Красоту видят сердцем

— Ох, не к добру это все… – сказала миссис Поттс, глядя в окно. — Мама, но ведь это просто дождь! — не унимался Чип едва отрывая глаза от стекла. — Я целую вечность его не видел. Это чудесно!       Экономка лишь тихо вздохнула — будь она человеком сейчас приласкала бы сына и грустно покачала головой, поворачиваясь взглядом к двери. За годы службы в замке она заметила многие закономерности, которые можно считать приметами. И дождь, который начинается сразу с началом рабочего дня, одна из них. И одна из плохих...       И тут, как по заказу, дверь из столовой открывается и в кухню влетает Когсворд, поспешно закрывающий свою стеклянную дверцу. Женщина спокойно подъезжает к нему. С лица дворецкого она легко прочитала, что новость точно будет плохой, если не ужасной. Часы откашлялись, разворачивая записку, которую сжали в руке. — «Я не хочу ничего объяснять. Но я хочу, чтобы вы забыли о моем существовании хотя бы на два дня…» — прочитал на одном дыхании и госпожа Поттс без слов выехала из комнаты, направляясь к тому, кто мог написать это. Она знала. Она чувствовала.       Стук в дверь. За ними послышался шум. Постучала ещё раз. Мертвая тишина. Не выдерживая её, тихонько подошла к двери, чтобы заговорить первой, зная, что он и дальше будет делать вид, что в комнате пусто — слишком хорошо экономка его знает. Хорошо, но, похоже, недостаточно. — Я знаю, что ты там солнце. Я пришла поговорить.       Люмьер застыл. Удивлённо. Не в состоянии что-либо сказать. Сердце в груди трепетно ​​забилось желая выплеснуть свою боль. Женщина была одной из немногих, кто мог бы понять его, взять за руки своими жесткими, измученными работой и давним горем ладонями и подтолкнуть вперёд, в свои объятия. С ней было так уютно. Как дома. Словно его обнимает не чужая рука, а мамина — такая желанная с детства и такая холодная и недоступная для родного сына. Мужчина никогда не признается миссис Поттс, что те слова, которыми он её называл при горячке, он говорил сознательно. Метрдотель хотел, чтобы она была его матерью. Всё отдал бы лишь бы забыть своих родителей и ошибочно назвать кого-то другого родными. Назвать её. Но такого не бывает. Канделябр качает головой, когда мысли, заставившие его таять в воспоминаниях о ласке, проясняются и возвращают в жесткую реальность. Жесткую, как дверь между ними. — В записке я выразил все, что хотел госпожа Поттс. Говорить не о чём, — тихо отвечает и тянется свечой к двери, будто почувствовал, что с другой стороны так же коснулась дерева её рука, что теперь была носиком чайника. — Прости меня, — извиняется так же тихо и опускает взгляд на низ, ясно видя сквозь стену, что лакей здесь рядом, поднял вверх голову и замер в изумлении и ожидании её объяснений. — Я заметила, что с тобой не всё хорошо, но не придала этому большого значения. Прости меня. — Я не обвиняю вас в этом госпожа Поттс. Я просто устал и хочу отдохнуть. И всё. — Только отдохнуть, солнце? — переспрашивает, тем самым указывая на его ложь. Люмьер протяжно вздохнул, прислонившись спиной к двери и спустившись на пол. — Я не в себе, госпожа Поттс. Я должен побыть здесь… — останавливается, чтобы изо всех сил подавить прилив слёз. Эта стена — его защита от всего, что он любит. Но это и способ спасти все, что он любит, чтобы оно не раскололось так же сильно, как его сердце. — Я не хочу причинять вам всем вред своими черствыми словами. Так надо. Простите.       Экономка за дверью тяжело вздыхает, проникнувшись его болью. И поэтому она отступает. Как бы горько и жестоко это не звучало, но есть раны, которые она не в состоянии вылечить. Здесь нужно время и именно его они и отобрали у своего друга, закрывая глаза на его проблемы и отвлекая его своими. ***       Белль покрутилась на стуле, чтобы удобнее усесться. Всё утро она выбирала среди трех десятков книг ту самую, что ещё не читала и заодно понравилась бы Зверю. И кажется нашла. — «Не Шекспир конечно, но по нескольким отрывкам текста кажется интересной», — подумала, прежде чем озвучить название — банальное, но очень проницательное, если задуматься — «У каждой розы есть свои шипы» — «как и у человека», — добавила мысленно от себя и пролистала к прологу. Начало было таким, как во всех книгах — длинное завуальное такими стандартными фразами, как «когда-то очень давно», «в какой-то очень далекой стране, отстраненной густыми непроходимыми зарослями от мира», «жила одна девушка»… От каждого этого слова хозяин замка вертел носом, отводя от неё глаза. Если в детстве такое начало в книгах ему нравилось, то когда он подрос, то оно наоборот начало отталкивать. Он бросал эти книги или на пол или на столик, если повезет, и фыркал, говоря библиотекарю, что ему нужна «настоящая литература», а не «дурацкие сказочки». Белль же не беспокоилась этим — выбор у неё всегда был небольшой, но и при этом ей казалось, что книги со сказочным началом обещали интересный сюжет с невероятно живыми героями и их приключениями. И это всегда так и было. — А ещё монотоннее можно? — бормочет недовольно на