Point of no return (Точка невозврата).

*** Джо нервничает. Он очень нервничает, ведя Wrangler по какой-то полузаброшенной дороге среди зарослей густых деревьев, и есть отчего — он направляется прямо в пасть зверя. Точнее акулы. Точнее — в логово «стаи» по их же собственному приглашению. То есть, позвал-то его Лем, но Джо прекрасно понимает, что сделано это было с общего одобрения. И то, что он вскоре увидит место, где они живут (в том числе Монти) весьма будоражит — даже больше, чем спрятанный в потайном кармане носитель данных, на который Джо обязан заполучить неопровержимые доказательства преступной деятельности так называемого Chaos fish club, что само по себе дохрена как рискованное предприятие… Чёрт, он чуть в поворот не вписался. Джо выворачивает руль и щурится от заходящего солнца, лучи которого пронзают листву и светят прямо в глаза. Проезжает ещё немного и видит, как дорога заканчивается, а зелень редеет, расступаясь перед огромным, выстроенным на побережье домом. Джо тормозит, оглядывая строение. Оно сливается с берегом, такого же мягкого песочного цвета и только черепичная крыша выделяет его контрастным пятном тёмной охры. Дом выглядит внушительным, старым, этакой классической испанской постройкой — и это кажется немного странным относительно «стаи», будто бы не в её стиле. Но вот же они, радушно встречают его у порога — то есть один из них. Лем, само собой. Он машет Джо рукой, указывает куда-то в сторону и сбоку Джо замечает место под большим навесом, где уже припаркован пикап, около стены в ряд стоят доски и видны ступени, ведущие к ещё одному входу в дом. Однако Джо идёт не туда, заглушив двигатель джипа и медленно выйдя из машины, а возвращается обратно к Лему — который всё ещё ожидает его около главного входа. — Й-оу, ты с дарами, — в этот раз Лем приветствует его, обойдясь без их коронного столкновения плечами. Потому что руки Джо заняты. — Ну я же не могу прийти в гости без ничего, — разводит он ими, пока в одной держит ящик охлаждённого пива, а в другой бутыль коллекционного Johnnie Walker. — Монти это понра-авится, — Лем кидает взгляд на виски и выглядит слишком уж загадочно-довольным. Он открывает перед Джо тяжёлую дверь, распахивает её шире и приглашает внутрь. Холл здесь такой же здоровенный, как и всё остальное — а ещё очень высокий, до второго этажа. Потолок покатый, светлый и с него свисает устрашающих размеров кованная люстра — её со всем обилием шипов и колющих деталей можно запросто использовать в качестве оружия. Пол выложен плиткой терракотового цвета до самой гостиной и здесь меняется на дощатый, крашенный в настолько близкий кирпично-красноватый оттенок, что не сразу заметно место перехода. Внутри светло, в основном из-за стен — белых, с неровной поверхностью, будто не вполне умело оштукатуренных. Мебели мало, только самое необходимое, ко всему она явно раритетная, слегка покоцанная, зато хоть отбавляй светильников — кованного чёрного металла с вставками из цветного стекла и на вид таких же старых. Зачем они тут в таком количестве, правда, не понятно — здесь столько окон и на всю стену арок, что они делают пространство и так светлым, раздвигают его ещё шире. Выложенный деревом угловатый потолок и массивные балки перекрытий это впечатление нисколько не портят — и опять же, вниз с них свисают тонкие цепочки других светильников с вытянутыми абажурами-фонарями. — Все на кухне, — кивает Лем куда-то вперёд. Они пересекают гостиную и сворачивают направо в столовую зону, выложенную мозаикой ярко-разноцветной плитки, где тусуются и впрямь все, кроме Монти. — Глядите, кого я вам привёл! — восклицает Лем. — Наш новопосвящённый. — Эй-эй, ты не перегибай-то! — гремит Роско, споласкивая посуду в раковине. — И правда что — тут ты поторопился, — говорит пристроившийся на высокий барный стул Мак, что-то меланхолично пожёвывая. — Ну поплавал он с нами, делов-то, — вместо приветствия выдаёт своим низким басом Роско, пока