Красоту видят сердцем

— Мари!       Знакомый и родной голос заставил Чипа удивленно открыть глаза. На нем ни трещенки. — Попался. Теперь ты не испугаешь Чипа, — проговорила до здоровенногл паучка, которого она задавила шваброй. Лишь потом она обернулась с улыбкой к женщине. — Госпожа Поттс какая неожиданность! — И в самом деле неожиданность. Не думала, что найду вас в южном крыле, — экономка говорила довольно спокойно и ласково, как всегда. Паренёк попрыгал быстрее к маме, до сих пор не отходя от испуга. — Я проверяла наши запасы для чистки стекла и пола и заодно решила убраться там, а Чип был рядом и все время мне помогал, — пава скромно обняла себя крылышками и потупила в пол взгляд. Её версия была очень убедительной. — Я рада что ты наконец-то взялся за ум Чип и не вляпался в ещё одну неприятную историю. — Что? Но ведь это… — Молодчина сынок! Тебе после такой работы точно не помешает помыться. Пойдем. — Хорошо мама, — Чип потупил нос и в последний раз взглянул на горничную, дружелюбно помахавшую ему крылышком на прощание. Неужели он ошибся по отношению к ней? *** — Приготовься увидеть настоящее чудо, — объявила Белль заводя ключом свое новое изобретение.       Увлекшись кулинарией, девушке захотелось также создать нечто такое, что значительно сэкономит время приготовления некоторых десертов и впервые собралась с духом продемонстрировать его кому-нибудь. Небольшая машина тарахтела, измельчая фрукты и выдавливая из них сок, дополнительно с этим в другой стеклянной таре перемещалась молочная смесь, которая впоследствии сгустилась и стала пенистой. Две чаши слились в третью, где добавились ещё два ингредиента и сколотились в одну светло-розовую массу. Белль поставила тарелку с заготовленным коржом и переключила рычаг. Тарелка начала вертеться, а из маленького крана вытекал крем, равномерно покрывая торт. Она дернула ещё один рычаг и тара с кремом заколотилась, а сам крем превратился снова в пену и стал выразительными декоративными полосками ложиться на торт. Готово. Механизм резко остановился и пенистый крем разлетелся по столу. Девушка мгновенно вытерла поверхность пальцем и слизала с него крем. Зверь закатил глаза. — Как маленькая девчонка. — Но ты удивлен? — Возможно..       Довольная такой реакцией, прыгнула в кресло и закинула ногу на ногу, словно своенравная царица на своем троне. — Удиви меня. — Что? — переспросил её спокойно, снова уткнув нос в книгу. За такое короткое время он привык и перестал раздражаться, когда девушка в который раз перебивает его мысли и мешает погрузиться в книжный мир. — Удиви меня. Неужели у тебя нет увлечений, кроме книг? — Представь себе. — Не представлю. Должно быть что-то, что ты любишь делать не меньше чем читать… — Пойдем, — вздохнул и поднялся с места зная что девица от него не отстанет пока не добьется своего. Белль же чуть не запищала от радости и поспешила за ним совсем не обращая внимания на его ворчание. ~ Пока я не передумал.       Они направились в одну из небольших башен в западном крыле. Лишь поднявшись по лестнице девушка поняла, что до сих пор не успела обшарить все уголки замка и даже в местах, где она думала, что видела все иногда случайно находит какие-то комнаты или мелочи, которые не удавалось заметить в первый раз. Вот и на эту башню она не обратила внимания, потому что была уже в одной из таких — там располагались два-три покоя со слишком показательным величием и слепящей глаза роскошью. Но здесь. Все по-другому.       Башня была самой отдаленной и старой. Кирпич снаружи потрескался от холода, а в некоторых местах даже выпал. Черепица была хоть и целой, но потускнела, её синеватый оттенок набрался зелено-серого тусклого цвета, портившего всё впечатление о башне. Внутри тоже не было ничего помпезного, за что можно было бы уцепиться художнику. Нежный бело-желтый оттенок совсем простых стен напоминал скорее домик кого-то из богатых крестьян, но точно не поместье аристократов. Пастельный оттенок разбавляли кое-где золотые рамки с такими же нежными и спокойными пейзажами на дешёвых холстах. Одна из особенностей этого места было практическое отсутствие лестницы, а сам пол постепенно волной поднимался вверх, когда же комнаты стояли ровно и словно тонули в нем. Прямые узкие окна выходили прямо на замок. С высоты птичьего полета он казался куда приятнее и даже приветливее. Но его невероятное почти сказочное величество, вызывавшее ощущение некоторого страха исчезало, сменяясь необъятной старинной красотой от которой перехватывает дыхание.       