If we were alive/Если бы мы были живы

Конец августа. Неделя до сентября.

Гарри любит лето. Он любит горячее солнце, свежий воздух, мир, устланный зеленью, словно пледом. Он обожает походы, звёздное небо, яркую-яркую луну, шум воды, купание в кристально чистых озёрах, полёты на метле, над кончиками острых елей. Однако, кроме этого, Гарри удалось полюбить и жаркие дни в компании маленькой сестры, с которой было очень весело оставаться вместе, играть, учить её чему-то или помогать с теми вещами, которые она сама ещё не в состоянии сделать. Юфимия ворвалась в мир Гарри неумолимым вихрем, смела его с ног своим обаянием и самой чистой детской любовью. Она росла на глазах брата и с каждым днём делала его всё счастливее, своей шумной компанией и смелыми шагами к познанию нового для неё мира. Поттер вместе с ней смог открыть много нового и для себя, например: купание малышей, научился варить вкусную кашу, не без помощи матери, конечно, смог пронаблюдать за взаимодействиями двух себе подобных, — Марлен и Юфимии, — которые с искренним любопытством и недоверием смотрели друг на друга до невозможного большими глазами. И это было не единственным, что он узнал. Громкий шум машин за открытым окном, рекламная музыка по телевизору, шкварчание сковородки на плите и невнятный бубнеж Сириуса на полу у дивана — это всё говорило о первом опыте Гарри жизни в большом городе. Уже неделю он жил с крестным и дядей в Лондоне, в их скромной, но до безобразия уютной квартирке. Джеймсу, Лили и маленькой Юфимии пришлось уехать на это время к бабушке и дедушке Эванс. Сперва Гарри тоже просился, но когда узнал, что там будут и Дурсли, то тут же передумал, решая провести это время с другими близкими ему людьми, которые и сами были вовсе не против компании парня у себя дома до конца лета. Гарри сидел на удобном диване и сходил с ума от невероятного запаха, исходящего из кухни. Его вещи, уже готовые к школе, всё так же стояли возле новенького телевизора, а список домашнего задания был выполнен лишь благодаря Гермионе, которая так любезно согласилась помочь занятому домашними делами Гарри. Он расслабленно, откинув голову на сложенные руки, наблюдал за серьёзной гримасой крестного из-под прикрытых век. Тот сидел так уже час, всё записывал и записывал что-то, а что именно, отказывался говорить. В последнее время Сириус был слишком непонятным для крестника, то часами не отставал от Римуса, постоянно таскаясь за ним по пятам и чуть ли не каждую секунду стараясь украсть у него лишний десяток поцелуев, то сидел вот так вот, не разговаривая ни с Гарри, ни с Римусом, окидывая последнего обиженным взглядом. Он, время от времени, взрывался идеями и очень активно проводил часы в компании Гарри, а после вновь утаскивал возлюбленного к дивану и прилипал с крепкими объятиями, заставляя и Люпина и Поттера младшего бороться с приступами острого смущения. Казалось, Римус был вполне в курсе таких резких смен полюсов в настроении Блэка, но говорить Гарри правду никто не собирался, какие бы методы для выманивания ответов он не предпринимал. Оставалось лишь смириться и самому бороться с собственными изменениями во внутреннем мире, который так стремительно делал скачки из самой верхней точки, к самому дну, иногда пробивая его насквозь. А ведь умные речи дяди и отца списали это всё на медленно подходящий пубертатный период. Они сказали, что «верно, но неспеша, ты становишься мужчиной», заставляя Гарри принять их версию и продолжать с увлечением наблюдать конные скачки его характера. Иногда хотелось, чтобы это все поскорее закончилось, особенно, когда в его руки попадали редкие письма Драко, так с усердием старающегося быть его, точнее, их с мародёрами другом. Слизеринец до неузнаваемости изменился на глазах Гарри, или же просто показал себя настоящего. Такого невероятно умного и мудрого, но в тоже время такого лёгкого, как шаль матери на ветру. Малфой писал Гарри, когда находился в самых любимых местах мэнора, иногда делился своей тоской