Спрячь меня

Люцифер замер, её слова повисли в воздухе, как дым от сгоревших обещаний. Его пальцы, только что ласкавшие её щеку, дрогнули, но не отстранились. Он видел, как её зрачки расширились — не от желания, а от отчаянной попытки убежать от тишины, что снова сгущалась вокруг. Она искала в нём якорь, но он не мог позволить себе стать им. Не сейчас. — Вики… — Его голос звучал как шуршание старых страниц, будто он перебирал в уме тысячи аргументов, но все они рассыпались при виде её приоткрытых губ. — Ты знаешь, я бы отдал всё, чтобы… — Он провёл большим пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она слегка подрагивает. — Но эти шрамы, — его рука скользнула вниз, едва касаясь рваного следа на её ребре, — они ещё не зажили. А я не стану тем, кто добавит тебе боли.  Она откинула голову назад, упираясь затылком в стену. Её смех прозвучал хрипло, как треск льда:   — Ты же демон. Разве не должен брать, пока дают?   Он прищурился, поймав в её тоне нотку самобичевания. Она ждёт, что он сорвётся. Ждёт подтверждения, что все они одинаковы.  — Я брал, когда не знал, как дать, — прошептал он, намеренно наклоняясь, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его пальцы осторожно расплели её кулаки, ладонь к ладони. — Теперь знаю.   В её взгляде мелькнуло смятение. Она пыталась отвести глаза, но он не позволил, подняв руку к своему рту. Поцелуй в центр её ладони был долгим, почти церемониальным — как клятва на древнем алтаре.  Люцифер разложил еду на широком деревянном столе у витража, за которым клубился туман ирландского леса. Он не зажёг свечи — знал, что Вики предпочитает холодный свет луны, пробивающийся сквозь цветные стёкла. На тарелках дымились жареные овощи с травами, курица в медовой глазури и тёплый хлеб, пахнущий дымом. Всё просто, земное. То, что напомнит ей о жизни, где боль была проще и короче. — Садись, — его голос прозвучал тише обычного, будто боялся разбить хрупкое спокойствие. Он подвинул стул, обтянутый серой тканью, и жестом указал на место напротив. Не приказ, а просьба. Вики до жути хотелось обтянуть своё тело его одеждой. Слишком широкой для неё, но идеально тёплой. Её глаза скользнули по еде, но задержались на его руках — они перебирали нож, оставляя на хлебе идеальные ломти. Даже сейчас, в тишине, его движения были точными, почти ритуальными. Как будто через этот простой жест он мог передать то, что не решался сказать. — Ешь, — он положил кусочек хлеба ей на тарелку, и только тогда заметил, как дрожат её пальцы. Мгновение колебания — и его ладонь накрыла её руку, тёплая, шершавая. — Никто не придёт. Один твой намёк и даже ветер за окном перестанет шуметь. Она кивнула, не в силах отвернуться от его взгляда. В его глазах не было привычной стальной маски — только усталость воина, который наконец опустил щит. Вики откусила хлеб, и сладковатый вкус солода заставил её невольно улыбнуться. Маленькая победа. — Твоя мать… — начал Люцифер, видя, как её плечи напряглись. Он налил ей чаю из керамического чайника, где плавали лепестки сушёных роз. — Она играет в свою игру. Совет Цитадели теперь её шахматная доска. — Он говорил методично, выверяя каждое слово, как стратег, составляющий карту. — Сатана теряет союзников. Даже демоны устали от его безумия.  Вики замерла, ложка с мёдом застыла в воздухе. Люцифер продолжил, рисуя пальцем узоры на столе:  — Ребекка собрала достаточно свидетельств, чтобы потребовать суда. Но это займёт время. Месяцы. Годы. Адские сроки. — Горькая усмешка. — Ты не услышишь о нём до тех пор, пока… — он резко оборвал фразу, словно поймал себя на краю пропасти.  — Пока он не найдёт меня? — Вики досказала за него, голос ровный, но в нём дрожала тень той девочки, что до сих пор пряталась в темноте. Люцифер встал, обошел стол и опустился на колени, оказываясь с ней на одном уровне биения сердца. Его пальцы осторожно обвили её запястье, прижимая ладонь к своей груди, где под кожей билось сердце, слишком человеческое для демона, — только для неё.  — Он не подойдёт к тебе. Потому что я сожгу всё между вами. Небеса, Ад, землю — всё, что понадобится.  Она потянулась к его лицу, касаясь шрама под глазом — старой отметины, о которой он никогда не рассказывал. Люцифер прикрыл веки, позволив ей вести. Это был его способ сказать «Я твой». Без слов. Без клятв. — А если Совет встанет на его сторону? — прошептала она. — Тогда я стану тем, кого они станут бояться. — Его губы коснулись её ладони, и в этом прикосновении была вся ярость, и вся нежность, на которую он был способен. — Но сегодня… Сегодня ты ешь. Спишь. Дышишь. И я здесь.  Он поднялся, унося с собой холод страхов, и вернулся на своё место. Ужин продолжился в тишине, где каждый звук — звон ложки, шелест листьев за окном — становился обещанием.  Люцифер сглотнул от переизбытка чувств и эмоций, которых доселе ему удавалось держать в узде. Но Вики…  Блять, она даже не подозревала, как разрывает его на куски от нетерпения. Как бы ему хотелось сжать её в руках, тискать, оставлять влажные поцелуи, трахать безостановочно, повторять точно влюбленный придурок, что положит к её ногам весь грёбаный Ад. Как хочет видеть её сонной, спящей, растрёпанной, злой, спокойной. И он всегда готов зацеловать её мокрые от слёз щёки, крепко-накрепко обнять, утешить, объяснить, подсказать, наставить, вылюбить. Пусть она поспит ещё дольше, пусть зацелует его до обморока, пусть подразнит, обзовёт мудаком и даст пошёчину, как никто другой не может, не смеет и права сраного не имеет. Он тогда сомкнёт пальцы на длинной шее и в губы вопьётся жарким голодным поцелуем. Таким злым, чтобы у них после губы заболели, кололись от одной только мысли о поцелуе. Пусть прижмётся к нему спиной ночью, когда он обнимает её, точно приклеенный, точно сумасшедший, параноик и одержимый. Пусть днём смотрит на него, как на ещё одну проблему в своей жизни, а ночью — как на самого любимого любовника. Пусть оставит в кровоточащих царапинах всю его спину, весь торс, всё тело. Пусть украсит укусами его шею, пусть запустит пальцы с острыми ногтями в его волосы. И он сожмёт её в объятиях крепче, больнее. Пусть закричит… что-угодно, но с удовольствием. Пусть задрожит, как-угодно, но в оргазме. Пусть обмякнет, ослабнет, повиснет в его руках с быстро бьющимся сердцем, но после горячей и сладостной разрядки.  И когда следующим утром она молча встанет, оденеться и уйдёт не попрощавшись, оставляя после себя холодную энергетику в его покоях, он всё равно продолжит её боготворить.  Но пока пусть доедает свою курицу вместе с овощами, которых, как оказалось, она обожает, а он отправится домой, чтобы прикончить то родное ему существо, которое посмело прикоснуться к ней.  После того, как тарелка перед Вики опустела, Люцифер налил ей ещё вина, бросая довольные взгляды на то, как удовлетворённо она улыбалась, набив себе желудок.  Когда Вики отодвинула пустую тарелку, Люцифер достал из кармана маленький кристалл, мерцавший внутренним светом.  — Это щит, — пояснил он, обвязывая камень тонкой цепью вокруг её шеи. — Он скроет тебя даже от Шепфа. Не снимай.  Она прикоснулась к кристаллу, чувствуя, как его тепло сливается с её кожей. Не «спасибо», не объятия — просто их взгляды сплелись в паутину понимания.  Позже, когда она уснула у камина, завернувшись в его куртку, Люцифер прошептал в темноту то, что так и не решился сказать при свете:  — Я разрушу миры, чтобы сохранить этот момент.  А за окном, в глубине леса, тени замерли, не смея шелохнуться. Даже тьма знала — здесь сейчас царит нечто сильнее её.

