он ограничил контакт со своими родителями. это сняло с его плеч некоторую ношу, но он опасается, что ущерб, возможно, уже нанесен. однако он об этом не думает. он не любит. в конце концов, хисын нашел довольно солидную группу друзей. сону присоединился примерно через семестр после сонхуна, и вместе с ним пришли два его младших друга — чонвон и рики. он помнит, как всегда подталкивал покрасневшего чонсона всякий раз, когда чонвон подходил к нему. он был так очевиден в том, что влюблен в молодого человека, но он был слишком напуган, чтобы что-то с этим поделать. чонвону потребовалось поцеловать его и сказать: «ты мне нравишься, идиот», чтобы он понял, что его чувства не были односторонними. хисын, сонхун и рики с большим удовольствием подшучивали над этим задумчивым парнем какое-то время. и тут входит шим джеюн. однажды ночью сонхун привел его в их квартиру, чтобы познакомить с группой, после того как он неделями безостановочно говорил о новом друге, который у него появился на занятиях по коммуникации. хисын подумал, что это было мило, когда сону закатывал небольшой приступ ревности только для того, чтобы другой успокаивающе поцеловал его надутые губки. — геи! это джеюн, — сказал сонхун, протягивая руки, словно преподнося новичка как приз. — не спугните его. в этот момент весь мир хисына остановился. казалось, все вокруг них замедлилось, когда рот джеюна растянулся в широкой, красивой улыбке дёснами. светлые волосы заострили черты его лица, и он стал выглядеть взрослее девятнадцатилетнего. хисын чувствует, как его лицо краснеет, а рот слегка приоткрывается, когда молодой человек садится на пол рядом с ногами сонхуна, подтягивая колени к широкой груди. его тело словно встряхнуло, когда они наконец-то установили зрительный контакт. джеюн на секунду замирает на полу, глядя на старшего. как будто они делят одну миллисекунду вместе, пока мир вокруг них затемняется. он захлебнется от того, как чертовски глупо это звучит. однако в этом нет никакой лжи. почему-то джеюн чувствует себя… близким. как будто они знали друг друга на протяжении миллиарда жизней, временны́х линий и вселенных. как будто это какой-то космический план - собрать их вместе в этот самый момент в гостиной посреди квартиры. хисын никогда не считал бы себя религиозным, может быть, даже духовным. но, видя этого человека, он чувствует, как будто его подсознание разрывается, и в него заливается галактика удивления и благоговения. его дыхание поверхностное, но не так, как обычно. от присутствия этого человека у него перехватывает дыхание и кружится голова. нет слов, достаточно подходящих, чтобы описать чувство в желудке хисына, и он не думает, что есть придуманное слово, которое когда-либо оправдает это чувство. — хён, — прошептал рики, толкая старшего локтем. — ты пялишься. хисын сглотнул, его щеки запылали ещё сильнее, чем секунду назад. он отводит глаза от младшего, внезапно съеживаясь, чтобы не выдать только что пережитый момент. после встречи с джеюном он сразу же решил стараться избегать его. или хотя бы держать его на расстоянии вытянутой руки. он бы солгал, если бы сказал, что чувства к младшему его не пугают. всю свою жизнь он научился скрывать любые намеки на слабость и уязвимость. а шим джеюн заставлял его чувствовать себя уязвимым, беззащитным и открытым. всегда казалось, что молодой человек мог читать его, как книгу, с первого дня, и поэтому он изо всех сил старался оставаться закрытым, насколько это было возможно. но чем дальше он отталкивался, тем больше казалось, что все его существо жаждет быть ближе. джеюн тоже был настойчив, всегда уделяя старшему все свое внимание, когда тот говорил. на одной неделе он всегда спрашивал его, какие фильмы или музыка ему нравятся, а на следующей неделе писал ему эссе о конкретном исполнителе или фильме и давал свои рекомендации. как бы хисын ни пытался бороться с этим, как бы ни старался не допустить этого, шим джеюн становился чем-то большим, чем просто обычным другом. как бы хисын ни боялся того факта, что джеюн подбирается ближе с каждым приходящим текстовым сообщением, он также ненавидел обрывать их разговоры, потому что не знал, что сказать, или боялся, что ведет себя странно и неловко. то, как одна его часть пела всякий раз, когда всплывало имя джеюна, и то, как другая его часть пряталась за уютными стенами, разрывало его голову надвое. джеюн был тем, кто познакомил его с курением