по отцу, но чаще всего говорил о том, как бы ему хотелось пригласить их в гости. В этих письмах, казалось, от былого холодного, как лёд, принца не осталось ничего, кроме ветвистого почерка и аристократической манеры речи. От того улыбка неосознанно расцветала на лице, стоило Гарри пройтись глазами по очередному красочному описанию невероятной красоты сада или истории, в которой Драко маленьким проводил время с Блейзом, сражаясь поднятыми с земли палочками, словно настоящими, за что первый, после, часто слушал нотации от отца за «неподобающее» поведение. Поттеру казалось, что Малфой старший строгий человек, но то, с каким трепетом о нем отзывается его сын, говорит о великой любви и уважении. Возможно, Гарри стоит просто получше узнать о нем от Драко? А пока нужно было бороться с личными восходами со дна, от каждого аккуратно свернутого листа пергамента с благородной печатью рода Малфоев. Голову парня неожиданно посетила мысль о том, что мог писать светловолосый остальным мародёрам, и как они сами реагировали на подобные знаки внимания, но её беспардонно прервали. — Завтрак! — послышалось из кухни и Гарри с облегченным вздохом встал на ноги, осторожно прикасаясь к плечу крёстного. Тот недоуменно поднял на парня глаза, но, вероятно, услышав сногсшибательный запах, мотнул головой и тоже поднялся с места, оставляя бумаги, перо и чернильницу на полу. Мельком, Гарри подметил, что почерк крёстного был куда более аккуратным и ветвистым, нежели обычно, и неосознанно сравнил свои кривые попытки писать красиво или, хотя бы, читабельно. «У Малфоя очень похожий почерк, вероятно, у всех аристократов один учитель», — хмыкнул про себя Поттер и сел за высокую стойку, которая за лето уже не казалась столь высокой, ведь он довольно вытянулся, стал шире в плечах и набрал немного мышечной массы, от чего тело казалось подтянутым и стройным. Всё благодаря отцу, который со всей любовью взялся готовить сына физически к играм в квиддич, подкрепляя ранние подъёмы, бег и переодические полёты на мётлах за домом тем, что «в этой игре важно не только умение летать». Но сам Гарри не был против, с удовольствием пробегая с отцом до конца улицы и весело кружась над широким полем в попытках обогнать его. На стол перед Поттером упала тарелка, полная жаркое из говядины и бобов в томате. Аромат исходил головокружительный, за столько времени Римус научился очень хорошо готовить, в особенности отлично у него получалось мясо, поэтому Гарри, не теряя ни секунды времени, улыбнулся ему и принялся с удовольствием есть, смакуя тающую во рту говядину и блаженно прикрывая глаза. Люпин тоже не стал сидеть и жадно принялся есть свою порцию, время от времени запивая всё водой. Только Сириус скучно ковырялся в тарелке, лишь попробовав на вкус всё и одобрительно кивнув возлюбленному. Аппетита не было, несмотря на очень вкусную и полную любви еду, поэтому, спустя некоторое время, он отодвинул тарелку от себя и поднялся с места, намереваясь поставить чайник на плиту. Римус заметил это и как можно быстрее расправился с завтраком, чтобы после небрежно уложить тарелку и приборы в раковину и с беспокойством прислониться к уху любимого, что-то тихо в него шепча. Гарри, заметив это, тактично скрыл лицо за широким дном стакана. Такое скрытое проявление заботы друг о друге казалось парню очень волнующим и личным, но он соврет, если скажет что не трепещет изнутри, замечая такое проявление любви и привязанности от Римуса к Сириусу, от Блэка к Люпину. Представить их порознь было чем-то сумасшедшим, невозможным, но и видеть их близость собственными глазами, казалось таким же невероятным. — И так, — неожиданно хлопнул в ладоши Бродяга, от чего Гарри подпрыгнул на месте и едва не свалился на пол со стула, — Бог мой, Гарри! — засуетился крестный, подрываясь к парню, но тот остановил его, показывая большой палец вверх и возвращаясь в былое положение. Всего за какую-то долю секунды, на лице Сириуса засияло оживлённое выражение, что заставило Гарри слегка