вытирает полотенцем руки, а сам при этом подмигивает Джо. — Губу пусть не раскатывает. — Я бы сказал, что один раз не считается, — опуская уголки рта вниз, строит нарочито сомнительную мину Мак. — Ты лучше готовь давай, — бросает Лем Роско. — А то ужинать но-очью будем. — Прям так сразу я ему нашу еду и отдал, — Роско строит суровое лицо, обращаясь к Джо: — Её нужно добыть, как в старые добрые времена. Время испытаний тебя, как мужчины. — Ага. Отбери у Роско его еду, — хмыкает Мак и злокозненно лыбится. — Как насчёт того, чтобы завоевать её в борьбе? Бой один на один в кругу огня… — Роско щерится, дёрнув грудными мышцами, которые очевидны даже под просторной рубахой. — Ну спасибо, — саркастично адресует Джо Маку. — Я и раньше подозревал, что особой любви ты ко мне не питаешь, а теперь так и подавно уверен. Джо совершенно не тушуется — он знает, как это бывает у парней: обязательно нужно пройти с ними «сквозь строй», нечто типа своеобразного испытания на стойкость. И хоть они с ним это уже проделывали, сейчас время очередной проверки, всё ровно то же — он пришёл к ним в дом, на их территорию, так что прошлые заслуги не в счёт: право быть тут ему нужно заслужить. А значит — выстоять под градом ударов-насмешек. — Вы опять за своё? — бормочет Лем, ища что-то в холодильнике. — Это Спарта, chico *(малыш), — ухмыляется Мак. — Позёры, — вздыхает Лем, держа в руках обезжиренный йогурт и банан. — Членство в клубе надо заслужить. Да, приятель? — говорит Роско и мягко щурится, смотря на Джо. — Как думаешь? У того как-то немного дёргает нутро от этого вопроса — предчувствие что ли, странное ощущение — но отвечает он вполне твёрдо: — Ну, драться с тобой в круге огня я даже пытаться не буду. Я не идиот. — Тогда как мы решим нашу дилемму? — складываются на груди большие руки. — Именно. Какова будет твоя жертва? Что ты готов отдать во имя нашего расположения, чтобы стать одним из нас? — поднимает чёрную бровь и одновременно прикрывает воронье-тёмный глаз Мак. Джо берёт паузу, будто прикидывает варианты, а потом выдаёт: — А если задобрить вас подношениями? Он демонстрирует пиво Роско и виски Маку, на что те переглядываются, ухмыляются и кивают — мол, сойдёт. — Есть хочешь? — тут же меняясь в лице, добродушно интересуется Роско. — Не особо, — честно говорит Джо. — Отлично, я мясо сделаю где-то через час. А пока можешь вместе с Лемом в холодильнике пошарить. — Я не голоден, мне норм. Джо ставит на столешницу кухонного острова бутылки, ловит брошенную Лемом в его сторону охлаждённую минералку, открывает её и успевает сделать только пару глотков, как Роско произносит: — Но если ты реально собираешься тусоваться с нами, тебе нужно имя. — Имя?.. — Так я и сказал… — он тут же обращается к остальным: — Господа, ваши предложения? Три пары глаз фокусируются на Джо, внимательно и оценивающе глядят на него, отчего ему становится не по себе. Его пристально изучают, будто раньше не видели, чего-то прикидывают и в итоге первым заговаривает Лем. — Я считаю, что он сам должен выбрать. Это его пра-аво… — пытается он закончить, но ему не дают. — Он напоминает мне Флаундера. Ну этот, который полосатый дружок Ариэль, — задумчиво говорит Роско, по-прежнему сцепив перед собой здоровенные руки. — Такой же милый, на вид добродушный, приключения особо не любит, но они его каждый раз находят. — Не, по твоей логике он Себастьян. Слишком серьёзный, немного чопорный, уязвимей всех остальных, вечно попадает в передряги, но Ариэль всегда его выручает, — Мак с присущим ему ехидством смотрит на Роско. — Ха, смотри-ка, Ариэль по ходу — это ты. — Ой, да пошёл ты! — Ты каждый раз злишься, когда я правду говорю. — А речь сейчас не обо мне. — Ну-ну, переводи тему. — Сам переводишь. Признайся, ты просто мне завидуешь — уж кто идеально подходит на роль морского царя, так это я. Просто посмотри на меня, я вылитый Тритон… — Не-а, — Мак качает стриженной головой, а потом тыкает пальцем сначала в