Вишнёвые жвачки

***

Понедельник, день

«Однажды на Диком Западе» был любимым итальянским вестерном Джеймса. Он посмотрел его впервые в одиннадцать лет, когда переломал лодыжку во время игры в теннис и слег в знойный период лета. Тогда ему пришлось целыми днями глотать кружками воду со льдом и хоть чем-то себя занимать. Покер почему-то не очень нравился Юфимии, и она вскоре отпросилась с работы, достала корзинку с верхней полки в гостиной и показала Джеймсу коллекцию дисков. Прелесть дисков была в том, что Джеймс мог ставить фильмы когда угодно и сколько угодно раз, и для ребенка с неустановленной гиперактивностью это стало спасением. Когда выбор между дисками был сложным, он оценивал постеры по шкале крутости, и для одиннадцатилетнего парня крутостью оказалось ружье, много мужиков в ковбойских шляпах и хотя бы одна девушка в беде, которую они должны были спасти, подобно «настоящим мужчинам». Он даже подумать не мог, что когда-нибудь ему удастся съездить на ранчо и побыть чуть-чуть Генри Фондом. А тем более не знал, что главным инициатором этого станет Регулус Блэк, словно мир настолько обезумел, что они оказались в этой утопичной точке сюжета из параллельной вселенной. Именно это всё усложняло. Джеймс не до конца понимал, что в их отношениях могло усложниться ещё больше, но его не покидало ощущение какой-то недосказанности. У него так бывало, когда сон прерывался на самом интересном и кульминационном моменте, или когда его перебивали в момент сочной части рассказа, или когда он был в шаге от того, чтобы забить гол и окончательно размозжить Змеев. Будь он Питером или Сириусом, его бы не снедали подобные опасения. Ведь если он блюдет этикет и остается в рамках закона, у него априори не было повода загоняться. Но Джеймс загонялся. Всегда и насчет всего, что казалось ему не таким, как обычно. Он пытался бороться с этим, но ни на йоту не сдвинулся с начальной точки и только коротал время за накручиванием мыслей — о колледже, о Лондоне и, наконец, о себе. Однако за те две недели, как они были вместе — со всеми мародерами — ему стало легче так, словно он выпил три бутылки соджу в сорокаградусную жару. Это его одурманивало: Регулус был как запах свежего белья, как яркий вкус яблок в компотé, как просто человек, с которым можно было молчать и чувствовать себя при этом комфортно. Они помогали друг другу взобраться на шайру, по-королевски черную лошадь, за которую Андромеда могла отдать все деньги мира. Они распахивали землю и забывали об отдыхе, отдаваясь семенам и побегам — потому что ухаживать за природой оказалось неожиданным спасением от бешеного ритма городской жизни. Они по-доброму закатывали глаза, наблюдая за тем, как Сириус с Римусом в который раз отлучаются от них и невесть где пропадают целыми днями. Они слушали, как Питер увлеченно беседует с Тедом насчет коммерциализации их ранчо — Петтигрю уже искал партнеров для собственного ресторана, а натуральное хозяйство и качество продуктов волновало его больше планов лежать на гамаке и наслаждаться витамином D, за которым он и приехал. Джеймс никогда так часто не бывал с Регулусом. Они жили в разных комнатах, делили разные санузлы, поскольку их разделяли этажы огромного частного дома, но всё остальное время им удавалось проводить вдвоем: на озере, где под вечер, в закатное время, они сидели на причале и ни разу не ныряли — ведь Джеймс не предлагал, зная, что Регулус откажется по очевидной им обоим причине. Они много говорили о прошлом. Рег подробнее рассказал о бывших друзьях, о школе, о типичных сложностях адаптации для тихого ребенка в кругу злых детей; они затрагивали тему субъективности красоты и неправильного восприятия тела, и потихоньку Джеймс начинал гордиться тем, что видел: Регулус перестает быть жестоким к самому себе. Он клал не одну ножку курицы, а заодно и страшно углеводный рис. Он не касался живота после выхода из-за стола, перестал водить пальцем по огранке стакана с газировкой — а в один день, когда Джеймс незаметно под столом коснулся ладонью его бедра, увидев нетронутую тарелку, Регулус послушно попробовал фирменный шоколадный торт Андромеды. Джеймс чувствовал эгоистичное удовлетворение, когда понимал, что влияет на друга — как и он, собственно, влиял на него. Подсаживал на бесполезные игры, в которые раньше Джеймс не мог играть из-за антиинтеллектуальной направленности и пустой траты времени, показал пару ужастиков, после которых они долго спорили о методах спасения героев и об их карикатурности; они купили в ларьке игру с расследованием убийства — осуществили детскую мечту покопаться в документах, допросах, зацепках и прочей бумажной волокиты, ради которой любой стал бы шерифом. Регулус учил его жить, а не существовать в погоне за очередным никому не нужным достижением. А еще Джеймс познал нечто новое для себя — он почувствовал сильнейшую ответственность, когда взял на руки крошечную Нимфадору с самым неуверенным взглядом, что был в его арсенале, — и Регулус не забывал припомнить ему это после всех ехидных смешков во время того, как