недоверчиво скоситься на крёстного, — Заканчиваем с завтраком и идём по магазинам! Я настроен провести тебя в Хогвартс незабываемым красавчиком. — на лице Блэка впервые за утро появилась улыбка, слегка коварная, но это точно была она, открывающая взор на ряд ровных белых зубов и вызывающая заворожённый взгляд со стороны Римуса, который за столько лет продолжал влюбляться в неё вновь и вновь. — Я хочу как Римус! — воскликнул смеясь Поттер и соскочил со своего места, сгребая со стола свои приборы и с приподнятым настроением отправляясь мыть посуду. — Тогда прийдется попотеть, не уверен что сейчас продают такие модели, да Лунатик? — Сириус с озорством ткнул стремительно краснеющего возлюбленного в бок локтем, про себя подмечая, что сколько бы времени не прошло, а на родном лице румянец всегда остаётся таким же чудесным. — Идиоты, — выдохнул Люпин, — Лучше сыщем что-то по моде, шутники, чёрт возьми. — и ворча ушёл из кухни, краем уха слыша хлопок и коварное хихиканье. Через час они втроём выбрались на улицу. День стоял солнечный и даже жаркий, люди то и дело слонялись по улице в поисках прохладного кафе или магазина, а тачки с мороженым встречались на каждом шагу. Гарри подметил, что несмотря на погоду, людей в большом городе всегда много, автобусные остановки забиты, как и сам транспорт, а про метро и упомянуть страшно, настолько заполненным то было. Поэтому они решили прокатиться по городу на велосипедах, в поисках хорошего магазина одежды, дабы принарядить взрослеющего Гарри по последней подростковой моде. «На самом деле», — упомянул однажды Сириус, — «Молодежь девяностых одевается приличнее, чем я в своё лучшее время». И Поттер, будучи частью этой молодежи, не мог не согласиться.

***

Проведя целый день в плену крёстного и магазинов, и Гарри и Лунатик выдохлись. Они около тысячи раз напомнили Бродяге его собственные слова, сказанные Мэри два года назад в такой же ситуации, но продолжали следовать за ним в очередной бутик. На крестника Сириус денег не жалел, старался искать хорошую одежду, и к тому моменту, когда они все втроём, с руками полными пакетов, шли в сторону скромной закусочной, оставив свои велосипеды ещё на пол пути в какой-то подворотне, Гарри выглядел словно модель с последней обложки журнала «VOGUE». Блэк доволен, Гарри уставший, но тоже довольный, а Римус лишь тяжело вваливается внутрь кафе, едва не падая в руки проходящего мимо официанта. Люпин скромно извинился перед мужчиной, отряхнулся и занял ближайшее свободное место. Оставшиеся двое последовали за ним, устало падая на тканевые продолговатые белые диваны и тут же расслабляясь в них. Гарри вздохнул и окинул помещение быстрым взглядом. Высокий потолок, из-за которого зал делится на два яруса, верхний скрыт за аккуратными белыми перилами, поэтому рассмотреть что-то мимолётно не удалось, но сдержанность первого яруса открывалась любопытным глазам полностью. Светлые деревянные столы, самые простые белые стулья и диваны, молочно розового цвета стены, чёрно-белая плитка на полу, резная стойка, за которой что-то потягивали одинокие люди и ошеломительный запах кофе и выпечки — всё казалось Гарри очень приличным, а потому он откинул голову и прикрыл глаза, в ожидании официанта. Тот явился спустя лишь пару минут, но вместо привычного: «Что будете заказывать?», — парень услышал только удивлённое: «Римус!». Любопытно открыв глаза, Гарри уставился на мужчину перед собой. Высокий, довольно тощий, светловолосый, голубоглазый, он очень ярко улыбнулся, глядя на такого же улыбающегося Римуса. Люпин поднялся на ноги и с чувством обнял незнакомца, с любовью вздыхая: «Грант!». Поттер сразу всё понял, вновь расслабляясь и кидая быстрый взгляд на Сириуса, который, в свою очередь, выглядел не таким спокойным, но очень умело держал себя в руках. — Бог мой, сколько лет, парень! — ткунл Лунатика в ребра Грант и посмотрел на Сириуса, — А вот и ты, рад тебя видеть, — он подмигнул Блэку и перевёл глаза на Гарри, — А вот тебя я не знаю, вы