Красоту видят сердцем

— Приветствую, прекрасная госпожа.       Молодой человек поспешил догонять леди, которая, несмотря на свой простой и несколько вызывающий наряд, имела все черты аристократки. Она повернулась к нему, в распущенных волосах была красная роза, которая словно отражался в чертах её лица. Он шокировано замер, не прогадав. Это была та самая девушка, которую недавно видел на площади, та самая, что там громко спорила с кузнецом по поводу того, что женщины тоже могут принимать решения самостоятельно. Та самая, что пленила его сердце с первого взгляда. — И вам того же мсье, — почтительно поклонилась и как птичка быстро полетела к толпе, чтобы навсегда раствориться в ней. — Подождите! — Не могу, я спешу. Матушка очень рассердится, если я снова не приду домой вовремя. — Могу ли я вас нарисовать? — не успокаивался он, его нерешительный голос звучал очень даже приятно.       Девушка осмотрела незнакомца с ног до головы. Растрепанный погоней парень на удивление был неплохо одет чуть ли не с иголочки. На плечи спадали легкие темные кудри, а из-под них выглядывали светлые глаза. Его пальцы сильно сжимали мольберт и чуть не вдавливали натянутое полотно внутрь. А глупая скромная улыбка вызывала у неё только порыв смеха. — Нарисовать? Ты что художник? Ха-ха-ха… По тебе не скажешь. — Так давайте я вас нарисую и вы тогда скажете художник я или нет? — Хм… Согласиться или пойти обрадовать матушку?       Среди десятков разных голосов она вдруг услышала один слишком сердитый и знакомый. Девушка вздрогнула, когда выкрикнули её имя. — Ладно. Так и быть художник.       Схватив руку парня, потащила его по переулку, чтобы убежать от нежелательного внимания. Когда новое место наконец-то показалось ей достаточно безопасным, отпустила его. — Рисуй.       Парень сориентировался не сразу, упустив с виду то, что она сказала, его глаза были прикованы к ней, не в состоянии налюбоваться ею. Она рассмеялась. — Ну чего стоишь? Рисуй или уже забыл как держать в руке кисточку?       Он стыдливо потер шею и начал рисовать. Всё время они неугомонно болтали. А рассказать обо всем девушка любила ещё как, а когда тот признался, что грамотный и любит читать, то и вообще. Начала ему пересказывать произведения Шекспира и очень подробно аллегорию «Спор Безумия и Амура» Луизы Лабе, что произвело на мужчину большое впечатление. Девушка беспрестанно говорила, иногда отвлекаясь, чтобы спросить что-то у него, но потом перебивала, вспоминая какую-то свою давнюю смешную историю. Когда солнце уже лениво закатилось за горизонт, портрет был готов. Девушка подбежала посмотреть. — Неплохо. — промурлыкала, показывая указательным пальцем на холст и случайно тыкнула в ещё не высохшую краску. Запачкав один палец, она так же повторила с другим, но в другом месте. — Краска не высохла! Куда?       Юноша попытался быстро забрать её руки от полотна, но девушка ткнула пальцем в краске прямо ему в лицо. — Ну вот. Теперь совсем другое дело. Теперь ты выглядишь как настоящий художник. — Вовсе нет. Почему если художник, то сразу в красках? — А почему, если девушка, то сразу же прекрасна? Обычная я, художник. — В-встретимся завтра? — А ты наглец, художник, — подчеркнула, а потом сделала вид, что задумалась хоть по её счастливой и хитрой улыбке и так ясно, что она согласна. — Я подумаю… — Папа, ты в порядке? — отозвалась до него Белль, реально выглядя обеспокоенной.       Морис сидел за столом и долгое время не двигался, держа в руках кисточку и маленькую мельницу. Его глаза были закрыты, а на лице была странная улыбка, которая с каждой минутой становилась всё шире. Дочь не выдержала и ухватила отца за плечо. Только тогда он покачал головой и посмотрел на неё. — Да, да… — ответил ей и случайно вымазал себя краской. Белль рассмеялась и вытерла пятно.       