Роско, а потом в Джо: — Ариэль и Флаундер. Джо усмехается про себя, наблюдая за этими двоими: их диалог его не то что не задевает — от души веселит. Взрослые мужики, обсуждающие персонажей мультиков — это и впрямь хохма. — Ну спасибо, что не Урсула, — бормочет он. — Эй, не смей обижать эту шикарную женщину! — тут же возмущается Мак, аж приподнимаясь на сиденье своего стула. — Она — лучшая злодейка всех времён. А какие у неё роскошные формы… Он поводит руками у груди. — Да боже ж мой, опять и снова! — закатывает глаза Роско. — Ребя-ята, сосредоточьтесь, — возвращает их к теме обсуждения Лем. Они дружно молчат какое-то время, думают: Мак крутится туда-сюда на своём стуле, Лем доедает банан, собираясь приступить к йогурту, а Роско почёсывает пальцами отросшую на подбородке щетину. В итоге с тяжким вздохом безысходности он произносит: — Серьёзно, я в затруднении. Не знаю, чего такого примечательного о нашем друге вспомнить, кроме его эффектного полёта в глубины океана в первый раз, как мы его увидели на Акульем. — Да, это падение я вряд ли забуду, — глубокомысленно произносит Лем, облизывая фольгу от йогурта. — Блин, даже я это видел, — говорит Мак. — Он взлетел, как птица, как парящий ангел… como un rocket *(как ракета). — Ага — в тот момент, когда его выкинуло с доски пинком под зад, — гогочет Роско, что подхватывает Мак и даже Лем, и вдруг замолкает. Его словно осенят: — Точно — ракета! Он расцепляет руки и тыкает в Джо пальцем: — Ро́кет. Я буду звать тебя так. Все на миг замирают, а потом переглядываются. — Мне нравится, — кивает Лем. — Ничё так, — соглашается Мак. — Решено, — кивает Роско. И улыбается во все тридцать два зуба, адресуя это Джо: — Не ссы, мы никому не скажем, откуда такое погоняло. Всем можешь рассказывать, что ты невероятно быстр, шустр и просто летаешь на волнах — короче, можешь врать про нечто героическое с чистой совестью. Он выдыхает довольно, с чувством выполненного долга и тут же спохватывается: — Так, ладно. Хватит трындеть, мне надо грилем заняться. Роско идёт в сторону больших двустворчатый дверей, за которыми виднеется выложенная плиткой и укрытая навесом второго этажа веранда с обеденным столом и креслами на ней, на ходу обращаясь к Джо: — Слышь, ты особо не рассиживайся: тащи во двор заготовленное мясо — оно вон на столе стоит. — А чего это ты меня не просишь? — возмущается Мак. — Не, мил мой, ты сделаешь тот салат с фасолью, твои фирменные энчиладас и соус «моле поблано» к мясу. — Так и знал, что припашешь. — Сам виноват — они у тебя исключительные. — Un adulador *(подхалим). — No me importa *(да мне пофигу), — бросает Роско, выходя за дверь. Мак кривится, отчего крылья его носа становятся ещё острее, а потом с хищной грацией спрыгивает со стула, идёт к холодильнику и начинает вытаскивать оттуда продукты. Сложив их на столешницу, он берёт большую доску, нож, ловко подбрасывает его, крутит в пальцах (Джо даже предполагать не хочет, откуда у него такие навыки в обращении с колюще-режущим), а потом приступает к готовке, напевая что-то себе под нос. Лем в это время приканчивает свой йогурт, неторопливо засовывает в рот ложку… а потом лезет за вторым. Джо решает не ожидать, забирает здоровенный таз с нарезанным на порции мясом и идёт с ним во двор, где над грилем уже хлопочет Роско. Пока Джо болтается рядом, он проверяет огонь, температуру, ворочает и с особым пристрастием осматривает мясо, сосредоточен на процессе и от помощи отказывается — да и Джо не то, чтобы мастер в таких делах. Так что он испытывает облегчение, когда Роско его отпускает: — Сам справлюсь. А ты, если хочешь, пока по окрестностям поброди, осмотрись тут. — Ага. Джо оставляет Роско и прогулочным шагом начинает исследовать местность вокруг веранды — той стороны дома, которая обращена к океану. Он не так близко, как в арендованном жилище Джо, но и не далеко: прибой отчётливо слышно, а гладь воды видна сквозь стволы деревьев. Здесь больше