неё. Девушка читала чётко и очень красиво и дело было скорее в самой книге, а не в том, как кто-то её читает. Но Белль толковала это, как едкую обиду. — Не нравится, так читайте сами Ваша Светлость, — захлопнула книгу и откинулась на стуле, сложа руки в локтях. — Ладно, — легко согласился ей на удивление и охотно взял эту историю, но как только открыл первую страницу — чуть не бросил её сердито на кровать. – Откуда она у тебя? — Слуги нашли мне несколько книг, чтобы я не умерла от скуки. Быть для них принцессой ой как не просто… — продолжает дразнить его, с закрытыми глазами. — Это кажется книга Люмьера, если не ошибаюсь. — Она самая. — Ты читал её? — заинтересованно садится, указывая на книгу. Чудовище также опустил взгляд на историю и с отвращением бросил её вперёд. — Ещё б чего.       Толстый фолиант врезался в спинку кровати. Из него вылетело несколько страниц, когда он приземлился на постель. Белль вскочила на ноги невероятно потрясенная и обиженная такой капризной затеей своего собеседника. У него был ужасный характер. Но книга? В чем она виновата? — Есть более интересные книги, — дерзко заявил, задрав нос и глядя, как она молча собирает в кучу выпавшие страницы. — Например? — спрашивает сквозь зубы и прижимает к груди книжечку.       Что теперь она скажет слуге, когда будет возвращать её? «Прости, что испортила одну из твоих определенно дорогих сердцу книг. Я сделала это так, не специально. Забирай» — это было бы просто ужасно. Белль чувствовала на себе вину за его поступок. Поэтому и ей придется исправлять это. В конце концов ей доверили книжку, не Зверю.       Со временем, метаясь коридорами за своим молчаливым и дерзким спутником, она успокоилась. Рассматривая интерьеры коридоров, в которых девушка ещё не могла побывать, ей стало интересно, куда Чудовище хочет её привести. Всю дорогу он молчал. Никакого намека. Просто равномерная ходьба по замку.       Казалось с каждым этажом ниже, стены становились всё более контрастными, их светло-зеленый оттенок медленно перетекал в ярко-зеленый. Даже золотые канделябры на них постепенно стали бронзовыми, а их формы более массивными и жесткими. Зеркала обрамлялись по сторонам роскошными гобеленами с вышитыми вручную пейзажами и гербами. В коридорах так и остался настоящий дух барокко — несколько замысловатый, но суровый и долговечный.       Наконец-то они остановились у огромной двойной двери, высотой с двухэтажный домик. Дверные створки были украшены рельефами, где изображались разные сцены. Белль хотела рассмотреть самые большие сценки, но не успела: Зверь открыл дверь. — Для начала можешь начать с этой литературы...       Девушка ахнула, застыв на пороге в настоящую сказку. Библиотека — самое прекрасное место на свете для неё. Всё пространство от пола до потолка занимали полки с книгами. У одной из стен возвышался массивный камин, на нём тоже размещались книги. Широкие окна на другой стене давали достаточно света, чтобы можно было читать хоть до позднего вечера, и все равно здесь и там горели свечи. Несмотря на значительные размеры, помещение выглядело удобным и даже уютным. Девушка окинула взглядом большие кресла, обложенные диванными подушками, и представила, как здорово было бы устроиться в одном из них и почитать книгу. — Что-то не так? — спрашивает и она едва отрывает взгляд от этого величия, до сих пор напоминавшего скорее сон, чем реальность. — Это удивительно! — сказала, понимая, что никакими словами невозможно передать её впечатление по поводу такого невероятного открытия. — Я тоже так считаю… — согласился с едва заметной улыбкой.       Он наблюдал, как Белль пошла в центр зала и медленно покрутилась, едва сдерживаясь, чтобы не запищать от радости. Искренний, наполненный восторгом взгляд карих глаз пробил его защитный барьер и проник в сердце. Проклятый принц чувствовал себя так странно. Его губы растянулись в улыбке, когда глаза не отрывали от неё взгляда. Впервые в жизни ему никогда не было так радостно за кого-то… И он захотел сделать для неё ещё что-нибудь. — Белль, — мягко обратился к девушке и опустил взгляд, когда она взглянула на него. Ему сложно подавлять улыбку, глядя на её детскую искреннюю радость. — Если нравится, то она твоя.       Белль открыла рот, не зная, что ответить. Да и не нужно. Хозяин замка развернулся и медленно поплелся на выход. — Неужели ты прочёл все эти книги?       Её вопрос заставил его обернуться и протяжно вздохнуть. — Ну не все. Там есть и на греческом. — Это что была шутка? — удивлённо переспрашивает, подпирая подбородок рукой. Такой ответ был для неё невероятным открытием. В лучшую сторону его души. — Ты со мной шутишь? — прищурилась, до сих пор не выбывая из роли неприступной к комплиментам леди. Он же оставался таким вдумчивым и легким — развел плечами, глядя куда угодно лишь бы не ей в глаза. — Возможно…       Белль уже не сдержалась и тихонько захихикала, когда Чудовище продолжало спокойно идти на выход. Едва дверь захлопнулась, девушка положила свою книгу на столик и радостно завизжала, до сих пор не в состоянии поверить, что с этого момента это всё её. Не надо ничего возвращать, не нужно договариваться о задержке на ещё один день — читай в свое удовольствие хоть целыми днями.       