***

Вики проснулась от того, что луч солнца упёрся ей прямо в веко, пробиваясь сквозь щель между тяжёлыми шторами. Она не шевельнулась сразу — привыкла слушать. Тишина. Не то безмолвие пустоты, а густая, плотная тишина дома, где даже пыль боится упасть. Люцифер ушёл. Она знала это по тому, как воздух потерял едва уловимый запах дыма и железа — его метку. Она села, простыня соскользнула с плеч, обнажив сеть синеватых шрамов на руках. «Заживают» констатировал внутренний голос, холодный, как скальпель. Её пальцы скользнули по рёбрам — ни одной трещины. Демонические эликсиры работали, даже если их вкус напоминал пепел. Она ненавидела эту зависимость. Ненавидела, что обязана им ему.  На полу, у кровати, лежала стопка чистой одежды: чёрные леггинсы, свитер с высоким горлом, носки. Всё её размер, но без ярлыков — Люцифер, должно быть, стирал вещи, чтобы убрать запахи магазинов.  Параноик.  Но натягивая носки, поймала себя на том, что кожа больше не зудит от чужой энергии. Он всё продумал. Как всегда. На кухне ждал термос с кофе — чёрным, без сахара, как она любила. И сигареты. Рядом лежала записка, исписанная острым почерком: «Не выходи. Даже на порог. Завтрак в холодильнике — разогрей. Вернусь к закату»  Она смяла бумагу и бросила в камин, где тлели угли от ночного огня.  Приказчик. Но руки сами потянулись к термосу. Кофе обжёг язык, и это было прекрасно, — боль напоминала, что она жива. Она бродила по дому, как призрак, изучая ловушки. На окнах — невидимые руны, мерцающие при касании. У двери — коврик, под которым пульсировала магическая печать. Даже цветы в вазе на подоконнике оказались мандрагорами, чьи корни были обмотаны серебряной нитью.  Он превратил дом в крепость — поняла она, прижимая ладонь к стеклу. За ним клубился туман, скрывая лес. Красиво. Страшно. И смертельно. В спальне нашла книжную полку. Люцифер собрал странную коллекцию: трактаты по астрономии XVIII века, сборник японских хайку, детективы Агаты Кристи. Она взяла том с облупившимся корешком — «Убийство в "Восточном экспрессе"». На титульном листе — детская подпись: «третья четверть». Вики замерла. Он читал это, когда был ребёнком? Настоящим ребёнком? Образ мальчика с копной чёрных волос и слишком серьёзными карминовыми глазами врезался в сознание, заставив сглотнуть ком. Она резко закрыла книгу. Слишком близко. Обед — куриный суп с лапшой — она ела стоя у окна, наблюдая, как туман медленно пожирает сосны. Её мысли текли вяло, словно сквозь сироп:   Почему он сохранил эти книги? Демоны не ностальгируют.   Почему кофе именно такой крепкости?   Почему в этом доме пахнет мятой, а не серой? Вопросы-пустышки. Она знала ответы на них. Но признать это значило позволить чему-то тёплому и липкому просочиться сквозь трещины в броне. А она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не когда каждое окно — потенциальная мишень. К полудню она нашла спортзал в подвале. Тренажёры, гантели, макивара — всё покрыто тонким слоем пыли. Люцифер не занимался здесь. Это было для неё. Она сбросила свитер, оставаясь в топе, и начала бить по груше, пока костяшки не распухли. Боль успокаивала. А каждый удар, словно заклинание: я-не-боюсь-я-не-боюсь-я-не-боюсь.  А затем душ. Ледяная вода, как в её юности дома у тёти Джоди, больше походившего на монастырские кельи. Честно. Когда отец только умер, ей до панических атак было невыносимо принимать ванну в этом странном, жутком доме.  Она стояла под напором игл, глядя, как кровь с содранных костяшек растворяется в воде. Её рука непроизвольно потянулась к кристаллу на шее. Камень ответил пульсацией, словно второе сердце. Ей было интересно, как и откуда Люцифер достал… камень? Амулет? Неважно. Такие штуки, творящие фокусы, хранились только у ангела Фенцио. Но она сомневалась, что мужчина обратился к нему за помощью.  К вечеру она села у камина с шахматами, найденными в тумбочке. Играла против себя, ставя чёрного короля в ловушку. Как Ребекка — подумала. Как Сатана. Как я. Дом замер, словно притаившийся зверь, и тишина здесь гуще, чем адский дым. Вики оставила шахматы.  Подоконник показался ей привлекательнее. Прижав колени к груди, смотрела, как туман за стеклом пожирал очертания деревьев. Пальцы сами метнулись к шраму на ребре — ровному, как линия судьбы, начертанная чужим кулаками. Она не хотела думать о Ребекке. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались к ней снова и снова.  