растительности, она повсюду, но песок заметает корни деревьев, подступает чуть ли не под самые стены и стоит немного отойти, как тут же погружаешься в его сыпучую вязкость. Джо не идёт к океану, а возвращается обратно, прикидывает внутреннее расположение помещений и обходит дом справа, где под навесом стоят машины и где есть ещё один вход. Джо поднимается по ступеням, тянет ручку двери — та оказывается не запертой — и уже через неё попадает в узкий коридор, который раздваивается и ведёт в одну сторону на кухню (оттуда слышатся голоса Мака и Лема), а в другую тянется лестницей на второй этаж. Куда, само собой, Джо просто обязан попасть. Он поднимается медленно, тихими вкрадчивыми шагами и уже наверху останавливается, пытаясь сориентироваться. От лестницы пространство идёт вширь, разветвляется во все стороны комнатами и очевидно, что это жильё парней. Некоторые из дверей широко распахнуты, так что Джо, проходя мимо, может рассмотреть внутреннее убранство — и, в принципе, вполне догадаться, кто где обитает. Только около последней, прикрытой, Джо замирает. Раздумывает недолго, точнее прислушивается, прежде чем взяться за ручку и толкнуть её, зайти внутрь. Окна тут большие, до самого пола, двухстворчатые — и на самом деле это двери, которые ведут на широкий балкон-террасу с видом на океан, в который медленно погружается сейчас закатное солнце, отчего комната кажется расцвеченной оранжево-алым. Всё просто, сдержанно, никаких излишеств — кроме кровати, которая таких размеров, что её вполне хватило бы четверым. Она из массива дерева, явно старая, с тяжёлым изголовьем и четырьмя опорами в виде столбов, укрыта однотонным покрывалом с разноцветьем льняных подушек, и кажется на вид такой прочной, будто сломать её не может ничто. Чёрт, он почему-то вспомнил слова той девчонки из клуба про разгромленную наутро спальню. Джо замечает в углу стол и тут же переключает внимание на него — точнее, на стоящий на нём компьютер. Подходит ближе, смотрит пристально и, само собой, ничего не делает, пока раздумывает, положив руку на спинку стула, опираясь о него… И тут же отвлекается, чувствуя под пальцами ткань. Опускает глаза и видит переброшенные через перекладину светлые джинсы с майкой — явно ношеные, мятые. Джо прекрасно знает, кому эти вещи принадлежат и отчего-то не может их отпустить. Всё держит пальцами, сминает… — Ну-ка, ну-ка… — звучит с порога. — Кто это тут у нас? Джо резко оборачивается и видит Монти. Тот только что из душа, само собой раздет, сверкает рельефом обточенных водой мускулов и влагой загорелой кожи — только бёдра прикрыты полотенцем — и на Джо взирает, как на преступника, пойманного с поличным (хотя так-то всё наоборот). — Извини, что… — Джо начинает говорить слишком поспешно и тут же осекается. — Ребята сказали, я могу осмотреться. — Да я не против, — в противовес ему Монти говорит неторопливо. Опирается плечом о косяк двери и выглядит, как сама невинность, задавая вопрос: — Ну и как? — Что? — Нашёл что-нибудь интересное? Джо знает эту невинность, за которой второе дно, и здесь у него нет преимуществ — он не у себя дома, не на своей территории, потому всякая уверенность начинает его покидать, причём стремительно. Да ещё и Монти со своим голым торсом и обманчиво мягким взглядом — а сам ведь, будто акула, учуявшая кровь и примеряющаяся, куда б лучше впиться… Твою мать, ну почему Джо чувствует внутри такое напряжение? Впрочем, вопрос дурацкий и ответ на него очевиден: потому, что он в данный момент строит планы, как лучше украсть с компьютера того, кто ему доверяет, его же данные. — Просто хотел посмотреть, где ты живёшь, — говорит он как можно непринуждённей. — Справедливо, я-то у тебя не раз бывал. Монти поправляет назад мокрые волосы (отчего его бицепс напрягается, а косые мышцы проступают по торсу до самой границы полотенца), опирается о стену ещё расслабленней и растягивает в приветливой улыбке губы: — Так как тебе моя берлога? Джо