После этого она ушла в свою комнату с новенькой книгой. А старик сосредоточился на будущей музыкальной шкатулке. Он до сих пор никак не разрисовал одну её сторону, а еще нужно было заняться фигурками и механизмом. Каждый раз сосредотачиваясь на работе, его мысли, словно нарочно, возвращали в прошлое, в родной город — Париж. А образ невероятно красивой женщины маячил перед глазами так, словно она все ещё стояла прямо перед ним, словно она всё ещё была жива. Морис знал, что это ему кажется, голос любимой почти стёрся из памяти за двадцать лет, но лицо, эта чуток кривая милая улыбка… он не забудет никогда. Она пленила его сердце с первого взгляда, с первого своего слова обращенного к нему и с тех пор мужчина никогда больше не влюблялся, зная, что ни одну женщину не сможет полюбить так сильно, как любил её.       Старое сердце горько заболело, вспоминая, что из-за этого Морис оставил свою дочь возможности иметь маму. Он воспитывал Белль сам. Работал допоздна и часто недоедал, берегя деньги на новенькое платье и ботиночки для неё, а маленькая умница всегда находила тысячу и один способ порадовать своего отца. Видя, как мужчина горько скучает по ее маме, она скучала по ней тоже. Да и несмотря ни на что даже старшей, Белль не бегала по городу в поисках идеальной мамы для себя. Любви и поддержки ей хватало сполна. Старея, Морис стал чаще опускать взгляд, не в состоянии взглянуть дочери в глаза. Ему каждый раз в них мерцала любимая. А девочка тоже росла и принялась закрываться от него не только на замок в дверях. Она всем своим сердцем боялась огорчить его дурными мыслями или жалобами о крестьянах, которые снова прогоняли её и звали сумасшедшей. Морис понимал Белль. Но раненая душа согревалась от лжи. Она набиралась полноты, залатывая пустоту потери хоть на некоторое время.       Вот дочь уже выросла. Он состарился. И вместо заслуженного покоя взял на себя ещё более тяжелый груз — осознание того, что Белль повторяет его судьбу — не выходит замуж, отдавая ему всю свою любовь и заботу — это как награда за то, что он посвятил ей свою жизнь с первого дня рождения.       Морис четко запомнил, как однажды ему понадобились старые инструменты и он поднялся по лестнице, чтобы потом залезть на чердак. Из комнаты дочери послышался плач. Мужчина сразу без стука ворвался к ней. — Белль, что-то случилось? Ты плачешь? — Не страшно… это все книга, папа. — Книга? — переспросил, подходя к кровати. Взял сборник в руки, легко узнав обложку. — Ты читала её уже трижды? — И плачу, как впервые. Печальная история.       Несчастная судьба одного маленького мальчика действительно была очень грустной и болезненной ещё и от того, что он до последнего вздоха верил в лучшее, верил тем, кто и погубил его, желая получить всё его сокровище. Мастер обнял её, а только она успокоилась — вышел, забыв куда хотел пойти. Он конечно же поверил ей, хотя глубоко в душе сомневался и обвинял себя в том, что не может принять правду. Так было легче.       Как-то он прогуливался по улице в празничной день. В воздухе витал вкусный аромат ванили и шоколада, от чего его живот ворчал, а слюна чуть не вытекала изо рта, как у ребенка. Куда ни глянь — музыка, танцы, смех и радостные улыбки и даже песни. Из таверны выкатили бочку и с удовольствием разливали каждому желающему пиво или местное вино по дешевке. Разноцветные ленты, цветы, одежда пестрели в глазах, как и два фонарика, прицепленных к одному столбу. Они так же неуместны, как и сегодняшняя погода — серое небо с обдутыми дождевыми облаками, которые словно грозились своим медленным плавом разогнать это счастливое