Наконец-то они поднялись на последний этаж. Если бы не крыша, которая налегала продолговатым воротничком на окна, Белль бы вряд ли узнала об этом, ведь башня казалась ей длинной бесконечной пружиной. Замок в дверях щелкнул, когда Зверь повернул ключ. Он открыл дверь и отошёл в сторону, чтобы девушка могла зайти в покой первой. Это была единственная комната, точно не готовая принимать гостей. Мебель была накрыта пожелтевшими от старости тканями, а безделушки, которые могли напомнить о бывшем владельце упакованы с чрезвычайной осторожностью в ящики. Пока хозяин замка проходил просторными хоть и скромными с виду апартаментами, срывая покрывала со стульчиков, Белль воспользовалась случаем и заглянула в один из ящиков. В нем была целая коллекция фарфоровых и деревянных статуэток. Среди них ещё на дне стояли шкатулки и такие же простые коробочки с потрепанной краской. Они были раскрашены точно так же, как одна из музыкальных шкатулок, которую ей приходилось видеть раньше. Белль подошла к туалетному столику и осторожно сорвала покрывало. Несмотря на то, что эта вещь была куплена и уже покрытая краской, кому-то захотелось добавить к ней собственных штрихов и разрисовать по-своему. Растительные золотые узоры выглядели очень уютно и по-настоящему вдохнули жизнь в эту антикварную старину. Девушка охотно рассмотрела бы здесь все, но планы прервал голос Чудовища, что позвал её. — Садись. А теперь закрой глаза. Не обещаю, что тебе понравится, но я попытаюсь.       Она затаила дыхание в ожидании. Он сорвал ткань с мебели перед собой. То, что казалось обычным письменным столиком с дополнительными полочками, оказалось музыкальным инструментом. Оно имело клавиши и походило на клавесин, но гораздо меньше и удобнее для такого достаточно небольшого помещения. Заколдованный принц сел за стульчик, пытаясь отбросить воспоминания о детстве в сторону. Пальцы замерли прямо над клавишами, они знали, как играть и только ждали сигнала. Он сомневался. Нежный женский инструмент выглядел слишком хрупким против его грозной фигуры. Нажал одну клавишу. Толстый палец зацепил ещё одну, портя звук своим ужасным пищанием. В любой другой момент Зверь бы схватился с места и опрокинул бы инструмент через всю комнату, обвиняя любого другого в своей неудаче лишь бы не себя. Но сейчас. Он сдержался. Попробовал ещё. — Возможно будет удобнее нажимать клавиши когтями? — вмешалась Белль и он обернулся. — Кажется, кто-то должен сидеть с закрытыми глазами. — Уппс... — она развела руками, не прекращая нагло улыбаться.       Хозяин только тихо фыркнул на неё и повернулся к инструменту. Совет девушки действительно помог. Через мгновение неуклюжие одиночные звуки выровнялись в одну длинную ширенгу и плавно волнами бегали туда-сюда, образуя переливчатую мелодию, которая перенесла слушателей в какие-то далекие прекрасные миры и не хотела отпускать. Закончилось все очень нежно, ноты звенели всё тише и медленнее, пока не стихли вовсе. — Это волшебно! Так волшебно, что хочется раствориться в мелодии и танцевать. — Думаешь?       Она не стала ему отвечать, увлёкшись танцем и музыкой, которая до сих пор звучала у нее в голове. Наступив на платье она начала падать, пока в последний момент ее успел поймать Зверь. ~ Спасибо, — тихонько сказала, глядя на него снизу.       Чудовище молча смотрело ей прямо в глаза, очарованное её легким румянцем, так хорошо подчеркивающим веснушки. Карие глаза прикрывали пряди волос будто специально вытянутые из аккуратной прически, над которой очень долго и упорно трудились горничные. Это делало её образ живым — повторяла она каждый раз, когда он осторожно отбрасывал их обратно, а пряди непослушно снова надвигались на глаза, словно пытаясь скрыть от него их неземное сияние. Когда пауза затянулась достаточно долго, девушка отошла в сторону. Краем глаза ему удалось заметить, что она впервые надела на ноги не кожаные ботинки, а туфли с небольшим каблуком. Теперь её ножка казалась ещё более хрупкой. Белль расправила руками свое платье и оглянулась. – Это комната твоей мамы? — Да. Именно она научила меня играть на пианино. Эта мелодия была моей любимой. Она называла её «Бесконечное мгновение». Жаль, что её мгновение закончилось. — Пока ты её помнишь её мгновение не закончилось, оно продолжается в твоих мыслях, словах и действиях…       Между ними нависла тишина, позволившая им расслабиться от смущенных улыбок и насладиться мигом. Белль с интересом рассматривала необычный инструмент и при этом представляла, если б мама учила её на нём играть. Она несколько завидовала Зверю, у него была возможность видеть свою маму, разговаривать, проводить время с ней, а ей… Оставалось горько вздыхать и мечтать. Зато у неё был любящий отец… Белль осознала, что в последнее время и вовсе не вспоминала о нем. Она резко отвернулась и направилась на середину комнаты, прогоняя из горла давящую горечь. — Знаешь, я недавно наткнулась на одну комнату. Она была заперта и находилась между центральным и западным крылом. Я попыталась узнать о ней от слуг и так и не получила ответа. По их лицам я поняла, что в ней произошло нечто, что они хотят забыть. Навсегда.       