что, детишками обзавелись? — Иди ты, Грант, — слегка пнул его в плечо Люпин и сел обратно на своё место, — Это сын наших друзей. — Так вы в няньки подались, нехило, — улыбаясь, светловолосый стащил стул с ближайшего свободного столика и тоже сел, — Приятно познакомиться… — Гарри! — парень протянул руку и ту приветливо сжали в ответ. — Ну так, — выдохнул мужчина и достал из широкого кармана белого фартуха блокнот и ручку, — Что будем заказывать? — Крепкий кофе и чего-нибудь сладкого, Гарри? — повернулся к нему Бродяга — Тыквенного пирога! — И тыквенного пирога. — Грант записал всё, слегка закусив губу, поднялся с места и скрылся на кухне. — Бог мой, он так изменился! — выдохнул Римус, после чего повисло молчание. Гарри вновь откинулся и прикрыл глаза, начиная усердно думать над тем, что друг дяди очень красив и совсем не такой, каким он его представлял. Но, как это часто бывало в последнее время, большая часть его впечатлений от рассказов были не совсем верными, когда те предстали перед глазами в своём истинном лике. Это радовало. А ещё радовал игривый настрой Римуса, который в мгновение Ока стёр усталость волшебным ластиком под названием «Грант-Лучший-Друг-Из-Приюта». Даже Сириус расслабился, стоило ему взглянуть на такого счастливого спутника. Гарри подметил, что впервые в жизни увидел, как ревнует крёстный, хоть это и было лишь мимолётное проявление столь коварного чувства. Пришлось задуматься, не ревновал ли он сам когда-нибудь. А было ли кого? Родителей Поттер никогда не ревновал, даже после появления Юфимии, он всегда знал, что любим и никогда не будет лишним. Сириус и Римус скорее сами были полны сомнения, считая, что любовь крестника к Мэри куда сильнее, чем к ним самим. Друзья? Рон, хоть и был для Гарри близким другом, но никогда не вызывал ревности, ведь тот словно открытая книга, очень прямо проявляет все свои эмоции и его безоговорочную преданность другу, можно было с лёгкостью сравнить с преданностью пса, открытая и честная любовь. Гермиона такая же, по мнению Гарри, только не столь открытая, и всякий раз, когда к ней пытаются подобраться ближе, чем нужно, со стороны, она тут же больно колит своими иглами недоверия. Невилл очень дружелюбный и ревновать его невозможно только потому что это Невилл, со всей своей неуклюжестью и милодушием. К нему нельзя испытывать что-то, кроме искреннего восхищения, желания быть отличным другом и крепким плечом, всегда готовым поддержать, а не нагрузить своими ненужными эмоциями. Джиневра копия своего брата, добавить нечего. Она также прямо выражает свою любовь и преданность, всегда приходит на помощь и даже не смотря на её общительность, Гарри никогда не сможет её ревновать, ведь для неё никто, кроме самых близких, не имеет такого высокого значения. А Луна — просто Луна. Никто не знает что у неё в голове и какие чувства плещут на дне больших голубых глаз, но почему-то каждый чувствует её к себе отношение, на ментальном уровне. Лавгуд сложно прочесть, но всегда есть ощущение, что это всё ты уже когда-то читал. Остался только Драко, который только недавно стал им всем другом. Малфой… Неожиданно, но Гарри очень трудно что-либо сказать по него. Мало открытый и довольно холодный, но время от времени такой тёплый, что начинаешь задумываться, не маски ли всё это. Поттер мог бы приревновать Слизеринца к Блейзу, Панси и Теодору, которые знают его с детства, как он сам Уизли. И ведь сердце правда еле-еле сжималось неизвестными тисками, когда Гарри в очередной раз видел Драко, обычно очень грубого и холодного по отношению к нему самому, улыбающегося в компании серебряных. Но ведь это было до рождества и, вероятно, если Малфой познакомит их в этом году, то что-то изменится. По крайней мере, Гарри чувствовал это какой-то частью себя. Или же просто надеялся. — Вот ваши закуски и полностью свободный я, — появился пред глазами трёх парней Грант, поставил на стол два горячих напитка, желанный пирог Гарри и сам сел на стул рядом, — И так, я весь внимание!