толпище людей в любую секунду. Едва сдерживаясь от ещё одной покупки, Морис забрёл в тоненькую и более тихую улочку. Его уши неприятно болели от тех громких хоть и счастливых криков и боль только усилилась, когда к нему донеслись крики двух женщин, которые очень громко обсуждали кого-то. — Та эта Красавица вообще с ума сошла. — Вы о ком уважаемая? — внезапно вмешивался в их разговор, что крестьянки запаниковали. Одна из них быстро подавила удивление и ответила за подругу. — Об одной из дочерей мадам Лаборде, мсье. — Именно о ней, да… — поддержала другая, сильно кивая.       Довольный услышанным, мужчина зашёл в гости к мсье Жану. Гончар сидел за стульчиком, вылепляя новую глиняную посуду, он сразу же с радостью поприветствовал неожиданного гостья. — Морис, так давно тебя не было в моем доме, — он встал и очень осторожно обнял легко его, боясь запачкать одежду своими руками. — Да все было некогда, старина, да ещё и к брату ездил, а вот на днях на ярмарку собираюсь, в Париж. — Оу, Париж… — протяжно сказал Жан, будто этот город что-то значил для него больше, чем его название. Морис с радостью вздохнул, вспоминая молодость. — Да… Там точно найдется покупатель на мои музыкальные шкатулки. Может и даже из аристократии кто-то. — А Белль с собой возьмешь? — Нет, ей здесь будет спокойнее. Этих путешествий с места на место хватит нам по горло. — Ну смотри сам, — пожал плечами мужчина, едва успевая поправить форму будущей чашки. Он многозначительно продолжил. — Там бы может и нашёл девушке хорошего жениха.       Упоминание о женихе внезапно рассмешило его товарища. Мужчина вспомнил, как Белль описывала чуть ли не каждую достойную партию для неё самыми возможными и невозможными отрицательными прилагательными, а как она смешно закатывала глаза, когда он предлагал ей пригласить того или иного мужчину к себе в гости! Жаль, что мистер Поттс не видел этого, он тоже засмеялся бы. — Она у меня своенравная. Красивый для неё недостаточно хорош. Ей нужно, чтобы был умен и начитан. — Где же таких среди простых-то взять? — он удивленно развёл руками. — Вот я не понимаю, чем ей не по душе наш местный герой. Будто и парень нормальный и не бедно живет, всегда в достатке будете и во взаимопонимании.       Морис пожал плечами. Причин, почему дочь не хочет за него замуж, он выслушал множество. Ещё немного поговорив с мсье, мужчина направился домой. Через несколько дней все было почти готово к поездке. — …А еще я хочу добиться, чтобы женщины тоже имели право голоса и имели возможность, как и мужчины выбирать власть. Хотя, для начала я планирую открыть школу письма для женщин и девушек, а по вечерам буду вести кружок, чтобы научить их быть смелее с мужчинами и давать сдачи, а не терпеть унижение. — Это гениально, — размышляя произнес, когда девушка возле него уравновешивала дыхание. Она легко могла рассказать ему свои революционные планы, доверяя больше, чем кому-либо из родных.       Они прошли мимо цветочного магазина. Молодой человек традиционно замедлил темп и достал несколько монет из кармана. Продавщица дала ему лучшую красную розу. Его спутница шла довольно скакая, словно ребенок, не видя этого. Несколько местных бездельников кричали ей обидные вещи. Она ласково поздоровалась с ними и поклонилась, не реагируя на обиды. Девушка уже давно привыкла к этому и наслаждалась всякий раз, когда видела, как задиры шокировано умолкают от дружелюбного тона.       