Позади неё хозяин тяжело вздохнул. — Не только они… Ещё в первый год проклятия в замок зашла одна девушка. Женевьера. Она была аристократического происхождения и конечно же развлечения за чей-то счет ей пришлись по душе. Самая вкусная еда, самые лучшие цветы, дорогие ткани, драгоценности… Мне было не жалко ничего для неё. Она была капризной, но все же в ней было то, чем она смогла очаровать меня. Слугам она не особенно полюбилась. Мне не раз приходилось слышать их жалобы о её бестактном поведении и ворчании Когсворда по поводу расходов. Мне было все равно. Я верил, что она была той, что может спасти нас. Они терпели. Но когда маэстро Каденца отказался сочинять пьесу, чтобы утешить её самолюбие, она ринулась на поиски того, кто согласится на это. И нашла нашего придворного маэстро. Уже бывшего придворного маэстро. Месье Форте. Однажды, узнав, что я планирую признаться ей, маэстро словно подменили. Вместо романтической мелодии нас ждала настоящая смертельная ода. Он грозился разрушить замок и похоронить нас заживо вместе с собой. Он не хотел, чтобы она осталась и нашла способ снять проклятие. Хотел остаться проклятим навсегда. Пока я спасал Женевьеру от ударов нот, слуги пытались остановить его. Когда я вернулся, чтобы им помочь, было уже поздно. Многие из них погибли. А она… Утром её уже не было в замке. Как и практически всех женских драгоценностей в замке. Она оказалась обычной воровкой, которая поиграла с моими чувствами и бросила меня при первой возможности. Конечно. А на что я мог надеяться? Я же Зверь. – Только на вид, — сказала до сих пор удивленная такой откровенностью своего друга и продолжила, едва не смеясь над его искренним удивлением. — Душа у тебя очень добрая. Я вижу. Она такая же красивая, как… как… роза, — закончила, а он засмеялся, заставляя её краснеть. — Что? Я что-то не то сказала? — Белль, которая бьется стульями и бросается вазами мне куда больше нравится. — Я кажется уже извинилась за это.       Она смущенно прикрыла рукой лицо и быстро пошла на выход под насмешку. Но вдруг её остановила лапа. — Подожди.       Он быстро накинул ей на плечи плед. Еще мгновение его толстые звериные пальцы с трепетом поправляли каждую неровную складочку на шерстяной теплой ткани. Белль закрыла глаза, наслаждаясь теплом его крепких рук. Вдруг плотные подушечки коснулись обнаженной кожи шеи. Она ахнула, словно с этим прикосновением внутри что-то взорвалось. Но это было очень приятное чувство. Девушка торопливо подалась вперед и выпорхнула з коридора.       Лишь когда она оказалась у подоконника в самой отдаленной части южного крыла, её ум слегка прояснился. Стыд прошел, но это неземное чувство до сих пор не покидало сердце и тревожило приглушенным стуком. – «Неужели это действительно происходит со мной?» — промурлыкала себе, обводя взглядом оранжевые небеса за горизонтом. Деревья утонули резким склоном вниз и от этого казалось, что замок стоит на краю света.       Девушка растаяла в старых воспоминаниях о детстве. От мысли о том, что у неё с папой никогда не было постоянного дома, ей стало больно. Но боль быстро прошла. Благодаря этому они много путешествовали по Франции. Ох, сколько раз она могла наблюдать такие прекрасные закаты! И все равно никогда не прекращала любоваться ими. Любоваться всем, что открывалось её зрению снова и снова. – «Интересно, а папочка сейчас тоже смотрит в окно?» — промелькнуло в голове и Белль раскисла. Откуда ей знать? Замок вроде и совсем рядом с посёлком, но в то же время и так далеко, будто на другой стороне света. Навечно забытый и утопленный в снегах.       На старый потрепанный подоконник упала слеза. За ней ещё одна. В любой другой момент она бы стыдливо вытерла их рукавом и поспешила в свою комнату, чтобы никто не смог увидеть этого, но у неё уже не было сил бежать. Тоска по отцу забрала последние силы. Девушка вспомнила его любящие глаза. Его тонкая натянутая улыбка, которая должна внушить надежду, что с ним будет всё хорошо. Она коснулась его лица и провела пальцем сверху вниз с удивлением замечая, как её любимый отец состарился буквально за какую-то ночь, находясь в замке. Морщины покрыли его лицо, под глазами набухли мешки от постоянного волнения и страха, у висках еще более густыми витками забелела седина. И все же… она была с ним хоть какое-то короткое мгновение, пока их не разлучили навсегда. Она четко помнит, как Морис обещал вернуться за ней и как его волочил по земле хозяин замка, папа не сводил с неё глаз и плакал.       