оглядывается, таким образом выгадывая для себя время, пытаясь унять овладевшее им с какого-то ляда смятение. — Уютно, мне нравится. Просторно так, красиво, балкон классный… — всё перечисляет он, уперев руку в бедро и постукивая по нему пальцами, а сам чувствует, как несёт чушь, как его несёт — глупо, как пацана зелёного: — Мебель там всякая… Кровать… Б-у-ум!!!.. Что за хрень он только что ляпнул?.. Если бы Джо только мог, он бы сейчас зажмурился, а ещё лучше сквозь землю провалился. — Ага. Кровать, — повторяет Монти, улыбаясь ещё шире, и выглядит так, что Маку с его дьявольской злокозненностью у Монти учиться и учиться. Монти смотрит на Джо, потом на свою постель королевских размеров, и снова на Джо: — Очень удобная, кстати. Джо сглатывает, а в мыслях ворочается то, что нормальному человеку не должно приходить в голову в присутствии друзей — а они с Монти, типа, друзья… — Так что, если вдруг устанешь, решишь прилечь — она в твоём полном распоряжении, — уточняет Монти и в своей излюбленной манере проводит языком по зубам. — Mi casa su casa *(мой дом-твой дом) и всё такое… Джо ловится на эту удочку, смотрит, и уже потом сообщает, прочищая горло: — К-х-м, спасибо. Я это учту. Монти всё так же держит на губах эту свою полную очаровательной, насквозь обманчивой мягкости улыбку, когда отлепляется от стены и идёт в сторону Джо — то есть, прямо на него. Останавливается так близко, что вода с волос капает на пол почти у его ног, а потом произносит нарочито учтиво: — Мне б одеться. Позволишь? Джо только сейчас понимает, что всё ещё хватается за спинку стула и наброшенную на неё одежду. — Да, конечно, — убирает он пальцы — или скорее отдёргивает. — Я пойду… Монти вновь поправляет волосы, в то же время окидывая взглядом Джо, кладёт руки на край подвёрнутого на тазовых косточках полотенца и очень спокойно, как-то даже по-деловому произносит: — Это не обязательно, можешь остаться. А потом плавным жестом стягивает его с себя и бросает на пол. — Там нет ничего такого, чего ты уже не видел. Джо медленно моргает — один раз, другой — сглатывает вдруг резко ставшей вязкой слюну и старается держать взгляд только на лице Монти. Почему-то это даётся ему не так просто, хотя ведь Монти прав: Джо видел его уже голым (собственно, они оба были голыми, когда дрейфовали в океане на своих досках) и на самом деле в этом нет ничего такого и вообще — с чего бы ему с подобных вещей смущаться?.. — Я всё-таки пойду, — говорит он слишком резко. — Не буду тебе мешать. — Как знаешь. Джо отворачивается и очень сосредоточенно смотрит на дверь всё то время, пока идёт к ней. А когда выходит, плотно закрывает её за собой. Он стоит какое-то время, держась за ручку в неком странном ступоре, а потом ведёт головой, пытаясь стряхнуть его с себя — что, вроде как, получается. Ещё раз внимательно оглядывается, запоминая расположение и количество комнат, и решает как можно быстрее спуститься вниз, но для этого не возвращается к лестнице, что привела его сюда, а идёт в противоположную сторону. В итоге он выходит ко второй, гораздо большей лестнице, которая спускается в главный холл — а вот и кованная люстра, которая встречала Джо на входе. Получается, на второй этаж можно попасть двумя путями и это хорошо, даже отлично — значит, есть вариант отхода, а такая возможность при том, что Джо намеревается сделать, просто на вес золота. Он всё думает об этом, пока спускается в холл, пересекает гостиную и вновь возвращается на кухню, где Лема не видно, зато Мак весь в трудах. — Помочь? — спрашивает Джо. — Только отнести. Поставь на стол, — кивает Мак в сторону веранды. Джо забирает две большие тарелки и выходит во двор, где на столе уже стоит готовое мясо, чистая посуда, другие тарелки с едой, а Лем вместе с Роско тащат ещё. — Где Монти? Ты его видел? — спрашивает Роско, накрывая крышкой очередную порцию стейков. — Ага, скоро будет. Одевается. — А… — только и бросает Роско, пододвигая тарелку с соусом. Лем не