травки. он не совсем понимает, как это случилось, как он вдруг оказался перед дверью младшего в безбожный час ночи. он только помнит, что в тот день его мать безостановочно занималась его делом, а предстоящий финал также тяготил его, и плотина прорвалась. снова. — хён? ты в порядке? — спросил джеюн, придерживая дверь и свободной рукой протирая глаза ото сна. внезапно хисыну становится все ясно. и он понимает, в какое положение он сам себя загнал. с покрасневшими глазами и заплаканным лицом он стоит перед дверью шим джеюна со сломленным телом и ещё более сломленным разумом. его эго кричит, чтобы он развернулся и ушел, чтобы справиться со своими проблемами, как гребаный мужик. но его сердце жаждет почувствовать себя рядом с другим телом не только для физического удовольствия. его сердце жаждет связи, безопасного пространства. его тело и душа устали от режима выживания. и они хотят отдыха. итак, вопреки требованиям своего эго, он говорит: «нет», чувствуя себя смущенным. он не может поверить, что так легко разрушает свои стены ради человека, которого знает всего три месяца, раскрывает свою душу и демонстрирует уязвимость. и хотя его разум ревет предупреждающими сиренами в своей голове, что это именно тот момент, когда ты умрешь, если откроешься, он игнорирует это. он игнорирует все это. — можно мне переночевать? — конечно, хён. и когда он сидит на диване джеюна со стаканом воды в руке, он начинает отключаться. он особо этого не замечает, позволяя себе погрузиться в свои мысли и отстраниться от своего тела, это всегда был механизм преодоления трудностей, который он использовал для саморегуляции. но он вырывается из мечтаний и возвращается в свое тело, когда младший нежно кладет руку ему на колено. он пытается не думать о том, как его теплое прикосновение посылает разряд по его венам. — ты хочешь поговорить? хисын внезапно осознает свое дыхание. и что его горло сжимается. — не... — оборвал он себя, боясь, как бы не дрогнул его голос. — не особенно. я просто... не думаю, что могу сейчас быть один. джеюн ничего не говорит, только кивает головой, наблюдая за старшим в поисках чего-то… чего-то. это заставляет его хотеть свернуться в себя ещё больше. — ты… хочешь покурить травку? — что? — покурить травку, — повторяет джеюн. — у меня есть немного. обычно это помогает мне успокоиться, когда нервничаю. — ох. — хисын никогда не употреблял ничего, кроме алкоголя. если быть честным, он был слишком напуган, чтобы пробовать какие-либо наркотики, когда все остальные в его группе сверстников принимали их. он непредсказуем даже для самого себя, и он не хотел рисковать стать зависимым и разрушить все свои шансы на мирную жизнь. — ты не обязан, если тебе неудобно, — говорит младший, сжимая его дрожащие руки. — я просто подумал, что могу предложить что-то, чтобы помочь тебе расслабиться. ты сейчас кажешься немного взвинченным. ну, так как он практически выбросил всю осторожность на ветер, просто находясь здесь. что случится от ещё одной вещи? он пожимает плечами. — к черту. давай. итак, он внимательно наблюдает, как красивые пальцы джеюна сплели ещё более красивый косяк на кофейном столике, в какое бы, блять, время это ни было. — хочешь первым? — спрашивает его джеюн, протягивая косяк старшему. — ты когда-нибудь курил раньше? хисын может только отрицательно покачать головой. парень улыбается ему дерзкой ухмылкой, от которой в его животе порхают бабочки. — так, значит, я срываю твою вишенку с наркотиками, а? такое плохое влияние на тебя, хён, — хихикает он. хисын не может не смеяться вместе с ним. джеюн поджигает конец косяка, белая бумага медленно сгорает, когда он подносит другой конец к губам и глубоко всасывает. он набирает дым глубже в легкие, делая ещё один глубокий вдох, задерживая его там на секунду, прежде чем выпустить. — будь осторожен, когда набираешь дым в легкие, так как ты никогда раньше не курил, ты будешь кашлять. я закажу еду, потому что мне хочется есть, а я не могу управлять своими ногами, не говоря уже о плите, когда я под кайфом. хисын копирует то, что видел, когда наблюдал за действиями младшего, набирая дым в легкие. когда он вдыхает его глубже, его обжигает, но боль удерживает его на месте. он выдыхает дым, после чего начинается долгий приступ кашля. джеюн смеется позади него, сгибаясь пополам со своего места на диване. — я же говорил тебе, — говорит он между хихиканьем. — скоро ты