Слёзы все заливали подоконник, их тихий всплеск был единственным звуком, который девушка до сих пор слышала, все остальное для неё растаяло в водовороте воспоминаний, как и она сама. Но вдруг появилось ещё что-то. Ледяное кольцо обернуло ногу так внезапно, словно на неё надели кандалы. В мыслях Белль действительно чувствовала себя в кандалах. Но когда немного выше того кольца на неё подул маленький поток воздуха, девушка дернулась, вытирая слёзы. Внизу стоял Люмьер, тщетно пытавшийся поймать на себе её отдаленный взгляд. — Вы плакали и я подумал, что вам не помешает поддержка…       Белль промолчала, не сводя глаз с окна и он, словно проникся её молчаливостью, замолчал и сам. — Только не говори мне, что ты просто проходил мимо и увидел, что я плачу и подошёл поинтересоваться в чём дело. — Я искал вас. — Для чего? Тебя снова послал Зверь подтирать мне слёзы?!       Впервые за сколько времени она снова едко подчеркнула это имя, ясно давая понять, что до сих пор помнит на каких правах находится здесь. Слуга растерянно попятился назад. — Мне больно оттого, что вы… что ты такого мнения обо мне.       Он в последний раз взглянул на хмурое личико Белль и ушёл, сожалея, что вообще решился побеспокоить её. Девушка невозмутимо уставилась в окно. Разве это его вина, что она здесь? Разве это он виноват, что она так разозлилась на него? — Подожди! — крикнула ему в след, но мужчина не остановился. — Пожалуйста.       Канделябр остановился и повернулся, словно простая вежливость была каким-то очень сильным заклятием. Белль опустилась на корточки, чтобы хоть немного поравняться с ним взглядом. — Прости меня пожалуйста. — Я до сих пор не понимаю одного.Что значит для вас моя доброта? Моя преданность? Вы воспринимаете это, как должное или верите в мою искренность? — Я уже не знаю кому и во что мне верить… Все очень сложно. — Но я здесь.       Метрдотель нежно положил свою свечу в её ладонь и провел ею так, словно обычный человек указательным пальцем. Маленькая улыбка на короткое мгновение озарила девичье лицо. Мужчина потянул её за руку, заставляя встать. — Так в чем дело ma chérie? — Скажи мне Люмьер… Ты никогда не чувствовал, что в замке тебе тесно? Тебе не хотелось просто взять и уйти и не возвращаться? Зато вернуться туда, от чего раньше хотел убежать, но теперь это место имеет для тебя значение. — Мне никогда не было в замке тесно. Но были моменты из-за которых я хотел просто взять и уйти. В то время мне казалось, что весь мир против меня. Это было, когда я только-только переехал сюда. И никогда, никогда я не вернусь туда, откуда я начал. — Почему? — Держаться за кого-то одного, кто тебе дорог и страдать от каждой минуты своей жизни — это самая большая ошибка, которую можна совершить.       Белль посмотрела на него уже готова возразить, но передумала. В глазах Люмьера крутились воспоминания, причинявшие ему невыносимую боль. Девушка провела пальцем по стеклу, оценивая свою жизнь. И невольно согласилась с ним. Без отца её жизнь в посёлке действительно невыносима. Канделябр хмыкнул и улыбнулся, а потом легко добавил: — Та и держаться там уже не за кого. Лучше ухватиться за руку врага, чем за человека, для которого ты не существуешь. И это не вина проклятия. Я бы скорее сказал, что благодарен ему, что меня наконец-то забыли… Но ведь вы задали эти вопросы не зря. Вы скучаете за отцом? За своей прошлой жизнью? — За отцом. Да и за посёлком тоже. Там я в конце концов была свободна, а здесь… Я чувствую себя птицей, которую закрыли в золотой клетке. ~ Вылетишь из золотой клетки — попадешь в медную. — Что? — переспросила едва услышав его почти беззвучное бубнение. — Как можно быть счастливой там, где тебя презирают другие? — Меня любил отец и этого мне было достаточно. А как можно быть счастливым в плену? — Никак.       Пауза в их разговоре затянулась. Слуга долго всматривался вдаль, пока его внимание не привлек тихий радостный вздох. Он проследил за взглядом Белль и заметил, как на территории замка летают беззаботно птички. Они нашли какой-то кусочек коры и носились с ним высоко над зимним садом, пытаясь отнять его друг у друга. Несмотря на забавное действо Люмьер через мгновение погруснел. Он вспомнил своих питомцев, которые вынуждены сидеть целую вечность в его комнате без возможности так же гулять с другими птицами. Несомненно — он дал им всё и даже больше, чтобы они были счастливы, но никогда не давал свободы. Точно так же, как их хозяин Белль. – У меня есть одна идея. Она вам понравится. Ждите здесь.       Через некоторое время лакей вернулся. Девушка сразу отвела взгляд от окна и стала с интересом изучать друга. Метрдотель коротко кивнул ей и повернулся, ударив свечами и выглядывая что-то наверху. — Смелее. Здесь никто не кусается.       