Не зная с чего начать, она бегала то к одной, то к другой полочке, вытаскивая из них по одной книге и рассматривая их. Надо понемногу научиться ориентироваться в этом огромном книжном мире. Вскоре дверь со скрипотом открылась. В комнату вошёл Когсворд, полностью закрывший свое лицо грудой исписанных бумаг. Не поднимая головы, он пошёл к девушке, которая замерла в ожидании, что будет дальше. — Хозяин, я пришёл передать, что в западном крыле начался ремонт, и поэтому я попрошу вас ознакомиться со списком комнат для... – он останавливается, когда слышит знакомое хихиканье. — Вы? — И тебе доброе утро Когсворд. — Что вы здесь делаете? Хозяин знает? — Кажется, он только что подарил мне библиотеку. Правда волшебно? — Это всё конечно очень интересно, но у меня ещё много работы. — А вы можете выделить мне минутку и помочь? — Не на этот раз. Простите. — Люмьер говорил, что вы, как никто другой, знаете каждую дощечку, каждую книжечку в замке.       Единственное, что она очень хорошо уловила в характере неприступного дворецкого это то, что он был очень падок на комплименты. Часы повернулись, их напряженные стрелки-усы упали, а всегда суровое угрюмое лицо расслабилось. — Ах, Люмьер… — протянул немного рассеянно и Белль заметила ноту грусти от упоминания о его друге. — Ладно. Спрашивайте, что хотели только быстро.       Получив полную власть над ситуацией, девушка охотно этим воспользовалась. Экскурсия. Чёткая экскурсия по полочкам и секциям в этой огромной библиотеке. Ничего лишнего. И именно то, что ей очень нужно. Когсворд торопливо расхаживал помещением, достав свою трость и указывая ею, как указкой на тот или иной отделенный колоннами шкаф. Так они быстро обошли комнату, остановившись у полок возле окон. — Это раздел французской литературы и следующие ещё три шкафа тоже. Этажом выше, от картины с пейзажем и до окна — мировая литература. Переведенная на наш язык. Оригинальные тексты находятся с противоположной стороны. Это все? — обращается к ней с неприсущим ему расстроенным взглядом, едва скрывавшимся за нахмуренными бровями. Дворецкий был именно из тех людей, что не мог скрыть своих эмоций, как бы не пытался. — Вы чем-то расстроены, месье? — Гостей не касаются дела слуг. — Ваш хозяин совсем не заботится о вас с тех пор как вы стали вещами. Но я могу это исправить. Только дайте мне шанс. — Есть вещи, которые не починишь.. — пытался помахать головой, но только проскрипел деревянным почти неподвижным основанием. Белль оказалась слишком убедительной. — Ну вообще-то… ***       Ночь в замке особенно холодная. Большинство слуг даже будучи предметами предпочитают небольшие помещения, в которых обязательно есть камин. Кое-кто и не прочь остаться в главном фойе у огромного камина — самое любимое место для времяпрепровождения за игрой в шахматы для мужчин или вышиваниям для женщин. А ещё если под чудесную мелодию скрипки... Заботы исчезают и даже в самую суровую зиму становится так тепло, что уже не замечаешь, как с плеч спадает теплое, прогретое в течение часа одеяло, как делаешь глоток холодного чая, в который в бозна-какой раз забываешь добавить сахар из-за увлекательного разговора, как холодные пальцы хлопают по плечу и дразня крутят тебе нос. Как смеется рядом женщина, прижимаясь к своему сыну, уснувшему рядом с ней с маленькой тоненькой улыбкой. Как бормочет мужчина, протирая стеклянную дверцу, которую нечаянно ему заляпали чаем от смеха. Как прижимается прекрасная дама к плечу и проводит перьями по губам, забывая, что недавно протерла ими пыль и теперь смеясь над безудержным чиханьем своего любимого.       И особенно становится горько от понимания, что покинуть такую ​​компанию — это вполне осознанный поступок. Ради их безопасности — снова и снова повторяет себе эти слова, не в состоянии уснуть уже бог знает сколько времени. Неужели он сделал это только для них? Неужели не у него недавно болело сердце от жестокого поступка? От жестоких слов, сказанных от всего сердца. Мужчина не мог разобраться. В этом замке, его мире, существует слишком много подобных вопросов — слишком болезненных и не до конца понятных ему самому. А как жить? Как жить, когда ты не принимаешь свою реальность? Когда ты себя не принимаешь? Ответа нет — он есть, но никогда не будет устраивать его, слуга вычеркивает его из головы, продолжая подсознательно следовать каждому слову из того жестокого наставления. Как-то. Как-то жить, несмотря на боль — она проходит и забывается со временем, с другими заботами.       И вот у него есть целых два дня, чтобы всё обдумать наедине с собой — лучшего и не пожелаешь. Но почему-то теперь он чувствует вину за это. Мужчина вспоминает те две строки — написанные в порыве злобы, быстро и яростно — величайшая глупость, совершённая за эти дни. Лучше бы толкнул свое никудышное тело в бездну.       