Проклинаю тебя (любовью)

      Замок возвышался на холме, величественный и прекрасный, и у Ричарда на секунду по-детски захватило дух. Впечатление не портил даже резкий ветер — такой, что приходилось плотнее запахивать мантию и ежиться от холода. Ричард, выросший на севере, мог только посочувствовать бедняге Арно, который накинул на голову капюшон и всю дорогу бубнел про злючую погоду.       Выйдя из кареты, все пятеро (да, Придд какого-то Леворукого все еще тащился за ними) наткнулись на Эстебана Колиньяра — самого противного человека во всем Хогвартсе и по совместительству вроде как врага Ричарда. Как бы ни старался тот превратиться в невидимку, Эстебан заметил гриффиндорца и, махнув своим прихвостням, протиснулся сквозь движущуюся толпу ближе.       — Посмотрите, кто у нас тут — сын предателя. Я уж надеялся, что мамочка посадит тебя под домашний арест — все равно такому, как ты, на седьмом курсе делать нечего.       Подколка звучала вяло и почти не злила. Это на первом курсе Ричард, в котором еще жила память о только-только погибшем отце и который немедленно стал объектом всеобщего внимания, реагировал на каждый выпад Эстебана с пеной у рта и кулаками — а потом, когда отточил свое мастерство в использовании Экспеллиармуса, и палочкой. Годы шли, боль от потери притупилась, а Колиньяр с его шуточками превратился в досадное напоминание о случившемся и о том, что за ошибку отца сыну придется расплачиваться пожизненно.       — Отвянь, змееныш, — оскалился мгновенно Арно. Видимо, нашел, на кого выплеснуть злость на погоду.       — Я не к тебе обращался, оленья ты башка.       Ричард тяжело вздохнул. Вступать в спор не было ни сил, ни желания. Хотелось только поесть и забраться наконец в родную кровать под балдахином, слегка порванным у края — напоминание об одном веселом вечере, когда неудачно выученное заклинание отрикошетило прямиком в спальное место Окделла.       — Арно, я ценю твою поддержку, но не трать на него время. Колиньяр, я тоже очень рад тебя видеть, а теперь сгинь с глаз моих долой, прошу.       Тот явно хотел вставить какую-то дешевую колкость, но группа четверокурсников немилосердно оттеснила слизеринцев в другую сторону. Арно недовольно выдохнул.       — Как же он меня достал, а еще только первый день. — Тут он почему-то обратился к Придду, не ожидавшему нападения: — Что у вас, слизеринцев, за манера такая — лезть, куда не просят?       Валентин поднял брови.       — Если тебе интересно, моя принадлежность к одному с Колиньяром факультету не делает меня его почитателем. Он жалкий завистливый слизняк, который только и может, что болтать. Так что не советую судить людей по цвету галстука.       — Ладно-ладно, — примирительно замахал руками Савиньяк. В его глазах мелькнуло уважение. — Не хотел оскорбить ваши чувства, Монсеньор.       Тот поморщился, услышав устаревшее обращение, но не ответил — они наконец вошли в Большой Зал и направились к своим столам.       Церемония распределения была бы очень увлекательной, если бы живот урчал потише. Но сосредоточиться на чем-то, кроме голода, было просто невозможно, поэтому Ричард возликовал, когда все первокурсники оказались на своих местах и из-за учительского стола поднялся Август Штанцлер.       — Приветствую вас, дорогие ученики, — улыбнулся он, и около глаз появились морщинки. — Поздравляю всех с началом нового учебного года. В особенности хочу обратиться к нашим первокурсникам…       Не повезло, что директор был из любителей произносить длинные (и нудные) речи. Нет, Ричард безмерно уважал друга своей семьи и был счастлив находиться у него под покровительством, но иногда Штанцлер перегибал палку.       — …как вы все наверняка знаете, в этом учебном году был вынужден нас покинуть профессор Арнольд Арамона. — Ага, так это теперь называется. Место одного Арамоны пустовало, второе занимала его жена, и не дрогнувшая при упоминании погибшего мужа. Луиза была отличным учителем и нравилась Ричарду гораздо больше. — К сожалению, новый профессор Защиты от Темных искусств слегка задерживается, — в голосе Штанцлера проскользнуло недовольство, — и, надеюсь, не обидится, если мы начнем ужин без него.       Директор хлопнул в ладоши, и длинные столы запестрели яствами. У Ричарда аж слюнки потекли. К Закатным тварям его, этого нового профессора — раз позволяет себе опаздывать, значит, не такой уж он и классный, как говорит Арно. По крайней мере, невоспитанный.       Хлопнула дверь, Ричард одновременно со всеми повернул голову и подавился тыквенным соком. С самым невозмутимым видом к учительскому столу вышагивал не кто иной, как Рокэ Алва.       В полнейшей тишине его каблуки простучали по каменному полу, и аврор остановился за спинкой своего стула, безучастно разглядывая будущих учеников.       — Прошу меня простить за вынужденную задержку.       