Вдруг на карнизе над ними послышался какой-то топот. Вскоре вверху появилось маленькое золотое пятнышко с серебряной точкой. Тихий звонкий писк и вниз спустились две птички из драгоценных металлов. Соловей стоял и с любопытством разглядывал Белль, которая и вовсе уселась на пол лишь бы не испугать такую ​​невероятную красоту. Синичка пугливо спряталась за хозяином и отказывалась отходить от него, пока он не взял её на руки и не повернул головкой к дружески протянувшей пальчик девушке. Золотоватый красавец долго не думал — заскочил на её палец и вытянулся, приветствуя новую подружку пением. На каждой затяжной ноте перышка соловья поднимались, тоненький хвостик дергался и раскрывался веером, демонстрируя всем свою совершенную красоту. — Какая красота! Они тоже были живы? — Нет, увы. Раньше они украшали мою комнату. — Я не могу поверить своим глазам. Как? Как кто может создать такую ​​красоту? — Похоже нашелся один мастер с поистине золотыми руками. — Я обязательно должна с ним познакомиться! Когда я расскажу о нём папе, он мне не поверит, пока не увидит, как он создает этих птичек. — У них есть имена. Мальчик Посиньоль и девочка Мезаж.       Соловей поклонился, а потом задрал высоко головку, позволяя рассмотреть себя с разных сторон. Его подружка испуганно прижалась к земле. — Мезаж, ne soyez pas un poulet timide (фр. - не будь застенчивой курицей).       Пораженная суровым тоном хозяина синичка мгновенно попрыгала вперёд и пикнула, словно поздоровалась с девушкой. После знакомства пернатые стали куда смелее — они бегали по Белль, то дергали её за ткань, то перебирали клювиками русые волосы. Иногда даже пытались дернуть её за уши, она отгоняла их от лица, но их это совсем не пугало. Примостившись на голове у Белль Посиньоль оживленно запел. Его громкий птичий голос отражался эхом от стен. Люмьер тщетно пытался успокоить любимцев, девушка смеялась, позволяя себе хоть мгновение расслабиться и забыть невзгоды. — Они ведут себя, как настоящие. — Я их воспитываю и должен отметить, что кусаются они точь-в-точь, как настоящие. — Такие забавные, — сказала и легонько потерла под горлышком Мезаж, что та аж попискивала от удовольствия. — И они отнесут ваше письмо месье Морису.       Пораженная этим заявлением девушка поднялась на ноги и поспешила возразить. — Но ведь… — Разве можно быть счастливым в плену даже несмотря на идеальные условия и отношение?       Слова вернулись к ней бумерангом и она утратила дар речи. Он едва сдержался, чтобы не засмеяться над её удивлённым лицом и пошёл вперед по коридору. Она побежала за ним. Они нашли тихую и далекую от посторонних глаз комнату. Белль уселась писать письмо, а крылатые непоседы постоянно отвлекали её своими птичьими играми. Слуга знал, что если сейчас занять чем-нибудь соловья, то успокоится и синичка. И у него удалось привлечь его внимание.       Девушка сосредоточилась на письме. Оно должно быть максимально кратким и информативным. Только что написать? Ломая голову, она не могла не взглянуть в сторону Люмьера. Тот ритмично выбивал ногами мелодию и резко опускался, поднимая руки вверх. Белоснежный платок, который он крепко держал в руках создавал вид, будто он махал самыми настоящими крыльями. Рядом с ним топтался Посиньоль. Птица грациозно и живо повторяла каждое движение своего хозяина, который не мог прекратить смеяться. Вот он настоящий Люмьер. Шумный, радостный и беззаботный. Таким, каким она встретила его в первый раз. Таким, каким видели его другие.       Белль быстро отвернулась, как только канделябр поймал её взгляд. Ему показалось или на миг она смутилась? Его мысли прервал Посиньоль, намеревавшийся продолжить танец.       Девушка закончила. Они вышли из замка, направляясь в глубь сада, исчезая из виду любопытных глаз других слуг. Лакей коротко ещё раз повторил птицам, что им нужно было сделать, а потом ещё подробно описал мужчину, которого они должны найти. Птицы казалось внимательно его слушают, словно не в первый раз выполняют такое задание. Люмьер ясно объяснил куда им нужно лететь, чтобы добраться до посёлка. Белль же рядом молча мнула в руках письмо. Ещё тогда, когда она взялась за перо её начала разрывать безграничная радость и волнение. Сколько опасностей и препятствий на пути ждет этих двоих. А ещё и то, что они не настоящие птицы может сыграть с ними злую шутку. Любой из крестьян, заметив такое чудо, решится присвоить его себе, чтобы потом заработать на диковинке немалый капитал. Но канделябр похоже этим не беспокоился или просто не хотел беспокоиться. Он в последний раз обнял малышей и те полетели, забрав у девушки письмо. — А вдруг они не вернутся? – проговорила мысли в слух, глядя, как два ярких пятнышка исчезают за ледяными воротами. — Вернутся. Вот увидите завтра на вашей кровати будет лежать ответ, а вот сами они… В моей комнате навеки станет пусто, но в моем сердце и в душе больше нет.       Люмьер улыбнулся, хотя видно было, что он уже скучает по ним. — «Так вот кто был его тайным утешением сколько лет...» — подумала про себя девушка и тихонько устроилась на снегу возле него, составляя ему компанию в немом прощании. *** — Ох, эта осень меня доконает… — пыхтел в своей комнате Когсворд, собирая разбросанные им же бумажки. – Холод, сырость и бесконечные затраты на отопление, расчеты, отчеты. — Есть вещи, которые не меняются со временем и одна из них ты.       