сам Реджи пеленал ребенка. Все прочие проблемы отошли на второй план. Сириус заснял контента на два часа — уже на ранчо им приходилось решать, что урезать, чтобы загрузить ролик до начала учебного года. Бродяга запечатлел, как Тед учит Питера доить корову, чтобы повысить свой процент от прибыли ресторана — после слов Петтигрю о «легком бизнесе», — снял, как скептичный Римус читает аннотацию к хронике реальных случаев встреч с НЛО, хотя половину хронометража заняла рука, прикрывающая объектив камеры; Андромеда осчастливила Регулуса, подарив ему самую допотопную мыльницу от Sony и черно-белую пленку. Джеймс даже выучил несколько аккордов, когда они с Регулусом нашли забытую гитару отца Теда — друг стал хорошим учителем, и было удивительно, что он не зарабатывает на обучении новичков, потому что не считает себя достаточно опытным. А ещё за это время Джеймс успел решить, что он будет делать со своим будущим. Регулус убедил его, что на этот раз он должен сделать выбор в свою пользу: оставаться в Лондоне исключительно ради близких было сомнительным вариантом, а что до его тоски по родному краю — когда-нибудь он должен привыкнуть к новому месту, научиться отпускать старое и хвататься за шанс увидеть мир не в ограниченной им же мере. Джеймс не может вечность жить в вакууме. Ему нужно сепарироваться, пускай поначалу это будет сложно. Он был благодарен Регулусу за то, что друг думал о его самоощущении, ведь колледж в другом городе не был выгоден его близким друзьям. Что это было — забота или попытка отдалить его от себя — Джеймс не знал, но не мог отрицать, что немного это его задевало. Возможно, Регулусу было сложно сказать, что он будет скучать. Может, Регулус знал: если он даст хотя бы намек на сложность расставания, Джеймс вряд ли с сомнением, но согласится уехать. В этом они были безумно похожи — в сумасшедшей жертвенности и слепом благородстве. Было сложно признаться, но он с ума сходил от регулусовской доброты, его губы непроизвольно разводились в стороны, когда он видел, как Регулус светится как начищенный медяк, откусывая дольку арбуза с мокрой головой после душа в окружении бузины посреди распаханного поля. Всё такой же простодушный и мечтающий об общем благе. По его телу разливалось тепло, и легкий ветер, взметающий влажные кудри Регулуса, даже чуть-чуть его не охлаждал. Он поймал себя на том же чувстве во время игры в теннис. В тот день солнце не было таким агрессивным, и они с Блэками и Питером выбрались в так называемый центр пригорода, чтобы на уличном корте, который был сделан для «природников», любящих вместо разлинееной дороги подстриженную траву и огромное пространство, побиться ракетками. Тогда они поделились на команды — Регулус был его противником — и Джеймс в не свойственной ему манере раз за разом пропускал подачки под возмущенные крики Сириуса и подозрительные взгляды Андромеды. Он даже не испытывал вины — лишь за то, что его охватывает волнение. Регулус сверлил его насмешливым взглядом, расставив ноги чуть шире плеч, кепка приминала его волосы и не отсвечивала румянец из-за жары — и его шорты, Джеймс был готов начать молиться, чтобы перестать пялиться на его ноги, но он был так рад, что Регулус на его глазах и отчасти его усилиями больше не выглядел болезненно и заметно приходил в норму. Его тело его же подводило: низ живота тянуло, а в горле пересыхало. Джеймс уверял себя в том, что любой друг будет ощущать то же самое в миг торжества над началом борьбы с серьезной болезнью друга. А чем ещё это могло быть? Наверное, он был слишком восприимчив, эмпатичен и гиперчувствителен. Рядом с Регулусом он был так непривычно взволнован. Он начинал неловко шутить и — что самое постыдное — не мог лишний раз его тронуть, ибо было в этом что-то интимное, было это нужно лишь в исключительные моменты: для поддержки, для передачи соли за столом — пускай сколько угодно солит, главное, что он с чем-то эту соль ест. И всё у них было подозрительно хорошо. Джеймс боялся взглянуть на календарь и не знал, сколько времени прошло, но им пришлось бы рано или поздно вернуться. Он ещё больше полюбил кузину Блэков и её семью, он устал передавать трубку Андромеде, когда звонила мама и расспрашивала, как поживают они и как жаль, что ей не удалось ничего передать малышке Тонкс. В итоге они с бесконечными пожеланиями здоровья договорились вместе отметить Хэллоуин или любой другой близкий к ним праздник. Эта характерная Поттерам и бунташным Блэкам сплоченность тоже немного его успокаивала. Честно говоря, само ранчо стало олицетворением умиротворенности. Когда в полуночном свете гирлянды, не снятой с Рождества из-за любви Тонкс к сверкашкам, Римус месил тесто, а Сириус сидел на кухонной столешнице рядом, вилял ногами и облизывал с большого пальца вареную сгущенку, перескакивая с одной темы на другую. Раньше Джеймс и Питер не понимали, как они могли сойтись: два настолько разных человека вообще с трудом могли бы найти общий язык, но наблюдая за ними, казалось, что никто другой им не подходил бы так же сильно. Они