Вики вспомнила свой первый день на небесах. Её отвели в комнату с мраморными стенами. Она ждала. В перерывах между кошмарами, беззвучным плачем, незаметными улыбками, чтением трактатов в библиотеке, ночными перекурами с Ади, Сэми и Мими. Часы сливались в дни, дни — в недели. Иногда за дверью слышались шаги, и она вскакивала, приглаживая спутанные волосы, но это всегда оказывался кто-то чужой. Ангел с посланием о предстоящем задании в мире людей, служанка, собирающая грязное бельё. Никто не произносил имени Ребекки. Она представляла, как мать обнимет её. И как она вцепится в неё, даже если объятия Ребекии окажутся холодными и жёсткими, как сталь. Вики закрыла глаза, вдруг осознавая, что не может вспомнить материнского запаха. Только аромат мандагор в вазе — горький, как полынь.   Она встала, начала бродить по комнатам, трогала предметы, будто ища ответы в пыли. Вот книга с японскими хайку, которую Люцифер читал в детстве. Вот шахматы, где чёрный король загнан в угол.  Надо же, как мы с тобой похожи, — думала она, переставляя фигуру. — Нас обоих бросили на поле боя, чтобы мы научились выживать в одиночку.  В углу гостиной она нашла зеркало в раме из чёрного дерева. Смотрела на своё отражение — высокие скулы, острый подбородок, глаза цвета грозового неба.  Вики вспомнила, как однажды подслушала разговор ангелов: «Ребекка? Она не из тех, кто ноет о потерях. Если её дочь слаба — пусть сгинет». Тогда эти слова обожгли, как кислота. Теперь же она повторяла их про себя, словно проверяя на прочность. Ничего. Ни злости, ни дрожи в пальцах. Только лёгкая усталость, будто она несёт камень, к которому давно привыкла.   Ты права. Слабые не выживают. Ты сделала меня сильной, даже не прикоснувшись. Может, это и есть любовь — жестокий дар отсутствия? Она подошла к камину, где догорали ветки. Красные угли напомнили ей глаза Сатаны — такие же беспощадные. Ребекка сражается с ним прямо сейчас. Уничтожает его герцогов, плетёт сети заговоров. А она… она сидит здесь, запертая в клетке из заботы другого демона. Ирония? Нет. Просто логика войны. Дети — разменные монеты, даже если они притворяются, что это не так.  Вики взяла кристалл-амулет, подаренный Люцифером. Он пульсировал тёплым светом, словно второе сердце. Он пытался заменить ею все дыры. И у него получается. Чёрт возьми, получается…   Она легла на ковёр перед камином, растягиваясь, как кошка, и посмотрела в потолок, где тени от пламени рисовали битвы прошлого.  — А ведь если бы ты пришла тогда, всё могло быть иначе. Я стала бы твоим орудием. Выучила бы каждую твою улыбку, каждую ложь. А теперь… теперь я чужая даже для себя. И, наверное, это к лучшему, — голос хриплый, усталый.  Внезапно она засмеялась — тихо, беззвучно.  Мы обе стали монстрами. Ты — из амбиций, я — из выживания. Но ты хотя бы не притворяешься, что жалеешь. А я… я всё ещё собираю осколки той девочки, что даже не решилась попросить о встрече с тобой. Я такая трусливая, да? Это так глупо… Туман за окном сгустился, превращая лес в абстракцию. Вики закрыла глаза, позволяя воспоминаниям течь, как реке. Они больше не жгли. Они просто были — холодные, гладкие камни на дне, о которые можно споткнуться, но нельзя порезаться.   Она лежала под шёпотом пламени, и в последний миг перед сном ей показалось, что туман за окном сложился в профиль Ребекки — строгий, неумолимый, гордый.   — Спокойной ночи, Ребекка. Или доброго утра. Какая разница? Всё равно это не изменит ни тебя, ни меня.   Не успела она сомкнуть веки, — Люцифер вернулся. За его спиной висел мрак, а в руках он держал ветку чертополоха — фиолетовые цветы, колючие, выжившие меж камней.   — Чтобы напомнить, — сказал он, бросая цветы в огонь. — Даже сорняки умеют бороться.   Она не ответила. Но когда пламя поглотило лепестки, её рука сама потянулась к его пальцам, пахнущим дымом и землёй. Обратив внимание на эту странность, она молча и незаметно принюхалась к его телу, энергии, настроению… Глаза округлились. Она взглянула на него, глядящего на огонь, полыхающий в камине. Он был чисто одет, волосы не успели до конца высохнуть после душа. Пах он свежестью одежды, мужским гелем, дождём, что безостановочно долбился в окна. Но всё это перебивал другой запах, — запах крови, пролитой с удовольствием. Казалось, Люцифер хотел скрыть его от Вики. Скрыть ярость, что испытвал часами ранее.  Она смотрела на него, сидя рядом, прижимаясь к нему, и видела в его глазах… нет, не усталость. Это было предвкушение. Жажда мести. Жажда крови. Ярость. Животное чувство собственничества.  И это говорило только об одном, — всё началось. <…> Я любую тебя согрею, — резкую, грубую и потерянную. (с) В. Понкин