отвечает вообще ничего, даже не смотрит на Джо, но улыбается про себя, пока расставляет посуду. — Ну что, ждать мы его не будем — давай налетай, — провозглашает Роско. Он первым усаживается за стол и начинает накладывать себе еду. Аппетит его Джо уже знает, потому не удивляется, когда видит целую гору мяса в компании салата, овощей и всего, что только на душу придётся этому чревоугоднику с поистине бездонной утробой. Куда это только девается — он-то, конечно, здоровенный, но при этом мышечный и всё тело, словно глыба каменная. В Роско вообще очень чувствуется сила — примитивная, физическая, способная раздавить по щелчку — но в то же время от него веет чем-то тёплым и надёжным, домашним даже. Защитой невероятно большого и во многом наивного сердца. — Эй-эй, не части с салатом! Другим тоже должно достаться, — восклицает Мак, видя, какую порцию отваливает себе Роско. Он тянется за миской и между ними возникает потасовка, они ругаются на испанском, но в итоге Роско сдаётся и Мак салат забирает. После чего в лучших традициях революционного равноправия распределяет его между остальными. Лем явно воодушевлён вегетарианским блюдом, добавляет к нему энчиладас и пару штук кладёт в тарелку Джо, ухаживает за ним — наверно для того, чтобы он чувствовал себя уютней. Впрочем, Джо и так на удивление отлично себя чувствует в компании «стаи» и не стесняясь начинает таскать овощи, мясо, заливает их тёмно-бордовым глянцевым соусом, от которого восхитительно пахнет чем-то сладким… — Без меня начали? — раздаётся над ухом Джо и крепкие ладони ложатся ему на плечи. — Да тебя дождёшься, — бурчит Роско. — Красоту наводил, жеребец? — Всегда. Пальцы сжимаются чуть крепче, прежде чем отпускают, и Монти плюхается в кресло рядом с Джо, расставив ноги так, что задевает его коленом — по ходу, личных границ для Монти попросту не существует — Ну, таким макаром мог бы и салата не получить, — замечает Мак. — Скажи спасибо, что я героически спас его из лап Роско. — Спасибо, но я не был бы обделён, — утверждает Монти как обычно самоуверенно, и произносит с ленивым спокойствием: — Джо бы со мной поделился — правда, Джо? Монти, конечно же, не спрашивает разрешения, когда хватает с его тарелки один из кусочков, щедро сдобренный соусом, с невозмутимостью кладёт в рот, а потом лениво облизывает перепачканные пальцы, при этом смотря на Джо — ни на мгновение не отводя от него пристального, буквально осязаемого кожей взгляда. Ах он, сучок драный, вздумал при всех его подначивать?! Ну ладно… — Разумеется, — говорит Джо, не отпуская глазами Монти. Улыбается и добавляет: — Я отдал бы тебе всё, что попросишь. Не глядя, он берёт наугад со своей тарелки другой кусок. И пока подносит его к губам, толкает под столом коленом ногу Монти: — Mi casa su casa *(мой дом-твой дом), и всё такое… У Монти ни один мускул не дёргается, он всё так же невозмутим, но Джо мгновенно чувствует, как электричество в нём подскакивает в разы, затапливает всё вокруг, скручивается где-то под этой на вид непробиваемой оболочкой и сдерживается только усилием воли Монти — и это говорит Джо о том, что эта выходка… оно абсолютно того стоило. И вообще, если сказать так честно, он давно для себя понял, что все эти их стычки и подначки — отдельный вид удовольствия в его жизни, который он ни на что бы не променял. — Да уж, Рокет у нас приличный молодой человек, самых честных правил. На такого можно положиться, — хмыкает Роско, вгрызаясь в мясо. — Любимец женщин и детей, — кивает Мак. — А знали бы вы, какая он хозяюшка — готовит отлично и такой заботливый… — Монти говорит так спокойно, как будто они с Джо всё ещё не соприкасаются под столом коленями. — Небось ещё и старушек через дорогу переводит, — Роско изображает уважение. — Но кстати — Рокет? — приподнимает брови Монти и тут Джо чувствует, как он отодвигается. — Я что-то пропустил? — О, тебе эта история понравится, — обещает Мак. Он начинает пересказывать произошедшее, само