говорили об этом с Регулусом, когда плюхнулись на сено в конюшне, обещая сразу же помыться, и друг впервые заставил его задуматься о том, обязательно ли влюбленным людям быть похожими. Насколько понятие соулмейтов реально или это всё тот же бесполезный миф, созданный для усложнения жизни? Раньше Джеймс был твердо убежден, что где-то его ждет вторая половинка. Веру в идеальную пару ему внушала жизнь: пример родителей, Тед Мосби из любимого ситкома, чья сюжетная арка от начала и до самого конца была завязана на пути к любви всей его жизни. Но загвоздка была в том, что его отец не любил обожаемый мамой «Фигаро здесь, Фигаро там»: он находил его скучным. И тем не менее каждый раз, как видел загорающиеся глаза жены при виде постера, включал фильм, садился к ней на диван и обсуждал новые смыслы, которые они по мере взросления находили. А ещё мама не любила треску. Её воротило от вкуса, который не вызывал в ней удовольствия — она знала, что Флимонт предпочитает любому морскому именно эту рыбу, и на годовщину готовила ее под сырно-морковной шапочкой, балансируя вкус и наконец получая от этого удовольствие. Поттеры не жертвовали — они находили компромисс. Уважали вкусы друг друга. Не критиковали, а пытались понять — и так на протяжении многих лет. Даже кинематограф разрушал веру в родственные души, показывая в финале, что в конце пути главный герой Тед остался не с идеальной женой, а девушкой, которая вызывала в нём чувства и страсть, несмотря на кардинально разные взгляды на жизнь. Поначалу он даже спорил с Регулусом. Он так долго верил в нерушимость идеи о своем двойнике другого пола, годящейся в жены, что сложно было выйти на мысль о том, что, скорее всего, он не должен никого искать и тем более искать человека, похожего на него. Это «что-то» само к нему придет. Может быть, совсем скоро. Их отдых слишком быстро подошел к концу: они долго прощались с семьей Блэков, прежде чем под нетерпеливые подначивания Питера сесть в машину, иначе «Тед передумает насчет их сделки». Втайне Джеймсу казалось, что эта идея прогорит и сам Тед не всерьез воспринимает сотрудничество с малолетним, но сомневаться в друге ему ещё не приходилось. Питер действительно умел уговаривать. Он смотрел в окно на Нимфадору, чья маленькая ручка махала им вслед: девочка сидела на руках Андромеды и блаженно улыбалась. Жара в день их отъезда не спала, и они были вынуждены взять пару соломенных шляп — после того как Сириус чуть не умолял кузину подарить ему ковбойские сапоги от Durango, это было несложно. Уже несколько часов они тряслись в ласточке Хвоста, которая стала им родной, и впервые наслаждались тишиной. Римус читал какой-то уважаемый труд про британское колонизаторство после марафона по ашельской культуре и критике оппортунизма. Регулус черкал в нотной тетради, пытаясь восстановить по памяти придуманную на ранчо мелодию, а Джеймс оставил на минимальной громкости Нелли Фуртадо, пытаясь себя развеселить и настроить на учебу. Этот учебный год грозил стать ещё сложнее. — Сейчас налево, — чавкал Сириус читос, свесив ноги с окна авто и развалившись на сидении. — Коли я захотел пи́сать, останавливаемся на первой попавшейся заправке. — Коли моя машина захочет кушать, мы остановимся на заправке, а пока усмири свой мочевой пузырь, Блэк. — А если я выкину доритос? — Сириус вернулся в естественное для человека положение и взял пачку снэков, угрожающе треся ими над дорогой. — Последние, Пити. — Я тебя сейчас урою. — Успокойтесь оба, — цокнул Римус, — мы остановимся на заправке, когда все захотят в туалет или закончится еда. Они проехали всего семьдесят километров и уже успели глобально поссориться из-за моста, пропущенного в силу сириусовской невнимательности, сделав из-за этого лишний круг. А ещё поспорили насчет пород лошадей на Диком Западе и даже прокричали Pump it от Black Eyed Peas, когда Питер включил радио, чтобы заглушить Сириуса на время. Они порядком устали, бесконечные лепетания Бродяги утомляли сильнее, и в конце концов Джеймс ненадолго отключился. Проснулся он, когда почувствовал легкий толчок. — Я слышал, неподалеку от ранчо… — Вот сука, — выругнулся Питер, резко затормозив, — гонит, жеребец, аж покрышки слетают. — …есть гриль для барбекю в аренду, — продолжил Сириус, вертя карту в руке. — Насадим Пити на шампур? — А тебе Римус что, выскубил все причиндалы? — Тебе это твоя мамочка рассказала? — А вы могли хотя бы при Андромеде не шутить так плохо? Она новоиспеченная мать вообще-то. Регулус насмешливо нахмурился, когда Джеймс упомянул о кузине, и повернулся к нему. — Не думаю, что Андромеда воспринимала это всерьез, тем более от Сириуса. — Да, я не её путеводная звездочка, она сама по себе. Крысохвост, ты сейчас должен прямо двигать свои караси. — И почему именно ты наш навигатор? — Потому что я самый пиздатый. Питер уже было открыл рот, чтобы возразить, как Джеймс подал голос — лишь бы предотвратить очередную распрю: — Потому что так он отвлекается на карту, пытается думать и таким образом иногда молчит. — Справедливо, — улыбнулся Рег, а