действительно почувствуешь это, хён. ты получил огромный урон. и, о, он почувствовал. он замечает это ощущение почти сразу. его тело откидывается на диван, а мозг превращается в кашу. его отяжелевшие глаза полуприкрыты, пока он смотрит шоу, которое джеюн ставит по телевизору. приносят еду, и они буквально поглощают ее в своем изумлении. хисын даже не совсем помнит, что они там ели, но, боже, это было чертовски вкусно. хисын не замечает, как близко они оказываются, пока его голова мирно не ложится на колени младшего, его длинные пальцы расчесывают его волосы. он громко мычит от этого ощущения и смутно отмечает, насколько ему нравится это чувство. это нежно, успокаивающе. он понимает, что никогда раньше не чувствовал такого комфорта. даже от бабушки. его мама никогда не проявляла к нему привязанности, всегда предпочитая «закалять» его, когда он входил в реальный мир. « – реальный мир не собирается нянчиться с тобой.» — она бы сказала. — удобно, ангел? — спрашивает джеюн через секунду, его голос мягкий и полный… чего-то, на что хисын не может указать. он глубже вжимается в бедра блондина. — ты можешь назвать меня так снова? — он бормочет, слова невнятные, так как его язык не может нормально работать. — ангел? — спрашивает джеюн мелодичным голосом. хисын может только прогудеть в ответ. — тебе понравилось, когда я назвал тебя так, милый? он снова мычит и практически мурлычет, когда младший снова начинает играть с его волосами. его глаза мягко закрываются, когда его тело до краев наполняется блаженством. он все глубже погружается в легкое чувство, которое охватывает все его тело и проникает до самых костей. ему кажется, что он плывет, как будто глыба, сокрушающая его плечи, откалывается от его тела. — мне так хорошо сейчас. — внезапно говорит он, сопровождаемый скрипучим хихиканьем. он ложится на спину, чтобы посмотреть на джеюна. он старается не сосредотачиваться на том, насколько он красив, на том, как свет телевизора отбрасывает тени на его лицо. джеюн своими налитыми кровью глазами смотрит на старшего и лениво улыбается. хисын надеется, что сможет видеть это ещё чаще. — да? — это первый раз за долгое время, когда я чувствую себя таким, — продолжает он, рот просто позволяет словам выпасть в этот момент. — умиротворенным. в глубине души он знает, что пожалеет, что когда-либо открыл рот. он пожалеет, что отдал джеюну ключи от ящика, в котором он все хранит. но сейчас? просто так хорошо отпустить все. сбросить груз, позволить себе дышать. и вот он выпустил все наружу. он рассказывает о своем детстве, о том, каким чувствительным он был и какими властными были его эмоции. как он грустил по пустякам. даже в вещах, которые его не касались, он был бы в полной растерянности. он плакал над умершими людьми, которых никогда не видел, не говоря уже о том, что они ему даже не родственники. как его мама всегда была такой злой. как его отец никогда не покидал своего места на стуле, даже когда хисын умолял и упрашивал, чтобы они сыграли вместе. как ему было настолько тяжело в школе, и так до сих пор. как его мама никогда не воспринимала его всерьез, когда он, наконец, сдался и сказал, что ему нужна помощь. как он полностью осознает, что его мама никогда, на самом деле, не хотела иметь детей, а его отец был настолько безразличен ко всему, что ему, вероятно, было бы все равно, даже если бы его единственный сын покончил с собой. он не знает почему, но в ту ночь он обнажается перед шим джеюном. и джеюн слушал, ни разу не остановив словесную рвоту хисына, чтобы сменить тему. он вытирал слезы, когда старший больше не мог их сдерживать. он заверял его, что через что бы он ни прошел, как бы грустно он себя ни чувствовал, это было реальным, и что это нормально - так себя чувствовать. и что с ним ему было позволено отпустить все. позволено плотине сломаться, потому что шим джеюн пообещал помочь ему снова склеить ее. хисына, который гладил себя по лицу, утопая в глубоком темном море одиночества, наконец вытащили на берег. он не помнит, когда они перевалились с дивана на кровать джеюна. но когда он проснулся на следующее утро, прижавшись телом к ​​младшему, ему как-то стало легче. он чувствовал себя в безопасности, свернувшись клубочком в чужое тело, позволяя себе снова заснуть. его разум, наконец, счел достаточно безопасным, чтобы выйти из режима выживания. и он уснул. спокойно, в тепле и уюте, прижавшись к шим джеюну.