Он быстро перевел взгляд на того, кто побеспокоил его своим внезапным появлением. Люмьер стоял в дверях, заложив руки за спину. Его силуэт был едва заметен в темноте вечера. Но все равно оставался очень ярким для измученных глаз дворецкого. ~ Теперь не только осень… — И все же как можно не любить осень? — невинно спросил его и часы тяжело вздохнули, поняв какую ошибку только что допустили. В комнате царила тишина и даже малейший писк был слышен. — Тем более, когда это твое время года. И месяц. И дата.       Метрдотель в привычной своей манере нагнулся и достал из-за спины вещь, которую до сих пор пытался скрыть от друга. Это была тоненькая золотая цепочка. Когсворд недовольно фыркнул теперь окончательно поняв истинную причину, заставившую канделябра побеспокоить его в такое позднее время. — Убери это и отойди в сторону, я работаю. — Неужели не нравится? — Не нравится. Но если ты намотаешь её себе на шею и свесишься из люстры, то может я передумаю.       Пораженный такой дерзостью товарища лакей поднялся на носочки и спокойно произнес следующие слова: — Хм.. Похоже кто-то брал уроки юмора у преподобной Присциллы. — Похвально, что ты хоть что-нибудь заметил, — ещё одна колючая фраза была пропущена жизнерадостным слугой сквозь уши.       Люмьер со всех сил пытался вести себя очень расслабленно и спокойно, как всегда. – Я заметил, что твоя цепочка из часов выглядит изношенной, поэтому я решил подарить тебе новую. И пока ты не спросил, где я взял денег, отвечу, что ради этой мелочи мне пришлось расстаться с цветком, цветущим вечность. — Какая жалость. — Так, может, ты передумаешь? — А какой смысл было тратиться на подарки? Наше время уходит. Прогресса нет. Это наша последняя осень. — Ты прав, — тихо согласился, глядя на светлый холодный пол, нагнетавший обстановку своим холодным цветом. — Возможно и нет. Не знаю. Я канделябр. Ты часы…       Пораженный такой меланхолией в словах друга, дворецкий обернулся. Тот нагнулся и стал собирать другие бумаги и складать их в кучки. Пружины Когсворда сжались от вины. Люмьер пришёл его порадовать и только Богу известно, каким чудом ему удалось раздобыть эту цепочку. А получил как всегда острое осуждение. Да и вопреки этому он выглядел почти привычно: отстраненно и спокойно. Но что-то в этой отстраненности заставило часы сильно забеспокоиться. Бледное сияние едва обводило нежные черты его лица и проглатывало их, делая острыми и контрасными. Золото совсем съелось в нем и больше походило на сталь. — Так... Ладно. Бросай это все до завтра, потому что у меня глаза болят от работы в такой темноте. — Прости, но я не зажгу свои свечи. Очень опасно. Ты сам знаешь, что будет, если я не сдержусь и сорвусь. — Знаю. И все равно не могу привыкнуть к этому, как и к быстротечности времени…       Когсворд вытащил свои карманные часы и сосредоточился на цоканьи, пытаясь отогнать от себя свежие воспоминания, не дающие покоя уже несколько ночей. — Тебе тоже снятся кошмары? — Не придумывай глупостей, — фыркнул, но тот уже отчетливо увидел, как его слова врезались в него болью правды. — В последнее время я не могу заснуть. Как только укладываюсь в постель и начинается. В комнате тихо, а у меня в голове та самая навязчивая мелодия. Крики других. Треск пола под ногами. Я теряю опору под громкий триумфальный смех. Мои силы уже на исходе и я лишь беспомощно хватаюсь за полупрозрачную ноту, перекрывшую мне дыхание и тянущую к пропасти. Я падаю и просыпаюсь. Это все кажется насколько реальным, что я даже до сих пор чувствую, как на шее затянулись веревкой ноты. Даже после кошмара я чувствую его присутствие. Его голос проникает ко мне через стены и сжимает в них. А ещё тени. Силуэт его страшного длинного лица виднеется везде, где только есть какая-нибудь тень. Будто я схожу с ума. Я не могу не думать о его словах и его убийственной музыке.       — Зря мы пошли туда. Ох, зря…       Лакей на мгновение поморщился, поддерживая оханье дворецкого, но как только услышал отдаленные шаги на противоположной стороне лестницы сразу повеселел. — Зато мы убедились, что Белль будет в безопасности. – Белль? — Взгляни Когсворд, — он толкнул его к перилам и восхищенно вздохнул. — Легкая, как облако в этом новом платье. Насыщенный зеленый просто идеально подчеркивает её настроение. А карие глаза и русые волосы в сочетании с оттенком листьев невероятно точно описывают её страсть и жажду знаний. Зеленый и коричневый. Что ещё может так описать место для чтения, как не сочетание этих спокойных ненавязчивых цветов? Что может ещё так хорошо может описать её сегодняшнюю задумчивость и волшебную отстраненность.       