Люмьер крутится не в состоянии согреться под двумя одеялами, что были складеными вдвое. Как он спал под ними раньше, будучи человеком? Перекидывает свой гнев на ткань, прекрасно понимая, что проблема не в ней. В нём. Слуга крутится и прокрывает глаза. Через балдахин его кровати просочилось яркое лунное сияние тоненькой полоской прямо ему на лицо. Прекрасно. Канделябр сердится, поднимаясь с укромного места и шагает к шторам, чтобы закрыть их, но останавливается и осматривает комнату. Маленькие птички уже давненько закинули головки назад и мирно спят в своих гнездышках, которые он помог им смастерить из всего, что было под руками: перья из подушек, опилки и даже куски меха с животных. В гнезде ещё также были огрызки карандашей, шпильки, деревянные бусы и множество мелочей, которые ему когда-то дарили — как всегда по своему вкусу и даже не спрашивая, что ему нравится на самом деле. И кому это вообще важно? Все давно привыкли к мысли, что он как сорока тянется к блесткам, совсем забывая, что он эстет, который очень тщательно продумывает каждую деталь, что в одежде, что в интерьере.       Раньше эта комната была настоящим ужасом в гостевом крыле. С сырыми стенами, почти полностью оторванными обоями и ужасным запахом плесени. Всё в ней просто кричало не то, что о реставрации — о ремонте. Сплошном ремонте. В спальне невозможно было спать. Он хорошо помнит, как в течение нескольких месяцев спал внизу у камина или на диванчике в комнате для слуг, а потом ещё получал по затылку от Адель за то, что всегда выбирал комнату для отдыха именно горничных, потому что там зимой было теплее всего. Пять лет. Пять лет ему понадобилось, чтобы из этого ужаса, а не покоя сделать что-то поистине прекрасное. Только зачем? Чтобы их прокляли и настоящее произведение искусства — результат его долгих часов работы и постоянного недосыпания пришёл в упадок под слоем многолетней пыли без шанса на возвращение прежней жизни? Какая несправедливость.       Метрдотель потянул штору в сторону и запихнул её низ в специально выдуманное им украшение к опоре балдахина — завитки странного растения, которое плетётся волнами вверх, чтобы там распустить цветы — свечи — любимое украшение в интерьере. Свечей здесь было очень-очень много. Но никто бы не решился сказать, что они неуместны.       Лакей расслабил на мгновение тело, сидя на краю кровати, чтобы почти сразу напрячь руки. Огонь. После того, как его прокляли, он стал неотъемлемой частью его жизни. Освещение, показатель настоящих эмоций, защита… У него было много назначений, но одно всегда оставалось неизменным — то, что Люмьер уже не представлял свою жизнь без него. Пусть даже иногда этот огонёк становился причиной, по которой заканчивались его свидания с Плюметт, пусть из-за него его опасалось большинство слуг, ему все равно. Он закроет глаза. Проклятие должно было причинить мужчине сплошные страдания, но оно подарило чудо, которое он сам может творить и развивать.       Канделябр нахмурился, полностью сосредотачиваясь на картинке в своем воображении — она ​​должна была быть отражена в пламени с такой же четкостью и совершенством, как в его голове. Языки пламени вращались и искрились, не желая повиноваться своему владельцу. Сильнее обычного. И всё из-за длительного игнорирования усталости. Один день лежания на кровати и длинного сна мало что решил. Нужно больше, чем физическое восстановление. Слуга знал и все равно продолжал это игнорировать.       Мезаж, которая спокойно спала до этого, прокрыла глазки. Ей стало интересно, почему хозяин до сих пор не спит. Она уже видела его огненные шоу. Но это. Было что-то особенное. Она спокойно и без страха расправила свои золотые крылышки, покрытые бронзой и серебром так, будто это была самая обычная краска, а не цветной металл и подлетела поближе к нему. Огненная форма начала проявляться, тонкая огненная трубка вытягивалась вверх, пока не выгнулась дугой, когда капля открыла глаза, постепенно превращаясь в четкую прямоугольную голову, сжатую на конце.       Птичка любопытно подскочила поближе, оглядывая это казалось по настоящему живое создание. Из того рта высунулся тоненький язычок, когда большие глазки зафиксировались на синичке. Вдруг дружелюбное на первый взгляд существо яростно зашипело, обнажая тонкие иглы-клыки и набросилось прямо на Мезаж. Её металлическое тельце оказалось слишком крепким для огненных икол и напуганая птица с криком поднялась вверх. — Мезаж? — Люмьер открыл удивлённо глаза и прямо на его лицо бросилась огненная змея. Он с криком откинул как можно дальше от себя руки и погасил пламя. После минуты тишины рядом с ним приземлилась Мезаж. — Это должна была быть роза. Прости. Я думал, что ты спишь.       Синичка ласково начала тереться о него, в попытке развеселить и ей это удалось. Затупленный на кончике клювик ловко пробирался сквозь жюстокор и цеплял особенно щекотливые места. Он смеялся, стараясь легко оторвать от себя птицу. И, наконец, удалось. Взгляд мужчины помрачнел, когда он снова со страхом посмотрел на свои свечи, совершенно не понимая почему так произошло. — Я действительно не в себе, — объяснил ей и синица расправила крылышки, ложась на его ноги, словно обнимая их. — Ох, Мезаж.       