Каждый в Париже уже знал эту неугомонную девицу, которая гордо заявляла о себе, но каждая их угроза была просто ничем, ни у кого не находилось настоящей и веской причины запереть её в тюрьме или в психбольнице. Слишком умна была и легко умела сбить с толку кого-либо не только красотой, но и словами. Морис обожал её. Каждая выпавшая из прически прядь, каждая скомканная складочка на розовом и очень простом платье — не могла не вызвать у художника восхищения. Каждый раз, видя девушку, он говорил себе: «Богиня. Королева. Мой ангел»… Список постоянно пополнялся новыми и новими словами, что и близко не передавали красоту и уникальность миледи, а сказать о настоящих чувствах становилось всё сложнее. — Да. Будущее за храбрецами. И чтобы там не говорили другие — мне плевать, я делаю то, что хочу. Меня не остановит даже эшафот! — А не слишком ли это рискованно? — тихо спрашивает, вырывая из её рук огромный нож, который та легко стянула со столика мясника, чтобы как ребенок поиграть с ним. — А разве ты, художник, не устал от увеличения налогов, от угнетения более слабых, разве не у нас есть сила это изменить? — Это довольно сложно и долго… Весь город тебя обсуждает. — О, видишь, наконец-то я у всех на устах!       Эта информация только добавила ей большего энтузиазма. А сам мужчина притих. О ней говорили только плохие и страшные вещи. От неё отказалась семья и она переехала жить к нему, он настоял на этом. Сплетни распространялись со скоростью ветра. Ему хотелось уберечь её от этих слухов, уберечь от всех, кто захочет унести кареглазую бунтарку от него, нанести ей вред. А девушке хотелось только одного — продолжать защищать свои приоритеты. — Это только начало. Завтра. На главной площади ты позвонишь в колокол, и я скажу свою речь! — Эдвидж, я волнуюсь за тебя, а вдруг тебя… — Меня, что? Кому нужна какая-нибудь никчемная сумасшедшая женщина? — Мне.. — Тебе, ха-ха-ха, художник, ну и насмешил! — Я серьезно. — Оу... — она умолкла, а потом развела руками, едва давя улыбку. — Но почему я? Я не умею готовить нормальный суп, у меня постоянно пригорает выпечка, я не наношу на себя кучу ненужного макияжа и не ношу корсета или пышных платьев. — Я знаю. И я люблю это в тебе! — Любишь? — спрашивает, пыл резко угасает в её прекрасных чертах. Морис не сводит с неё глаз, когда она нервно мнёт руками маленькой фартук. — Неужели? — Люблю всем сердцем! Эдвиж, я давно хотел признаться тебе и… — он запнулся и набрал воздух для следующего гораздо более сложного признания. Он опустился на одно колено и наконец протянул к ней розу. Между красными лепестками сияло золотое кольцо. — Эдвидж, ты выйдешь за меня замуж? — Замуж? — спрашивает, едва не выкрикнув это на радостях. Только потом она медленно поправляет платье и как можно спокойнее говорит, хотя глаза хитро загорелись. — Художник, а ты вдруг тоже не ну того?.. — Как и ты. Но это только к лучшему. Ты согласна? — Но ведь я такая не такая… — снова неуверенно начала отказываться, совсем раскрасневшись. — Я еще раз повторяю, я люблю тебя такой и не хочу, чтобы ты менялась ради меня, ты идеальна и так. — Ну ты даешь, художник. Я согласна… только скажи… — А я чудная? — спросила однажды Белль очень осторожно, её слова сплелись в кучу с его воспоминаниями и если бы музыкальный ящик не заиграл фальшивую ноту, Морис бы вряд ли еще вернулся в реальность.       Увидев несколько унылый взгляд дочери, сразу понял, что надо срочно ей ответить и ещё и бодро. — Чудная? Моя дочь чудная? От кого ты такое услышала? — Не знаю. Все говорят.       Белль подошла к полочке, переполненной музыкальными шкатулками, провела тонкими пальцами по её длинной раскрашенной поверхности. Каждая из тех прекрасных безделушек — это настоящие произведения искусства, которые красиво украшенные позолотой и мелкими крашеными деталями, не говоря ничего об их роскошном виде. Морис часто путешествовал и до рождения Белль и поэтому он хоть таким образом хотел изобразить весь мир за пределами тех никчемных французских городков, из которых они постоянно переезжали, пока не оказались здесь. Весь тот мир, который она вряд ли когда-нибудь увидит. Зато хоть так девушка могла мечтать о приключениях, что ждали её где-то там. — Это маленький поселок. Здесь боятся быть иначе. Зато здесь мы в безопасности.       