Джеймс сделал над собой усилие, чтобы не перевести на него взгляд. — Вы в курсе, что Сириус в детстве чуть ли не дрочил на Вуди? Многословие — это от него. — Вуди из мультика? Серьезно? Римус сложил брови домиком и слегка поморщился. — И это твой типаж? — Ты немного похож на него, кстати. — Нисколько, — покачал головой Римус. — Он очень скучный. И тупой. — Скорее Сириус на него похож. — Да, в детстве он этим очень гордился. — Ну брат, — округлил глаза Бродяга и предупредительно покачал головой. — Не черни меня. — Твоя репутация давно испорчена, — включил Питер поворотник и, подобно человеку с пятилетним стажем, повернул руль. — У тебя вечно эскапады случаются, все привыкли. — Если бы не мои эскапады, мы бы сидели без монетизации ютуба и бесплатных содовых за счет наших фанатов. Так что аккуратнее, пока камера разряжена и мы не можем ничего снимать, нам нужно хорошенько подумать над концом видоса. Джеймс отвернулся к окну, когда Питер с Сириусом уже на примирительных тонах стали обсуждать нынешние ютуберские тренды и привлекать «стэнфордскую голову» Римуса, чтобы сгенерировать небанальные идеи. В последнее время его начала досаждать работа над их каналом, хотя они уже сделали перерыв на время экзаменов и перегореть он не мог. Скорее всего ему хотелось насладиться моментом, а не проигрывать для этого момента сценарий; для него камера так или иначе — это игра. А играть он натурально задолбался. Джеймс сидел рядом с Регулусом — тот был посередине — и касался своей коленкой его, чувствуя исходящее от неё тепло. Оба в шортах, оба по-летнему расслабленные, оба счастливые — он безмятежно, Регулус же предвкушающе. Только время от времени Джеймса прошивал жар, когда он чувствовал на себе его взгляд — наверное, жара сказывалась. А в остальном всё было в порядке. Он был в порядке. Регулус сделал всё это ради него, как настоящий, надежный друг. Джеймс даже вообразить не мог, что он ценен для Блэка и вполовину так же, как он для него; а это значило, что их дружба ещё не потеряла хиленький оплот, не перевешивала на часах баланса в пользу кого-то другого, не играла по стрункам эмоционального напряжения на абстрактной виолончели — пока вместо виолончели у них был разве что смычок. И всё это несмотря на недосказанность, странные поступки и затаенные обиды. Это тоже могло измениться. В жизни вообще, по наблюдениям Джеймса, многое меняется в самый неожиданный момент: Джеймс перестал верить в стабильность уже с тех пор, как встретил Сириуса и его изучение мира вышло за рамки дома и пригорода. С Сириусом они исследовали всё, что казалось опасным. Видимо, неспокойная жизнь с Блэками — это наследственное. — Твою мать! — Вырывая себя насильно из мыслей и возвращая в действительность, он снова дернулся. Питер жал на газ, остановившись на обочине дороги, и под проклятия Сириуса умолял машину «двинуть». — Нет-нет-нет, меня же выпотрошит отец! — И что с ней? Двигатель заглох? — Питер, блять, ты снова свечи зажигания у своего кента покупал? — На Амазоне они в три раза дороже! — Да, зато без вероятности гибели на обочине, — вскрикнул Сириус. — Чувак, у тебя не порш, ты заведомо должен был подстраховаться, отправляясь в долгую поездку! — До этого же нормально всё было! Римус закатил глаза и чуть подвинул Регулуса, сидящего посередине, чтобы взглянуть на друзей спереди. — Сейчас уже ничего не поделаешь. Выйдем из машины и найдем на карте ближайший автомагазин, купим хорошие свечи и всё починим, много времени не займет. — У нас никогда не бывает ничего гладко. — Еще и гребаная камера разряжена, — раздражался Сириус. Это было ожидаемо. Если бы они не попали в беду — тогда стоило бы волноваться, но всё предсказуемо пошло наперекосяк. Джеймс даже был в предвкушении порыться в запчастях, пока мародёры между собой искали виноватого и по дороге не преминули вспомнить все грехи друг друга. Они сделали всё в точности как сказал Римус: автозапчасти были в километре от них, а страховать машину решил Регулус с Джеймсом, раз первый не разбирался ни в каких двигателях, а второй был в состоянии открыть капот и оценить ситуацию. — Ну, не так всё плохо, — заключил он, когда друзья уже направились в сторону магазина, а Регулус подтянулся, жмурясь от палящего солнца. — Скорее всего, надо поменять и топливный фильтр, раз идет дым из-под выхлопной трубы. Топливо сгорается неполностью, от этого все проблемы. — Я напишу Сириусу, — кивнул Регулус. Он разблокировал телефон и вдруг остановился, исподлобья наблюдая за руками Джеймса. — Ты помогаешь отцу, знаешь механику, но сам не водишь и мотаешься на автобусе. Почему? Это был не первый раз, когда путем наблюдений Регулус задавал неудобные вопросы, будоражащие и пускающие холодок по его спине, потому что они беспокоили давно зажившие, но не затянутые раны. Они были его больным местом. Они вскрывали ту правду, которую Джеймс мог скрывать даже от самых близких людей, и чаще всего это его не бесило, а заставляло задуматься. Регулуса в самом деле это волнует? — Да, я был прав, — он сделал вид, что не услышал, и