Глубокий баритон разнесся по залу, словно его обладатель наложил на себя Сонорус. Приподнялся со своего места Штанцлер, выдавил улыбку.       — Пришло время представить вашего нового преподавателя Защиты от Темных искусств. Хотя, думаю, мистер Алва не нуждается в представлении…       Его голос потонул в возбужденном гомоне, криках и свисте. Казалось, все вокруг очнулись от потрясения и выражали весь восторг от осознания того, что самый искусный аврор магической Великобритании, Тот-Самый-Алва, будет учить их колдовству. Ричард перевел взгляд на Арно — тот победно улыбался, потом снова на Алву — тот с ухмылкой отсалютовал студентам бокалом вина и как ни в чем не бывало приступил к трапезе, будто не на него сейчас смотрело больше тысячи глаз.       Даже после настойчивой просьбы Штанцлера не реагировать так бурно («Нашему гостю будет неприятно») студенты с энтузиазмом продолжили обсуждать событие, потрясшее весь Хогвартс — разве что понизили голос, и то не все. Тысяча голосов сливалась в поток бесконечного шума, вытесняя из головы собственные мысли. Гриффиндорцы вокруг жужжали, как пчелы, и в центре внимания, конечно, был Арно, до этого разболтавший всем, что знает личность таинственного профессора.       На Ричарда тоже кинули пару заинтересованных взглядов, и тот постарался принять беспечный вид и подвинуться ближе, словно он действительно был увлечен разговором. На деле же хотелось убраться подальше и хорошенько все обдумать. Посреди горла встал ком, и аппетит пропал.       Алва отличался. От всех преподавателей и даже от себя самого с колдографий в «Ежедневном пророке». Его черный силуэт цеплял взгляд, двигался он с каким-то особенным изяществом, и внешность абсолютно не вязалась с профессией. Ну невозможно поверить, что эта тонкая длинноволосая фигура может сразиться с десятью врагами одновременно и выйти из схватки без единой царапины.       Он был кумиром каждого, не важно, из-за умений или красивой внешности. Поэтому сама возможность учиться у такого волшебника была поистине даром судьбы. Но Ричард, несмотря на трепет, невольно появлявшийся при взгляде на Алву, не мог радоваться вместе со всеми.       Разум услужливо выбросил на поверхность памяти образ отца. Вот же он, Эгмонт Окделл, тепло улыбается своим старшим детям, которые активно практикуют магию дома, чтобы однажды пойти в школу Хогвартс и доказать, что они достойны своей фамилии, что могут быть такими же отважными и честными, как их отец. Вот Эгмонт здесь — а вот уже нет: убит не кем иным, как Рокэ Алвой. И маленький Ричард стоит рядом с матерью, одетой во все черное, и смотрит на свежую могилу, до конца не осознавая, что именно случилось.       Отец боролся за благую цель: за право волшебников иметь высшую власть над магглами — не чтобы править, а чтобы помогать. Ричард, если честно, смутно представлял, как это вообще можно было осуществить, — но был твердо уверен в том, что Эгмонт и его сторонники не заслуживали смерти или заточения в Азкабане. Они заслуживали прожить долгую жизнь, борясь за то, что считали верным и нужным. Они заслуживали еще немного времени со своими женами и детьми. Но остались в живых те, кто ухватился за власть и слепо подчинился ей. И уже за эту чудовищную несправедливость стоило ненавидеть Рокэ Алву.       Стоило — но проще сказать, чем сделать. Ричард Окделл на вид, может, и был тверд и незыблем, но это не означало, что он не испытывает чувств. Испытывает, и еще как, вот только ненависть — чувство незнакомое. Злоба, гнев, разочарование, негодование — да, но чтобы ненавидеть?.. Этого Дикон попросту не умел.       В душе кипели такие противоречивые эмоции, что впору было испугаться. Но можно было только поглядывать украдкой в сторону «врага» и глубоко дышать, стараясь успокоить бешено бившееся сердце.       — …Дик? Эй, ты там уснул?       Ричард моргнул и посмотрел на Арно, который настойчиво махал рукой перед лицом друга.       — Я не сплю.       Мерлин, даже улыбку не получается выдавить. Вот и все притворство. Лишь бы не пристали с вопросами или, еще хуже, сочувствием.       — А должен, только не здесь, а в своей теплой кровати.       Действительно, ученики уже расходились, зевая. Никакая новость не способна была разбудить уставших детей надолго.       Их спальня ничуть не изменилась, а около кроватей уже стояли чемоданы и сумки с вещами. Здесь же оказался и Альберто Салина, занимавший пятое место. В начале первого курса вышло так, что все ребята быстро сблизились, хотя лучшим другом для Ричарда оставался Арно, хоть тот продолжал общаться со многими рейвенкловцами.       Этой ночью, первой из последних, Ричарду с трудом удалось заснуть. Он ворочался, постоянно просыпался и вновь погружался в забытье, то и дело натыкаясь во сне на цепкий взгляд синих глаз.