Белль уже открыла рот, чтобы наконец высказывать ему все об этом слишком частом и укоренившемся аргументе. Девушка понимала, что в этих словах был смысл, но он просто исчезал, когда она вспоминала о вечной обыденной рутине этого поселка и мысль, что ей здесь придется прожить всю свою жизнь заставляла её закипать при таком упоминании. Видя, что на этот раз дочка не ведется на обычное объяснение, старик быстро меняет тему. — Однажды в Париже я знал одну девушку, которая тоже перегнала свое время. Над ней смеялись. Её опасались. А ведь потом оказалось, что ей все подражают.       Белль улыбнулась. Короткие истории о ней всегда согревали её сердце. Она слышала эти рассказы от отца неоднократно и каждый раз радовалась, когда он говорил с ней об этом. Именно так Морис пытался успокоить свое маленькое сокровище и заодно показать, что не надо беспокоиться о том, что люди насмехаются и обсуждают тебя, быть не частью толпы — это нормально, это прекрасно. — Расскажи мне ещё что-то о ней, — попросила его, видя, что он снова собирается вернуться к своей работе.       Старик замер, его рука так и не коснулась музыкальной шкатулке. Его глаза долго не сводились с фигурки женщины с младенцем в руках — фигурки матери Белль. Борясь с болезненными воспоминаниями, наконец посмотрел на дочь. — Твоя мать была смелая, — сказал и уже хотел перечислить ей все её мечты, старания и попытки изменить Париж к лучшему даже самым рискованным путем, но в один момент всё изменилось. Он запнулся и только потом коротко и сухо подытожил. — Бесстрашная.       Взяв пинцет, он вставил ещё одну шестерню, придерживая пружину пальцем. Клац. Деталь стала на место. Шкатулка снова заиграла прекрасную мелодию. Белль печально улыбнулась. Это значило только одно: её отец уедет на ярмарку сегодня. Она была не против, но постоянно, когда он покидал девушку надолго, волновалась. Без него этот домик ставал неприветливо одиноким. Без него ей не за что держаться здесь. Каждый раз ожидание становится для неё вечной мукой, от которой не спасали даже книги.       Ежегодно он ехал на большой рынок, а на этот раз поедет в Париж. Как же ей хотелось уехать с ним! Но отец твердо говорил, что здесь ей безопаснее и иногда даже в шутку добавлял, что надо присмотреть за домом и странными жителями этого поселка. Весь товар они вместе положили в мелкие и крепкие ящечки, хорошо забив промежутки стружкой для безопасной перевозки. Белль горько заметила про себя, что даже здесь все повторяется: она бежит в прихожую за его шляпой, когда Морис запрягает Филиппа и залезает на тележку. Как только она возвращается — звучит давно неизменная фраза: — Белль, что тебе на этот раз привести с торга?       Девушка долго не думала. Её желание только одно — получить частичку памяти о матери. Он постоянно упоминал о ней и о красной розе, которую дарил ей при каждой встрече. На каждому рисунку мужчина изображал свою любимую с розой — символом их любви. — Розу. Как та, что на твоей картине. — Ты каждый год об этом просишь. — И ты каждый год привозишь. — Привезу и теперь. Я обещаю, — сказал, ударив поводья, лошадь послушно вышла на дорогу. — Жди меня дома с розой.       Он радостно помахал ей и Белль улыбнулась. Она стояла на том же месте возле калитки, провожая взглядом, пока его силуэт не исчез между домами. — Возвращайся поскорее, — совсем грустно произнесла прежде чем зайти в дом.