победно вскинул неисправные свечи в испачканной тряпке. — Видишь черный нагар? — Джеймс, — серьезным тоном отрезал Регулус, — я задал вопрос. — Почему я не вожу машину? Не хочу, — пожал плечами он. Это была стыдная, но правда: в его кругу почти у всех уже были права. — Лишняя ответственность, лишние затраты, общественный транспорт — вот достижение социальной политики нашей страны. — Всё ясно, ещё одна тайна, — покачал головой Регулус, не поверив, и продолжил печатать брату. — Сириусу я доложил. Раз у него карты, значит, прочтет сразу. — Окей, спасибо тебе. С каждой их встречей смотреть на друга было всё мучительнее, и он поймал себя на мысли, что в последние дни большую часть времени или отводит голову вправо, делая вид, что чешет шею, или смотрит на точку ниже его подбородка, но реже всего — на лицо. В какой-то момент лицо Регулуса стало уязвимой точкой. Как бы Джеймс ни силился это отрицать, посмотри он хоть мельком, это неминуемо затянулось бы на подозрительно много секунд и отвлекло бы его от разговора. Он потерял бы нить повествования — и они снова чувствовали бы себя неловко. А Джеймс не хотел возвращаться к этому этапу их отношений после дня рождения Регулуса. Что угодно, но не это. Поэтому он в очередной раз нашел себе антистресс в виде свечей зажигания и, решив протереть их без надобности, сказал, что должен был. Чего требовали правила этикета. — Я не скрываю от тебя что-то глобальное, Регулус. Мне не хочется, чтобы ты думал, что я тебе якобы не доверяю. Это не так. — Регулус только приподнял брови и облокотился на капот, скрещивая руки на груди. Слова прозвучали не очень искреннее и сдавленно, словно он клешнями вытаскивал их из себя, и, возможно, друг учуял это. — Джеймс, ты знаешь, почему мы здесь? — спросил Регулус, не отрывая от него глаз. Он подошел почти вплотную к другу. — Я планировал уничтожить твою тревожность, запущенный перфекционизм, порой бесячую доброжелательность абсолютно ко всем людям и вытекающую из этого проблему сказать «нет». Мне не хочется теребить прошлое, цепляться за любое не так сказанное предложение и ссориться из-за пустяков. За то время, как мы вели себя, подобно двум неуравновешенным детям, я нашел смысл в скучном, но спокойствии. — Разве возможно это спокойствие, когда у нас куча вопросов друг к другу? — Возможно, если ты освободишь душу и задашь их сейчас. На самом деле Регулус был прав. Джеймс настоящий счастливчик, раз ему выпал шанс построить с хорошим человеком дружеские отношения, наверное, из-за этого все две недели ему было так хорошо, поэтому ему хотелось забить на колледж, футбол и всё на свете, ведь отчего-то рядом с Регулусом все его амбиции канули в лету. Джеймсу становилось всё равно на то, что обычно его сильно волновало. Джеймс, кажется, немного терялся наедине с Регулусом, и это немного досаждало. Но в остальном — ничего необычного. Всё возвращалось на круги своя. До тех пор, пока Джеймс убеждал себя в этом. До того, как встречался с глазами друга, а его грудь вспарывало разгоряченной сталью. Ему было сложно просто смотреть на него, как нормальный человек смотрит на другого нормального. Когда на бледную кожу Регулуса уже успел лечь легкий загар, когда его глаза забавно щурились и сам он был до ужасного привлекательно расслаблен, Джеймс подумал на секунду, что этот человек рос у него на глазах. Он уже видел в нём самостоятельного парня, не зависящего от семьи, и это не было родственно с образом того Регулуса, коего он встретил в день концерта их любимой группы. Он стал другим. Более живым, деятельным, метким на слова и в конце концов настоящим. Джеймс не удержался и пробежался по блэковскому лицу, как будто ему нужно было запомнить его из-за разлуки на много-много лет. — Хорошо, — спокойно сказал он. — Тогда никакой лжи и полуправды. Так? — Так. Казалось, чем старательнее Джеймс делал равнодушный вид, тем глубже прятал настоящие чувства и закапывал себя по самое горло. И ему было интересно, как часто притворяется «не собой» Регулус наедине с ним. — Я задам вопрос. Ты ответишь честно, — с еле уловимым нажимом сказал Джеймс. Это то, что мучило его с первого дня и сеяло зерно сомнения в их дружбе. Это вырвалось непроизвольно, без попыток подумать: — Почему. Почему ты остался здесь? У тебя была потрясающая возможность сбежать подальше от семьи, так ещё и с любимым человеком. Но ты остался в Лондоне. Сначала я подумал, что ты сделал это ради Сириуса, Римуса и Пандоры, но это не имело бы никакого смысла, учитывая их поступление и отъезд из города, а значит… Значит, в своих выводах я ошибался и ты здесь, не знаю, — Джеймс приподнял плечи, — из-за страха начать новый этап жизни? Я понимаю, новый город и всякое такое, но разве это может быть такой уж веской причиной? Регулус смотрел на него такими большими и широко открытыми глазами, что Джеймсу стало не по себе: казалось, в его глазах отразилось полнейшее непонимание вопроса. Друг застыл, ничего ему не отвечая. Он стоял рядом, чуть приподняв голову — сказывалась разница в росте — и молчал так, что