———

джеюна внезапно разбудил громкий, быстрый стук в его входную дверь. его телефон показывает, что уже 8 утра, и он ворчит, выкатываясь из постели, как капризный ребенок, которого заставляют делать то, чего он не хочет. когда он, наконец, натыкается на свою дверь, там стоит рассерженный чонвон. его руки скрещены на груди, а ступня беспорядочно постукивает по полу, пока он ждет, когда его впустят. чонсон стоит позади него, выглядя таким же раздраженным, как и его парень. о боже. джеюн знает, что если кто-то и собирается загнать его в угол, то худшие два варианта из всей их группы — это эти двое. чонвон, хотя и один из самых младших в группе, является беспокоящейся мамочкой, которая читает им лекции… ну, обо всем. и чонсон, бушующий вихрь, который сразу переходит к делу, когда кто-то, проще говоря, становится гребаным тупицей. и джеюн боится самого факта, что он подвергается их гневу. — привет, — говорит джеюн. — вам, ребята, что-то нужно? чонвон не отвечает, практически проталкиваясь в квартиру. чонсон только тихо следует за ним. джеюн в замешательстве наблюдает, как двое его друзей довольно пассивно-агрессивно снимают обувь и шагают дальше в прихожую. — кофе? поскольку я предполагаю, что вы здесь на некоторое время. — я попью, — отвечает чонсон. — сливки и без сахара, пожалуйста. — вони? — джеюн обходит кухонный островок, чтобы приготовить кофейник, его желудок скручивается в тревожном предвкушении. он знает, почему они здесь так рано утром. почему они звонили ему без перерыва последние пару дней. однако он не уверен, что готов рассказать обо всем. такое чувство, что он просто собирается сыпать соль на открытую рану на своем сердце, которую оставил хисын, если ему придется пережить это заново. к несчастью для него, он не думает, что у него есть выбор. они здесь, и он знает, что они никуда не уйдут, пока он не выложит все начистоту. — если бы ты налил мне кофе, хён, это было бы катастрофой, — говорит младший. — у тебя есть чай? сделав кофе и заварив чонвону чай, он нерешительно стоит на другой стороне острова. чонвон пытался заставить его сесть, но он слишком беспокойный, чтобы сделать это. его сердце бьется со скоростью мили в минуту, и он уверен, что его желудок тренируется, чтобы выиграть золото на олимпийских играх, делая сальто. — итак, — начинает чонвон, приподняв бровь и глядя на джеюна. — ты собираешься рассказать нам, что происходит? джеюн вздыхает, на секунду закрывая глаза. — это сложно, вон. — ты же знаешь, что он сейчас в больнице, да? — говорит чонсон. при этих словах кажется, что его тело резко останавливается. его нервы вздрагивают, а желудок скручивает. — он в больнице? почему? он в порядке? — ему кажется, что он спотыкается о язык, пытаясь произнести слова как можно быстрее, чтобы не откладывать ответ, в порядке ли старший. во рту пересохло. — да, он в порядке, — заверяет чонвон, кладя маленькую ладонь на его собственную, пытаясь успокоить нервы. — он три дня не вставал с постели, чтобы пописать или попить, поэтому подхватил почечную инфекцию. прошлой ночью он разбудил сонхуна-хёна в два часа ночи. — неужели… — мы не знаем. он не хочет говорить. — чонсон даже не дал ему закончить свою мысль, как будто уже знал, о чем спрашивает джеюн. — поэтому мы подумали, что если кто-то и будет говорить об этом, то только ты. — ты спрашиваешь о баре пару