Люмьер расплылся в улыбке, свесив ноги над смертельной высотой. Давно часы не видели этого блаженного взгляда на его лице. А теперь уже и не ради видеть. — Иногда ты меня пугаешь. И это «иногда» случается всё чаще. — Ты о чём? — Разве не ясно? — указал сварливо на него руками, а тот перекосился, пытаясь сообразить, а потом выжал слабое «нет». — Ох, Люмьер хоть сегодня не выводи меня. — Я серьезно не понимаю о чём ты! — Так. Оставим это до завтра. До завтра!       Метрдотель попрощался с ним и побрел в свою комнату, не видя, как за спиной друг рассматривает его подарок и улыбается. Уже в спальне он почувствовал в горле привкус усталости. День оказался слишком длинным для него. — Я дома.       Слова поглотила тишина комнаты. Лакей с горечью осознал, что теперь его некому встречать. Он один. Чик, чик. Спичка загорается от трения и мгновенно зажигает фитили нескольких подсвечников на столе. Огонь должен прогнать тьму вокруг и его горькие мысли. Это всегда работало. Но почему-то сейчас нет. Сидя на столе в куче разнообразных вещей, он чувствовал себя таким же ненужным. Возле него стояла чашечка полная воды и блюдце с крошками утренней выпечки. С тех пор, как в замке появилась гостья, он все чаще приносил питомцам вкусненькое — те настолько привыкли к еде, что уже поднимали панику и шум, когда тот забывал об этом. И кто же теперь будет угощать их? Мужчина уставился на потолок. Он был обтянут огромным холстом, на котором были изображены памятные места для него: весенний Париж, летний Виллёнев, осенняя Италия и зимний пляж недалеко от порта. Это все казалось ему таким чужим, что даже теплые воспоминания не могли вызвать у него улыбки. Канделябр заглядывался в лес посёлка, отыскивая там желтое пятнышко, чтобы на месте его представить своих птичек. — «А вдруг они не вернутся», — раздались слова Белль в его голове. — Значит они обрели свое счастье в лесах. Рядом с другими птичками, — ответил будто ей дрожащим голосом.       Стекло затрещало, покачиваясь от сильного ветра снаружи. Слуга улыбнулся, видя на небе полнолуние. Облака уносились прочь открывая звездное одеяло. Упала звезда, даря надежду на лучшее. Люмьер улыбнулся и с усердием принялся убирать свой бардак. Складывая всё лишнее в ящики, он вдруг заметил на столе письмо. Удивление мелькнуло на его лице, когда на конверте не было указано его имя. Развернул бумажку. «Вы так давно не отвечали мне, что я решилась написать вам первой, хотя вряд ли снова получу ответ. Вы появились в моей жизни так спонтанно, так необычно и нагло, будто были в ней всегда. Но когда вы одарили мои звезды молчанием, мое сердце раскололось вдребезги. И только тогда я поняла, что я просто должна выполнить вашу просьбу из последнего письма. Называть вас на «ты» не будет утратой моего достоинства, вы для меня стали таким близким и родным, что это «вы» в моем письме это смертельное преступление. Я так привыкла читать твои послания, что, кажется, уже не могу без них жить. Я зависима, ты подсадил меня на эти китайские иглы и я теперь не могу отказаться от них и хочу ещё и ещё, поэтому прошу, нет, умоляю напиши мне ответ, потому что я уже начинаю думать, что это всё придумало мое больное воображение и как только я проснусь это окажется сном. Я не хочу просыпаться в реальности, где у меня нет тебя, где я не знаю нашего общего прошлого, которое стало пустотой в моей памяти. Я хочу вспомнить, я хочу верить, что у меня действительно отобрали тебя и насильно заставили забыть, что все, что ты говоришь, это правда, чище воды из горного источника. А вода — прозрачная и я надеюсь, что твои помыслы тоже. Хотя что надеюсь? Разве не очевидно? Ты не просил у меня ни монетки, когда я предлагала их тебе, чтобы ты оставил мою раненую душу в покое, но ты не оставил, твои острые жесткие царапины стали ей эликсиром и исцелили её, сматывая её реальность со своей в одно целое и делая нас зависимыми друг от друга хоть по факту мы друг другу никто. Ты потерянный незнакомец, так стремившийся найти свою потерянную кровинку и услышать от неё весточку, что готов верить в то, что ты её нашёл. Я солгу, если не скажу, что хотела бы прожить всю жизнь на месте той, кого ты так сильно хочешь найти, потому что найти тебя было моим глубоким счастьем и пропастью. Я не знаю, как тебе удается, но каждое твое слово, каждая твоя буковка была выведена с такой любовью, с таким призрачным счастьем и тоской, что они птицами забились в моих мыслях, забились и поселились у них навсегда, не позволяя мне беспокоиться всем на свете кроме твоей жизни и моим затянутыми облаками прошлым, которое я так отчаянно пытаюсь вспомнить. Я попыталась найти другие доказательства твоего существования, я посетила Париж и перерыла всё возможные старые документы в архиве и ни в одном из них, я не нашла тебя. Ты исчез из моей жизни, будто и не появлялся, словно какая-то всесильная сила пытается скрыть твое существование от меня. Бороться против неё нет смысла, но я хочу. Ты со мной делаешь просто невероятные вещи. Я никогда не хотела так узнать правду, никогда не хотела так встретиться с кем-то, как с тобой, мой б... нет, будь мне пока «названным», мой неизвестный, но родной в письмах и в сердце друг. Вот моя бумага уже списана и я снова отвожу глаза на зеркало перед собой и вытираю слёзы, сердце снова закололо от неизвестной разлуки, крающей от первого письма и до последнего твою и мою душу, поэтому…