это снедало Джеймса ещё сильнее, чем любое недознание. Лучше бы он не спрашивал, лучше бы он не был такой любопытной занозой. Скорее всего, он только всё испортил. Он ведь не знает, на какой ноте они расстались с Эваном, вполне возможно, что между ними произошла ссора и теперь Регулус ничего не хочет слышать о Польше и о лучшем друге — Джеймс вообще уже ничего не понимал. По виду Регулуса создавалось впечатление, что он был удивлен вопросом. — Прости, — нарушил молчание он, — мне не стоило спрашивать тебя об этом, тем более меня это не касается. Просто в клубе ты не ответил, а потом я и сам тебя не спрашивал и уже думал, что вы с Эваном поссорились. — Джеймс, я остался здесь по многим причинам. И одна из них — это перспектива успешно обосноваться в Лондоне. После этих каникул я пойду на новую работу, сниму квартиру с каким-нибудь чуваком, чтобы было дешевле, и буду искать то, что мне сможет принести деньги и при этом хоть какое-то удовольствие от жизни. Это будет сложный год в отдалении от друзей, но в Польше… там бы я чувствовал себя ещё дальше от вас. — А как же Эван? — Господи, чего ты так вцепился в него? — Я не очень понимаю, что вас связывает. И точно ли это дружба. Точно ли ты хочешь иметь с ним только дружбу. Регулус опешил, снова глядя на него широко раскрытыми глазами. Это было уже невозможно. — Ты думаешь, мне нравится Эван? Джеймс с легким прищуром склонил голову вбок. — Это ты мне скажи? Регулус выглядел так, будто Джеймс сморозил самую несусветную чушь на всём белом свете. Его брови были приподняты, а в глазах слегка поблескивало — то ли от прищура из-за солнца, то ли от внешнего раздражителя. — Не думаю, что тебя это касается, — только и сказал он. Джеймс едва не выдохнул, хотя ответ не должен был его волновать. В нем вспыхнула смесь из тягучего чувства, напоминающего тоску и что-то ещё: чего-то прогорклого и нестерпимого, до боли стиснувшего железной рукой внутренности. Ему даже пришлось сглотнуть, чтобы подавить клокочущие внутри чувства. Что бы это ни значило, Джеймс расценил слова Регулуса как грубое увиливание. На секунду он подумал, что не расслышал — тот Регулус, которого он знал, всегда сглаживал углы и никогда не отвечал ему столь пренебрежительно. Несмотря на сложные отношения, они не были на стадии тотального непонимания. Сейчас же Джеймс не был уверен, знал ли он вообще Регулуса Блэка. — Хорошо. Ответ мне понятен, — холодно процедил он, не веря ни единому слову. — Спрашивать, зачем в тот проклятый день ты меня поцеловал, я не стану. Он отвратительно манипулировал, но у него не было выбора. Ему надоело быть паинькой, ходить вокруг да около и переживать за чувства других — плевать. Если это поможет им, он будет прибегать к слегка агрессивным методам. — Всё так, Джеймс, — Регулус перехватил локоть другой рукой, как бы потягиваясь, — ты всё правильно расценил, может, больше не будем возвращаться к этому разговору? Джеймс слишком хорошо знал его. Возможно, даже лучше, чем следовало, ведь это непременно означало, что ему не всё равно. Ему был крайне важен ответ на самый важный вопрос. И он был уверен, что Регулус уже ответил на него — ответил ещё в свой день рождения, просто Джеймс настолько запутался в себе, что ничего не понял. Или не хотел понимать. — А ты в курсе, что слегка прикусываешь щеку, когда врешь? — Джеймс больше не верил всему, что говорил Регулус столь натянуто, он резал это на корню. Ставил в тупик. Загонял в ловушку. Он увидел, как друг сглотнул, а его кадык дернулся, и это, к его счастью, означало, что способ сработал. — У тебя дыхание учащается. Ты дергаешь левой ногой, когда нервничаешь, — так было сегодня, в машине, когда наши колени соприкоснулись. Ты почти не смотришь мне в глаза во время того, как откровенничаешь и выворачиваешь душу наизнанку, и иногда слегка вздрагиваешь при моем прикосновении. Джеймс перечислял всё это и сам удивлялся, к чему конкретно он вел. Та ниточка, которую он боялся проводить, связывая поведение Регулуса рядом с ним с любыми признаками влюбленности, становилась толще, более долговатой и — черт возьми — невероятно крепкой и сделанной из полиамида. Он прокручивал в уме все сообщения, в которых могли угадываться чувства друга, их поцелуй, явно вызванный не легким интересом или любой другой глупейшей причиной, или желанием вывести Эвана на ревность, во что Джеймс так упорно верил, не желая признать страшную, усложняющую истину. Регулус был в него влюблен. Его прошибло током от этой простой мысли. Такой очевидной. Такой неоднозначной и, к его ужасу, совсем не облегчающей. Это подозрение и крошечная надежда на то, что он ошибается, заставляла вывести Регулуса на эмоции. Не могло это быть правдой: он столько раз это отрицал, стоило Лили намекнуть. Лили редко ошибалась, но в этот раз она должна была просчитаться. И, чтобы в этом убедиться, ему придется надавить. Иначе они продолжат мучать друг друга, а Джеймс, теряясь в догадках, окончательно потеряет его и себя. Он закрыл капот одной рукой, не отступая от Регулуса, положил на крышу