Обнял свою любимицу и завалился на кровать. Если бы не она и не Посиньоль, то лакей бы сейчас попробовал свою удачу прыжком из окна с желанием, чтобы он закончился не невероятным везением.       Мезаж вырвалась из объятий и взлетела вверх, чтобы выполнить несколько воздушных трюков и поднять настроение метрдотеля уж точно не на мгновение. Но после нескольких минут петляний, ей удалось удариться в ящик, который стоял на краю стола и упасть вместе с ним на пол. Люмьер быстро сорвался с места и достал из-под разных безделушек свою птицу, которая казалось уже не дышала, тельце её обмякло, а лапки сжимались в смертной агонии. Мужчина начал её сильно трясти, не зная что делать. А Мезаж, притворяясь, мертвой прокрыла на мгновение глазки и закрыла снова. Лишь когда лакей чуть ли не в слезах обнял её, сто раз сожалея, что не переставил этот трехклятый ящик на другую сторону стола, птица пришла в себя и начала его щекотать. Обиженный такой хитрой проделкой, оттолкнул птичку, разглядывая бардак вокруг. Мезаж остановилась. Она радостно затрещала, заметив деревянную огромную доску, выпавшую из ящика. На ней был прицеплен рисунок. Синичка долго его рассматривала, пока не повернула головку к хозяину. На листе нарисованы люди. Настоящие люди. Мезаж не могла ошибиться. Радостно чирикая, она постучала клювом по доске, привлекая внимание канделябра. Он быстро направился к ней. Птичка постучала ещё раз и попрыгала на середину рисунка, чтобы указать клювом на мужчину, стоявшего почти в центре в куче незнакомых ей людей. Лицо её хозяина округлились, когда он узнал, кто нарисован на листе. — Non. Non. Non, — проговорил, быстро отходя назад. — Это уже в прошлом. И больше этого не будет. Никогда. ***       Белль удивилась, когда после завтрака Зверь зашёл на кухню, чтобы спросить у неё, что она будет делать дальше. Ещё большим шоком для девушки стало то, что он вызвался помочь ей. И вот теперь она стояла в библиотеке, просматривая книги с заинтересовавшими её названиями. Хозяин замка стоял совсем рядом и держал выбранные книги, чтобы их потом вместе с ней перебрать и начать читать. Когда их уже было до двух десятков, направился к ближайшему столику, но неудачно. Помытый пол до конца не высох, Чудовище поскользнулось и упало, разбросав вокруг себя книги. Девушка захихикала. — После долгого полета пора и сесть назад в болото, — произнесла, не прекращая хихикать. Хозяин замка фыркнул и поднялся на ноги. Он развернулся, даря ей сердитый взгляд. — Прости, но ты действительно смешно… упал. — Ты ещё и его слова цитируешь! — рычит на неё и Белль понадобилась целая вечность, чтобы понять о ком именно он говорит. Пожав плечами, она вздохнула. — Пришлось к слову просто. — Два раза подряд! — А что в этом плохого? — надувается, складывая руки в локтях. Зверь развернулся и пошёл вон из библиотеки. — Погоди-ка. Ты ревнуешь? — Никогда. Он всегда был скалкой в… пальце. Не зря мой отец не хотел, чтобы я стал таким, как он. — Зря, что не стал таким, как он. Люмьер — прекрасный человек и верный друг. — Ты его плохо знаешь… — проговаривает тихо, закатывая глаза. — Плохо, но лучше, чем ты. — Ты совсем не разбираешься в людях. — А будто ты разбираешься! — возмущенно фыркает потрясенная таким заявлением. И это говорит ей тот, кто не смог отличить замаскированную колдунью от нищенки.       Проклятый принц проходит мимо неё с каменным лицом и приближается к окну. Снежные просторы вокруг окна уже режут глаза своим совершенным белим покровом. Подняв глаза на белые пушистые тучи, он проигнорировал подошедшую к нему девушку и начал медленно рассказывать правду. — Сначала я тоже так думал, пока отец не раскрыл мне правду. Люмьер корыстный человек. Ему было выгодно дружить со мной, ведь благодаря этому у него была возможность делать все, что ему вздумается и ему всё бы сошло с рук, ведь он мой «друг». И в один момент так и вышло. Он сильно провинился, а я не смог дать ему достойное наказание и… отпустил. — И поэтому ты считаешь его корыстным? Это бред!       Зверь не сдерживается и сердито рычит, подавляя воспоминания, что навсегда отложись оскорблением в его голове. — Тогда почему когда он был мне нужен он променял меня на свою пассию? Я ему не нужен. Нужен только титул, как и всем.       Впечатленная таким признанием Белль подошла к столику. Ей нечего было сказать. Она знала, что Люмьер очень падок на романтику, на страсть и поэтому он часто забывал обо всем на свете и даже о окружающих его людях. Но чтоб так сильно? Девушка не хотела в это верить. Метрдотель умело распоряжался своим временем и проводил его равномерно со всеми, стараясь выделить каждому по максимуму, чтобы никого не обиделся. Неужели лакей начал так делать только после того, как их прокляли? Этого ей не удастся узнать и зачем? В прошлое не изменишь. Но и в нем есть кое-что, что отрицает слова Зверя. — Я знаю, что произошло в ту ночь и как Люмьер... — она ​​останавливается, чтобы продолжить тихо. — Он любил тебя и хотел спасти. И хочет спасти и сейчас.       