Твоя милая…

Нет, просто…

— …Луиза», — дочитал вслух последнее слово на бумажке и прижал её к груди, словно обнял не лист, а того, кто написал ему письмо. – Она написала тебе? — голос Плюметт совсем рядом, словно по щелчку пальца вдруг заблокировал его горькие эмоции и заставил повернуться через плечо с теплой улыбкой. — Да. Написала… После нескольких месяцев молчания. Я исчез из её жизни, будто и не появлялся — вот она настоящая жестокость нашего проклятия. Я никогда не существовал для неё, как и все мы для тех, кто нам дорог и сейчас не в замке. Когда нас прокляли, она была далеко от Франции. А сейчас вернулась. И уже достаточно давно. Я всё верил, что она вспомнит меня. Наивно… глупо… верил. — Это лучше, чём ничего, — заверила его, пытаясь вернуть его обратно к себе из бездны отчаяния. — Лучше. Гораздо лучше.       В глазах уже стояли слёзы, но он не оставил свою давнюю привычку, губящую его на протяжении всей жизни. Уста растянулись в фальшивой улыбке, служившей щитом и барьером для тех, кто хочет рассмотреть настоящие эмоции.       Лицо Плюметт онемело в кривой гримасе. Сердце из фарфора забилось в груди, его биение застряло резкими напряженными звуками в ушах. Горло впервые защемило, словно от засухи, не позволяя заветным словам вылететь на наружу и порадовать душевной влагой. Паника муравьями разбежалась по телу, сковывая движения и распушивая перья. И ещё секунда и она убежит. Душа женщины слишком хрупкая, чтобы у неё хватило сил ему помочь. Маленькая девочка в ней в страхе плачет, прячась под одеялом от грозы, образовавшейся от такой острой реакции любимого на письмо.       Его дыхание и вовсе становится порывистым, плечи дергаются, будто он плачет сухими горькими слезами. Едкий серый дым от незажженных свечей окутал его беспомощную фигуру своим кольцом и приковал на месте, не позволяя даже сесть. Обычная бумажка с такой же обычной писаниной, что не достойна ни одной крохотной слёзы чуть не довела его до истерики. Он стоит на пороге этого состояния.       Она отводит глаза на пламя маленькой обыкновенной свечи. Огонь беспокойно вертится, чувствуя боль и страх, витающий в воздухе резким терпким ароматом. Плюметт медленно ведет взгляд от пламени к источнику её опасения и страха. При плохом свете фигура Люмьера кажется ещё более хрупкой и сломанной. И как же ей справиться с ним? В голове, словно по заказу начинают наматывать круги ужасные грубые слова: «Ты просто эгоистка!». Женщина едва не хнычет прикрывая крылышками уши в попытке заглушить тот голос. Сердце заколола совесть, что болезненными длинными иглами освободила и вернула утраченную уверенность.       Она подлетает достаточно тихо и осторожно, чтобы не вспугнуть мужчину раньше, чем нужно. Ладонь тянется к его руке. Пальцы окутывают предплечье и легонько сжимают его. Он вздрагивает и дергается вперёд, словно вместо приятного прикосновения перьев по коже заскреб нож. — Плюметт? — Тише, я здесь. С тобой.       Она объяла его крыльями, чувствуя, как тело под ней напряглось. Она подождала, пока он привык к её объятиям и положила голову ему на плечо. — Расскажи, когда будешь готов.       Люмьер долго всматривался в последние слова письма и потом таки впустил бумажку со вздохом и прикоснулся холодной свечой к её руке. — Как только Белль попала в наш замок и у нас появилась надежда, я как сумасшедший снова ухватился за перо и написал ей письмо. Я писал почти каждый день и отправлял чуть ли не по три письма сразу, несмотря на то что она сразу ответила, что это ошибка, что я ошибся и она не знает меня. И вот, когда я оставил это бесполезное дело… ответ. Что я сделал? Что я добился этим? Довел её до слёз. Заставил её чувствовать себя виноватой из-за моих навязчивых писем. Из-за моей безумной жажды найти вылазку в этих сетях проклятия. Я – ужасный человек. — Ты попробовал. А это лучше чем бездействие. Продолжай. Жизнь дала тебе такую ​​возможность. Не отпускай её. — Разве попытка не лучше бездействия? Ответ всегда был рядом, но он постоянно не устраивал меня. Без попытки я не могу, да и с ней все становится только хуже...       Он молча сидел в её объятиях, а она слушала, как порывистое от волнения дыхание, становится медленнее и к нему снова возвращается душевное спокойствие и равновесие.