машины свечи зажигания. Сделал полшага вперёд, оставляя между ними минимальное расстояние — Регулус аж сел на капот — и, словно собрав все остатки самообладания и устав от пререканий, набрал воздуха в легкие. Рано или поздно ему нужно было задать этот вопрос. Они избегали этого сложного разговора — ненавидя любые трудности — но после двух недель отдыха, сближения и прорытой преграды телесной близости, когда они знали друг о друге больше и избавились от гнетущего молчания во время их первых встреч, Джеймс серьезно осмелел. Он был способен задавать неудобные вопросы, а Регулусу следовало бы наконец научиться не бояться на них отвечать. — Зачем на самом деле ты поцеловал меня? — спросил он. Друг был так близко, что даже на улице от него исходил легкий запах чего-то древесного — сосны вкупе с бергамотом. Это напоминало Джеймсу о походах с отцом в детстве, когда они на выходные выбирались за город и перед уходом нарывали маме букет полевых цветов. Регулусу так подходил этот запах. Он был глубокий, завораживающий, тянущий живот от приятной ностальгии. Джеймс просто не мог его потерять. Он понимал, что друг будет юлить — и потому не дал ему ответить. — Скажи мне как есть, Реджи, ради нас, ради собственного успокоения, — произнес он это серьезнее — ровно так, как наставлял своих учеников на поле во время тайм-аута. Готовясь к атаке, но в их случае — к очередной полуправде. Регулус сжал челюсти зубами, как будто изо всех сил пытался себя сдержать, и Джеймс только сильнее убеждался в том, что его только что огорошило. — Я уже ответил тебе, — раздраженно сказал друг, — хватит. — Ты постоянно увиливаешь, а не отвечаешь. Мне это решительно надоело. Регулус слегка оттолкнул его, взрываясь. — Что ты хочешь услышать от меня, Джеймс? Чего ты добиваешься? — Я хочу окончательно закрыть эту тему и жить спокойно. Регулус вспыхнул, но ничего не произнес. — Ответь. — Нет, — так же твердо сказал Блэк. Они смеряли друг друга взглядом, полным неприкрытой злости. — Прекращай давить на меня, Поттер. — Мы не сдвинемся с мертвой точки до тех пор, пока не выскажем друг другу всё накопившееся, ты же это понимаешь? Черт, Реджи, да нихуя мы не друзья, если скрываем друг от друга что-то серьезное и вечно боимся — а я не хочу, чтобы ты боялся, я хочу, чтобы ты мог мне довериться, чтобы ты не сомневался в моей искренности и позволял быть к себе ближе. Джеймс едва не скривился, позволив себе лишнее. — Одно слово, Регулус. — Как прежде уже не будет. — Глаза Регулуса заблестели. — Так зачем ты всё портишь, Джеймс? — Наоборот. Я чиню. Джеймс надеялся, что он успешно боролся с болезненной беспомощностью перед тревогой, которая продолжала ковырять его свежие раны. Он изнывал, но мысленно умолял друга сказать всё как есть — пускай правда всё усложнит и принесет страдания, ему не будет хуже, чем сейчас, в полном неведении. Пауза между ними заискрилась, и, кажется, едва ли пришедшие друзья смогли бы отвлечь их друг от друга. Они оба застыли. Еще секунда — и Джеймс бы не выдержал. Он сам не понимал, каких слов он ждал, что бы он делал после, в этот момент он чувствовал себя дырявым полотном, и залатать его рваные части мог лишь Регулус. — Послушай, я… — Хорошо, — повысил голос Регулус, обрывая его, — пусть будет по-твоему, Джеймс, хотя я никогда, никогда не поверю, что ты не понимал, что, твою мать, нравишься мне. Никакой адекватный человек не целует своего друга по каким-то другим причинам, кроме желания, и моя ошибка лишь в том, что по какой-то конченой причине я выбрал именно тебя, законченного традиционального футболиста, ищущего Мэрилин Монро. У Джеймса ноги подкосились оттого, что он так быстро нашел подтверждение своим нелепым догадкам. Это даже звучало абсурдно. Этого просто не могло быть. От мимолетного касания Регулуса его груди в попытках оттолкнуть и уйти в груди сладко задрожало и почти болезненно потянуло. Неужели Джеймс был слеп? Он не замечал или не хотел видеть, что их отношения всегда были больше чем дружеский интерес, между ними всегда было едва уловимое напряжение, которое принято в обществе называть химией, Джеймс всегда хотел чего-то большего — но сейчас это его пугало. Признание Регулуса не подарило ему ни облегчения, ни радости, ни грусти: лишь убивающее опустошение. Джеймс не мог влюбиться в парня и тем более в своего друга: он повторял себе это из раза в раз, однако сейчас, в особенный момент близости, у него не было сил делать шаг назад и разбираться в себе. Все две недели он отпускал себя и позволял не думать о делах, о парах, о работе. Он достаточно долго сдерживал всё телесное и чувственное, что плескалось у него под кожей раскаленной лавой по отношению к этому человеку, чтобы так просто уйти, бросить его без слов утешения. — Да пошел ты, — тихо, вкрадчиво сказал Джеймс. Без какой-либо злобы. Его горячее дыхание и страшные слова кружили голову, мертвой хваткой цеплялись за горло. Регулус словно брал его на слабо, а Джеймс велся. Если честно, Джеймс вовсе не мог ему противостоять: перед ним были не Змеи, не Снейп, не