Белль достала из кармана книгу, которую раньше порвал хозяин, а она залатала и положила её на стульчик. Кто-то должен был Чудовищу напомнить о такой важной детали. Из-за злобы и гордости он забыл о своих слугах и невзирал на их верность и полную отдачу в служении ему. Она ни разу не слышала, чтобы кто-то из них назвал его «Зверем» каким он и был. Только хозяин. Они жалели его — девушка осознала это сразу, когда миссис Поттс рассказала историю их принца. А ещё когда в подробностях ей рассказали про ту ночь, то вообще. Ей навсегда залегли в душе эти слова друга «я позволил ему стать Зверем, мне нет прощения». Люмьер в последнее время был на себя непохож. Ему нужна поддержка. Только не от неё. — Ему сейчас очень сложно. Ему нужен друг.       Девушка выходит из библиотеки, прихватив с собой несколько книг. Чудовище оборачивается, чтобы наконец сказать ей что-нибудь в ответ. Да зря. Она уже вышла. Принц раздумывает удастся ли ей вообще снять проклятие? И сразу вспоминает её искреннюю улыбку, когда она увидела библиотеку и тот миг когда ему захотелось подарить ей весь мир, лишь бы снова увидеть этот невероятно счастливый взгляд… Но взаимно ли? Вряд ли. Белль больше интересуют слуги, что неудивительно. С самого начала он не желал иметь с ней дела называя дочерью вора, а всю инициативу взял на себя метрдотель — Зверь мог это предвидеть. Он знал его любовь к нарушению правил и тягу к справедливости. Даже, если Белль была не «той самой» канделябр был готов верить в это до последнего вздоха. И глядя на то, как лакей в это верит, ему хотелось верить тоже. «Зря, что не стал таким, как он» — от этих слов он только отмахнулся. Но в глубине души это задело за живое.       Ему не разрешали быть таким, как Люмьер. Мятежный, шумный, причудливый, остроумный — кем он только не был и кем только не мог быть Адам. Слуга мог испугаться паучка перед своим носом, но броситься без ножа на медведя за того, кого любит. Удивительная черта. Но такая ему присуща. Мужчина напоминал весы, на которых две противоположные грани были равными. Неудивительно, что Белль так увлеклась общением с ним и даже бессознательно начала его кое в чем копировать. Сначала Зверь думал, что это ему только кажется, но сегодня. Убедился, что прав. Он завидовал Люмьеру, завидовал как сильно, что желал его связать и бросить в глубокую яму, чтобы больше не видеть, как на него засматриваются другие женщины. Ещё будучи человеком не раз замечал, что только метрдотель появлялся в бальном зале, то сразу перетягивал на себя всё внимание, молодые барышни первыми бежали здороваться с ним и спросить о чем-то, словно это был его замок. Они надеялись на продолжение, но Люмьер умело от них отмахивался — всегда вежливо и так, что они потом шли будто ничего не случилось.       Принцу этого не понять. За его шею никто так не цеплялся. Он был гордым, холодным и неприступным. Он выбирал женщин по красоте, но они ему быстро надоедали. Выбрать одну единственную он не мог. Да и зачем? Отец сразу втолкнул в него мысль, что брак это только повинность — подпись двух людей на бумаге, которым не обязательно любить. Колдунья поставила ему именно такое условие, как будто знала чего он не может сделать и боится больше всего. Что значит любить? Это просто эмоции, мимолетный полет с болезненным падением на землю. Любовь не спасает — она убивает. А он не желает умереть. Жить в замке окруженного зимой с огромной библиотекой не такая уж плоха идея. И ведьма знала об этом. Потому и прокляла ещё и слуг, а не из «справедливости» по отношению к глупому Люмьеру, выскочившему его «спасать». Он должен был благодарен ему хоть за то, что он попитался. Но принц не будет. Маленький мальчик в нем все ещё забился одиноко в углу и тихонько плачет от того, что его бросили. Неужели он виноват в том, что его так воспитал отец? Нет. Так почему он должен меняться? Ради них? Ради тех людей, которые готовы бросить его перед палачем в образе прекрасной женщины с волшебной палочкой? И всё же видеть, как они устилаются перед Белль было больно. Не из-за девушки. А из-за их слепой надежды. Они напоминали ему детей, которые верили в волшебного духа, который приносит им на Рождество подарки — так же наивно и глупо.       Чудовище подходит к столику не сводя глаз с книги. Открывает её. Первая страница — завуальное название и пару каких-то символов. Хотя это, наверное, ещё одна из его якобы правдивых сказочек. Он помнит несколько личных вещей Люмьера. А особенно платок. Белый с немалыми вышитыми двумя буквами наложенными друг на друга: французская «Н» и «N». Как теперь на его золотом лице. Зверь долго думает, прежде чем решить, как дальше поступить. И решает.       