Грёзы не всегда сладки

Люмин и Эфир сражались с бесконечным множеством врагов, почти каждый раз находясь на грани смерти – от того стали к ней совсем невосприимчивы. Научились спокойно переживать смерть близких некогда людей, хоронить боевых товарищей, не только в земле, но и в своих воспоминаниях. Научились отвергать, с первого взгляда понимать законы мира, читать людей как открытую книгу. За все эти кровью и по́том приобретённые знания они поплатились тем живым огоньком в глазах, самой жаждой жизни. Порой их цель им забывалась, оставалась лишь пустота и бессмысленные умения, приобретённые в вынужденных путешествиях. Часто, почти всегда в подобные моменты безразличия Люмин смотрела на небо. По иссушённому голодом, усталостью и мраком жизни лицу катилась скупая слеза. Множество существований, каждое в новой роли, миров, воспоминаний – всё это уже перестало иметь какой-либо смысл, и осталось лишь звёздами на бесконечном небосводе. Листьями на дереве, одиноко стоящем в квантовом море. Обычно рядом с ней сидел молчаливый Эфир, слегка её приобнимавший. Часто близнецы молчали глядя в небо до рассвета. Но потом они начали отдаляться. Всё чаще в новых мирах их пути расходились – но даже так, цель их всё ещё была одной. Но к великому сожалению близнецов и смотрящих, в большинстве миров никто не и знать не знал о Хонкае, пока тот не появлялся, чтобы поглотить очередной мир. В иных же люди о нём знали, ведь какая-то часть планеты была подвержена нападению ранее других. В некоторых люди с ним сражались. Такие миры были столь редки, что Эфир и Люмин были готовы плакать от счастья, когда попадали туда. Там и находили они большую часть сведений, которыми располагали сейчас. Иногда среди безумных приключений мелькали особо редкие сцены – сцены, где Люмин с пустыми глазами смотрела в стену. Но по счастливой, а может напротив, несчастливой случайности можно было услышать её мысли. Интересно, скоро ли мои воспоминания совсем сотрутся? Я уже не помню имя отца. Сцена заканчивалась, место действия менялось – вот Эфир и Люмин вновь отбиваются от вампиров, зомби, а может, вершат правосудие или государственный переворот. Но спустя время группа вновь наблюдала за несвязным потоком настоящего что ни на есть отчаянья. Я не помню их лиц. Кто они? Почему я пытаюсь их вспомнить? Я помню лишь, что не должна была выжить. Помню, что должна винить себя за жизнь. А может, и вправду стоило бы умереть? Во время этой сцены всех будто прошибало током. Не будь этого мира грёз, люди, которые считали себя друзьями Люмин – Казуха, Фишль, Синь Янь, Мона – все они и не узнали бы о её тяжком бремени, мыслях, опустошённости, глубоком безразличии к собственной жизни. Теперь им стала понятна и причина замкнутости, и сила элементов Люмин, но вероятно все они предпочитали бы не знать. Ведь сейчас они шли сквозь чёрное болото по раздробленным кускам воспоминаний, по трупам, прожжённым королевским мантиям и обломкам дворца к следующей сцене. Мрачное торжество сменилось пустым, ничем не наполненным миром. Здесь не было загадок, как в мире Казухи или Синь Янь, здесь было всё необыкновенно прямо – тому послужило необычайно сильное, жгучее желание Люмин высказаться хоть раз за эти бесконечно долгие сотни лет. Здесь не было вычурных украшений, присущих императорским особам; Здесь было необыкновенно тихо и пусто, настолько, что можно было слышать собственное дыхание – таково было душевное состояние Люмин. Сейчас ей уже не хотелось мстить. Ей хотелось найти последнее пристанище, где она наконец обретёт покой. Она уже давно потеряла смысл своего путешествия, ведь оно было слишком долгим. Эрозия никого не щадит, и Люмин отнюдь не исключение. Она устала. Слишком долго и бессмысленно жила. Устала постоянно перемещаться между мирами чтобы не умереть, хотя смысла в жизни уже не видит. Единственным, кто держал её в мире, был брат. Но сейчас и его не было рядом. В этом пустом пространстве лишь парил высоко над головами зрителей трон. А Люмин стремглав летела к нему на обломленных крыльях своего света, отбиваясь одновременно от Хонкая, людей из воспоминаний и тёмной массы, стремящейся утопить её в себе.