первый тренер, изнурявший его тренировками, не обидчики Хвоста и не ютуберские хейтеры, перед ним был Регулус — его недавнее спасение, мотивация дышать, контра петле на шее. Воплощение французского символа красоты, вечно ироничного аристократа и сына презрительно надменного рода. И рядом с ним Джеймс окончательно пропал. Он рисковал сказать не то и потерять его навсегда — частичка разума его удерживала, кричала уйти прямо сейчас, потому что это не он, ему не нравится Регулус, он никогда не думал о нём в таком ключе, симпатия не взаимна, ему придется отказать, разрушить всё — и положить этому конец. Джеймс вспомнил смятение, когда его поцеловали в первый раз, всё те же мысли, отрицание и запрет мыслить иначе. Он не осуждал Регулуса никогда. Он осуждал себя. Джеймс нравился Регулусу. Это признание, вызывающее противоречивые чувства, было для него свистком в начале матча. Позволением сделать то, что они долго себе запрещали и не совершили на корте, на причале, во время заминки перед пожеланием спокойной ночи, доброго утра и любого другого момента, который они прожили, давя чувства и закапывая их глубже и глубже. В груди дрогнуло и сжалось от разгоревшихся нежности и желания. Ему хотелось что-то сказать или попытаться исправить ситуацию, но непривычное тепло под боком и ленивая истома разморили его и вынуждали задержать друга, который даже не успел возмутиться. Он застыл, когда Джеймс мягко коснулся его шеи обеими руками, заставляя придвинуться ближе и разомкнуть губы в нерешительном поцелуе. Одно слово «нельзя» взрывало его мозг, заполняло голову никчемными рамками, и Джеймс мысленно сбивал любое «нельзя» искренним «можно». Он утопал, держался руками за его шею, наклоняясь из-за разницы в росте, доказывая, что Регулус ошибался, зря всё скрывал и мучил их обоих. Сейчас он и сам себя не знал: их близость походила на сон, окутывала с ног до головы и пускала мурашки по телу так, что Джеймс возжелал застыть на месте и вообще не двигаться. Он чувствовал единственную скатившуюся с щеки слезу на лице Регулуса, невесомо смахивая её. Прижимался к нему всё ближе и ближе, и всё путалось, металось, подобно стае птиц около буханки хлеба. Само его существование казалось шуткой, а поцелуй — последним, что доведется испытать. Джеймсу нравилось, что между ними происходило. Но его метало от счастья к страху и обратно. С приходом эйфории и неполного удовлетворения, он натыкался на ту мысль, которая всё это время травила его и мешала здраво взглянуть на их отношения: Джеймс целовал парня. Джеймс, всю жизнь думающий, что ему нужно найти девушку, вдруг проникся симпатией к — что ещё хуже — Блэку. К семье, которая за некоторым исключением ненавидела Поттеров за их принципы, любовь и добродушие. Только осознав, что на самом деле они творили, Джеймс ослаб. Да он уже давно пропал. Ветер охладил их пыл. Ещё сильнее Регулус прильнул к нему и позволил руке опуститься на бок. Джеймс чувствовал, как губы друга расплылись в улыбке, вызванной чепуховой ситуацией, а затем сложились, чтобы ответить взаимностью. Чем бы это ни закончилось, как бы они ни отдалились друг от друга после, сейчас его сердце билось в предсмертной судороге. Пока он весь проникался мягкостью и трепетом, страх, что этот миг может разбить на осколки любая фраза, движение или мысль, нарастал. Джеймс пал перед ним. В его прикосновениях было столько невысказанных слов, столько сдерживаемой страсти, что хватило бы на целую деревню. Регулус едва поспевал за ним, успокаивал его пыл, сглаживал все его острые углы и грубоватые порывы прикосновениями к торсу, и Джеймс был готов застонать от нахлынувшего жара и пульсации. Он слегка отстранился, оценивая реакцию, почувствовал рваное дыхание на своем лице и увидел слегка приподнятые брови Регулуса, который всё ещё был ошеломлен, приоткрывая рот в немом разрешении повторить ту катастрофу, кую они опрометчиво начали. Джеймс должен был отойти от него ещё когда друг порывался оттолкнуть, вытирая подкатившие слезы. Джеймс уже не видел смысла в каком-то мнимом долге или возобладавшем разуме, он приподнял указательным пальцем подбородок Регулуса, приоткрывая его рот, оставляя себе больше пространства, и поцеловал смелее, не оставляя никому из них шанса. Ненасытнее с каждым разом, будто та злость на самого себя за то, что он кого-то там подвел, выливалась таким неудачным способом, будто Эван Розье снова стоял рядом — и Джеймс чертил границы между ними, допуская исключительно дружбу. Джеймс никогда не считал себя собственником, обычно в этом признавался младший Блэк. Однако чем дольше он знал Регулуса, тем сложнее ему было делить друга с кем-то. Джеймс забывался рядом с ним, его мир внезапно начинал проясняться, а бренное существование иметь какой-то смысл. Наверное, это Римус назвал бы очагом. Когда горные породы внезапно разрываются и смещаются вдоль разлома, высвобождая напряжение — такое банальное сравнение, но изумительно точное. И Джеймс не знал, спасется он во время этого землетрясения или на него всё же упадет какое-нибудь дерево.