Утро. Казалось самое прекрасное время суток. Встает яркое приветливое солнце, все живое просыпается и поет. Но что может проснуться под снежным покрывалом? Ничего. Он ненавидел утро. Ненавидел видеть счастливые лица слуг, которые словно наперегонки бежали, чтобы разбудить его и поздравить с новым «прекрасным» днем. Всё в его жизни повторялось. Это утомляло и раздражало. Схватив книгу, он вышел из комнаты и направился в гостевое крыло. Делая каждый шаг вниз по лестнице он удивлялся самому себе. Как можно было попасться на крючок девушки? Зачем ему это делать? Вот уже второй день в замке тихо. Никто не бегает по коридорам с радостными криками, никто не выстукивает на кухне металлическими каблуками по дереву, когда хозяин пытается поесть в тишине. Вокруг тишина и порядок — словно яркого и шумного слуги никогда не существовало — все спокойно выполняли свои дела. Ничего лишнего. Вокруг стабильность от которой было так хорошо сбежать в книгах. Реальный мир недостоин Зверя, в нем он – урод, от взгляда на которого все трясутся от страха, а в книгах он тот, кем мог быть. Его личность становится одним целым с героем и вместе с вымышленными друзьями он отправляется в невероятно увлекательное путешествие. Там он идеален. Там его любят. Там его мир, а не здесь — в холодном замке с кучей живых предметов, которие когда-то являлись людьми. Но как бы хорошо не было в мыслях, реальность всегда напомнит о себе холодным отражением. От неё не уйти.       Зверь берет волю в кулак и тихонько стучит. Мертвая тишина. Открывает дверь. Солнце пробивается в окрашенное стекло, что напоминает витраж. Он замирает в дверях, прикрывая лапой глаза. Слишком много золота. Не выдерживая такого блеска, подошёл к окну, чтобы потянуть за веревку. Открылась белая штора, которая приглушила яркость комнаты. Вид из окна на террасу в виде лабиринта был невероятным. За лабиринтом возвышались беседки, скамейки и даже замороженные фонтаны, слугам пришлось их выключить в первую очередь, после проклятия. Античные статуи расплылись в снегу и больше напоминали горы, чем величественные произведения искусства. Очень далекие ледяные ворота слепили своей угрожающей голубизной. Хозяин осмотрел комнату слуги — она практически не изменилась. Единственное, что в ней стало другим это цвет, он потускнел. На кровати лежал под одеялом и сам Люмьер. От шума он перекрутился и лёг на спину, раскрывшись. Хозяин тихонько подошёл к нему и сел на кровать.       Приятно видеть, как канделябр спит в постели. Так мирно и спокойно. Во снах растворяются заботы и переживания, у них можно расслабиться и позволить себе быть марионеткой в руках своего ума. –«Интересно, что ему снится? Наверное снова, как он человеком распивает вино с Плюметт и потом гуляет по парижским садам или по берегам Сены или…», — продолжает размышлять и дальше, наблюдая за равномерным дыханием лакея. Колдунья оставила ему не только человеческое лицо и ноги. Ему досталось и дыхание, и сердцебиение, что едва можно было услышать ухом, а прощупать пальцем вообще почти невозможно. Да и в этом были свои минусы.       Взгляд Чудовища упал на правую руку Люмьера. При ярком свете ниже плеча виднелась едва заметная золотая полоска, что отличалась от остального цвета золота и была как будто сдавлена во внутрь. Он осторожно поднял руку лакея, чтобы разглядеть её. Полоска расширялась ближе к груди. Хозяин любопытно прикоснулся к ней когтем. Линия совпала. Зрение затуманилось в мгновение, когда воспоминания яркими и жуткими картинами всплыли наружу. Он помнил, как разбивал зеркала, их обломки летели по коридорам, когда напуганные слуги прятались под столами. Он помнил, как он разнес свою комнату в мгновение ока и едва остановился, передрав свой портрет и глядя на спокойное и любящее лицо матери. Невероятная зверская сила была сильнее его сломанной человеческой души, она пугала его своей дикостью и жаждой использовать её всё больше, больше и больше, пока… Проклятый принц покачал головой и легонько провёл когтем по металлической руке.       Люмьер, до сих пор спавший, резко открыл глаза с испуганным криком отскочил назад, вжимаясь в постель. Его свеча до сих пор была зажата в двух пальцах Зверя и он со страхом смотрел ему в глаза. Удивленный такой странной реакцией канделябра, он отпустил его руку и опустил взгляд. Лакей вбился в подушки и только потом, осмотрев свою руку и тело, вздохнул с облегчением. — Простите, хозяин. Я не ожидал вашего визита сегодня, как и визита кого-нибудь другого, если честно. Вы что-нибудь хотели?       Он покачал головой, глядя, как лакей на мгновение закрывает лицо, чтобы окончательно отойти от испуга. – Наверное, вы хотите узнать, почему я здесь, а не с другими? – спросил вместо него и слабо улыбнулся. – Мне нужно было время, чтобы все осмыслить. Почему моя жизнь сложилась именно так? Этого я действительно хотел? Этого я действительно заслужил?.. Проклятие – зло – скажет вам любой. Оно жестоко, оно убивает нас в наших телах. А что, если это не оно убивает нас, а мы сами себя? С ним мы узнали магию, с ним мы научились ценить то, что имеем, ценить друг друга и наслаждаться бесценным временем вместе. – Или потопать в одиночестве в бесконечных раздумьях и отчаянии, спасаясь книгами хоть на несколько часов. – Вы первые отгородились от