ночей назад. — вздыхает джеюн, позволяя своей свободной руке, которой чонвон не уделяет должного внимания, расчесывать свои беспорядочные волосы. — мы просто поссорились, вот и все. — мы знаем, что это полная чушь, — насмехается чонсон. джеюн смотрит на него, глаза расширены в недоверчивом взгляде. — если бы это была просто ссора, он бы так не закрылся. и ты бы не заметил, какое у него лицо. — сонха? — неважно, — чонсон пренебрежительно махнул рукой. — ну, давай. выкладывай. — я… — он снова вздыхает, отводя взгляд от мраморной столешницы. его горло сжимается, и ему внезапно становится трудно глотать. — это тяжело, джей. и я даже не знаю, с чего начать, не нарушив приватность хисына-хёна. — я не думаю, что это уже имеет значение, — отвечает чонвон. — очевидно, что это разлучит вас двоих, и, в свою очередь, это разлучит группу. итак, мы должны это исправить. вместе. — вони, это- — вы спали вместе? — чонсон прерывает его, и вопрос заставляет джеюна замереть. ему не нужно отвечать, потому что тяжелой тишины, которая заполняет квартиру, парню чуть постарше достаточно. он продолжает: — как долго? — четыре месяца, может быть? — он признается, грудь опускается, когда он произносит эти слова. — но это не было похоже на то, что мы просто... спали вместе. это было гораздо больше, джей. он опускает голову, пытаясь сформулировать, что именно у них было вместе. секс по дружбе? определенно да. но так никогда не чувствовалось. хисын и джеюн просто чувствовали себя двумя идеально подогнанными кусочками паззла, которые естественным образом удобно прилегали друг к другу без сопротивления. они не просто спали вместе, нет. он не знает, как объяснить, чем они были, потому что они просто… были. и они имели смысл вместе, думает джеюн. все имело смысл, когда хисын был рядом. мир был ярче, красочнее, когда хисын был рядом. — это просто… это было намного больше, чем просто секс. я действительно не знаю, как это объяснить. — ты любишь его? — спрашивает чонвон, взгляд которого стал мягче, пока он продолжает тереть большим пальцем костяшки пальцев старшего. джеюн делает паузу. конечно же, он любит хисына. сам джеюн - очень любящий человек, он всегда использует любую возможность, чтобы проявить любовь к своим друзьям. хотя джеюн знает, что это не та любовь, о которой говорит младший. он закусывает губу, ритмично постукивая пальцами по стойке. хисын заставляет его грудь наполниться, а горло сжаться. он заставляет его нервничать, но в то же время ему так комфортно. он не думает, что когда-либо встречал кого-то, с кем бы он ладил так естественно. он не думает, что когда-либо мог понять каждую деталь в одном человеке так, как он понимает ли хисына. глядя на хисына, казалось, будто смотришь в зеркало, точная копия души друг друга, разделенная на два разных тела. и как они были похожи, так и были разными. там, где джеюн был громким и мог часами находиться в центре внимания, хисын был тихим, предпочитая наблюдать за всем, что происходит, в углу комнаты. там, где джеюн был открытой книгой для всех, кого встречал, хисын не позволял никому, кроме младшего, видеть страницы своей истории. когда он был с хисыном, ему казалось, что его сердце готово вырваться из груди от того, насколько быстро оно бьётся. — юн? — чонвон прерывает его мысли. — ты любишь его? — да, — наконец говорит он через мгновение. — люблю.