нас, – выпалил раздраженно и только тогда понял, что сказал. Зверь молчал будто и вовсе не услышал этих слов. Тот продолжил. – Хотя разве мне судить вашу жизнь? Я – слуга. Мне приходится постоянно доказывать другим, что я именно тот, кого невозможно заменить. – Я жил в мире, где мне ничего не нужно доказывать. Я родился принцем. Преемником короля. Все знали кто я и никогда не возражали этому. Я не знал другой жизни. Твоя жизнь наполнена хоть каким-то смыслом. Ты можешь быть тем, кем захочешь, ты свободен от повинностей перед кем-то. Свободен от фальши... – Я утонул в фальше. К несчастью. Быть всегда душой компании невозможно, как и быть полноценной версией себя для меня. – И что же ты будешь делать? – Буду учиться плавать? Возможно, когда-нибудь я смогу выбраться на берег. – И поэтому ты собираешься сидеть здесь вечность? – с удивлением спросил его и Люмьер улыбнулся. – Должен признать, что я зависим от общения. Поэтому не думаю, что я долго выдержу. Это самокопание может привести меня в петлю. Или к эшафоту. Кто знает.. – Я тут принёс книгу. Она несколько потрепала, но почти как новая. – Действительно. Потрепалась.       Улыбка лакея стала грустной, когда он смотрел на книгу. Кто же мог знать, что с этим подарком жизнь отнимет у него того, ради кого он хотел жить? Но теперь этот кто-то будет жить с ним на страницах. – Белль она не понравилась? – Нет. Она её прочла и просила просто отдать. Если бы она знала где твоя комната, то отдала бы сама. – Мою комнату до сих пор не может найти больше половины моих друзей. Часто мне говорили, что я, как бродячий пес, будто живу где-то здесь, а где – непонятно. – Да и у Белль теперь есть тысячи разных книг на выбор. – Вы подарили ей библиотеку? Но почему? Вы любите то место насколько сильно, что даже во время проклятия попросили нас тщательно ухаживать за ним: менять свечи, протирать с полок пыль, мыть окна, люстры, камин… Разве что... – Я не знаю, почему я это сделал. Я просто увидел, как Белль обрадовалась, когда повел её туда и все. Подарил. – Это лучший подарок для неё. Вы даже не представляете насколько! – Я все чаще сомневаюсь, что делаю все правильно, – продолжал говорить совсем несмотря на радость компаньона. Он достал из кармана маленькую деревянную статуэтку и покрутил её в руках. – Как только мне удается сделать что-то хорошее, я мгновенно уничтожаю это.       Он сжал кулак и хорошенькая вещь в мгновение затрещала и стала щебками. Он взглянул на метрдотеля, который не сводил испуганных глаз с кусков дерева на кровати. Чудовище вздохнуло с болью осознавая, что даже если проклятие снять со слуг, то они все равно больше никогда не будут такими, как раньше. Ту легкую беззаботность Люмьеру больше не вернуть, а если и удастся, то она будет смотреться бледной копией прежней. Лакей таки успокоился и проговорил с интонацией, словно учитель объясняет что-то непонятливому ученику: – Иногда с лепестками распускаются и колючки. Эти колючки причиняют боль тому, кто пытается сорвать цветок. Можно игнорировать боль, а можно попытаться внимательно изучить стебель и найти участок где не будет колючек и сорвать цветок. – Думаю я понимаю к чему ты ведёшь… Люмьер? Приходи завтра на завтрак, пожалуйста. Если хочешь конечно. Завтракать под бормотание Когсворда с совсем ненужными отчетами просто невыносимо. Да и мне твоя компания больше по душе.       Метрдотель спокойно смотрел, как проклятый принц вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь, в последний раз бросая взгляд на слугу. Адам улыбнулся ему — криво и неловко, но улыбнулся. – Для меня большая честь присутствовать там завтра, mon принц.       Зверь направился назад в западное крыло, надеясь, что не наткнется по дороге на кого-то из слуг, что сразу бы спросили что он такое делал в гостевом крыле. Мари, случайно пролетавшая мимо, спряталась в комнате, когда хозяин прошёл мимо и не увидел её. Эту прекрасную новость она должна рассказать всем. Ведь это могло значить, что Люмьер может вернуться к выполнению замковых обязанностей, вернуться к ним. Она быстро летела другой дорогой вниз на кухню, но остановилась. Странный знакомый голос звал её к себе в комнату. Она пошла на звук.       Бах. Стены коридора затряслись. Шанте, проходивший мимо и увидевший, как горничная залетела в какую-то из комнат решил проверить, как она. Дверь в этой комнате была открыта. Внутри темно. — Мари ты здесь?       Тишина. Серебряный канделябр прокрывает дверь и увеличивает огонёк на своих свечах. Заходит внутрь. Обычная пыльная старая комната. Направился дальше по своим делам, совершенно не слыша, как горничная за стеной той же комнаты кричала что есть силы и умоляла выпустить её оттуда. Да зря. Стуча кулачками по стене, она резко зажмурилась, когда в мгновение ока факелы на стенах загорелись ярким красным пламенем, а на стене, от которой она резко оторвалась, начали появляться прямые линии и завитки, образуя буквы. Мари с испуга вжалась в стену, повторяя в голос те страшные слова: — «Игра началась».       Только произнесла — свет погас.