собой перевирая, Роско тут же вклинивается, пытаясь обелить себя и восстановить справедливость, Монти начинает примирять их обоих, а Лем тем временем бросает попытки вставить хоть слово и уходит, чтобы включить подсветку на погружающейся в сумерки террасе, а потом возвращается, чтобы с умиротворённым видом лопать свои энчиладос и втихаря утащить последние остатки фасолевого салата. Он делится им с Джо, рассказывает ему что-то стороннее — про то, как они сегодня сёрфили — и Джо ощущает себя с ним очень легко. Ему вообще здесь на удивление хорошо… Хотя опять же: задание, долг, работа — но Джо об этом не думает, по крайней мере здесь и сейчас. Он выбирает оставить это на потом, позволяет себе отвлечься. Они ужинают, болтают, смеются, шутят — и, чёрт возьми, это и правда отличный вечер. Джо общается с Лемом и остальными, с Монти перекидывается лишь парой слов, но его вовлечённость в контакт с Джо совершенно очевидна. Им не нужно говорить друг с другом, что-то конкретно делать, чтоб ощутить ту интенсивность, что возникла между ними с того самого момента, как они сегодня встретились — Джо достаточно мимолетных взглядов и вскользь брошенной улыбки, чтобы понимать: Монти в данный момент с ним. Бок о бок. Плечом к плечу — как тогда, ночью, в воде… — Можно спросить? — обращается Джо ни к кому и ко всем сразу. Солнце давно село, они сидят в полутьме, разбавленной янтарными островками светильников, уже смели почти всё, что было на столе и Лем притаскивает с кухни ещё пива, а Джо почему-то снова достаётся вода, хотя он и не против — лучше, чтобы голова была ясной. — Валяй, — отвечает за всех Монти. — Дом ваш? — Нет, конечно. Снимаем его на сезон. Потом будет что-то другое. — Предпочитаете не иметь привязанностей? Джо говорит об одном, но в голове крутится другое и от этого что-то неприятно тянет у него в груди. — Я уже говорил тебе — мы ничем не владеем. — Так уж и ничем? Джо думает про все те счета, которые они обчистили и те афёры, что провернули, и прикидывает, что по самым скромным подсчётам каждый в этой компании обладает суммой как минимум с шестью нулями. Однако ведут они себя так, будто у них не надёжная финансовая подушка, а дыра в кармане. — Ну, знаешь, как это бывает: сначала ты владеешь вещами, а потом они владеют тобой, — бросает Монти. — Уж я-то знаю, — говорит Лем. — Нам многого не надо: место, где спать, доска и океан. А остальное это приходящее и так же быстро уходящее. — Но всё равно — надо же на что-то жить. Снять жильё. Для этого нужны деньги, — говорит Джо. Все коротко переглядываются, Роско с Маком тянутся за пивом и в итоге отвечает снова Монти: — У нас свои навыки, которые позволяют их делать, — звучит весьма обтекаемо. — В Сети можно не так уж и плохо зарабатывать, если знать, где в ней сёрфить. Нам хватает. Джо вдруг осеняет идея — настолько очевидная, что как он раньше не додумался: — А кстати — вы никогда не думали… участвовать в соревнованиях? — В смысле? — Ну, по сёрфингу, — поясняет Джо. — Это тоже неплохие деньги. Вы ж отлично катаетесь, а при должной подготовке… Роско чуть не давится пивом, Монти фыркает, а Мак прыскает со смеху и смотрит на Джо снисходительно, как на дитё малое: — Прости, но бо́льшей чуши я в жизни не слышал. Соревнования… — повторяет он и снова смеётся. — А что такого? Мак понемногу успокаивается, откидывается удобней на спинку кресла, ведёт смуглой ладонью по виску, приглаживая колкие волосы, а потом выдаёт: — Это не имеет смысла. — Почему? Мак цыкает и смотрит в сторону, будто раздумывает ввязываться ли ему вообще в эту дискуссию, ибо объяснять дохрена. В итоге он говорит: — Потому что это рамки, условия, очередная система, куда тебя втискивают. Правила, которым ты обязан следовать. Быть тем, чем кому-то удобно, чтобы получить в итоге свою нахрен не сдавшуюся награду. — Но разве не приятно выиграть? — интересуется Джо. — Знать, что ты лучший? — Выиграть у кого? У людей, которые волну сделали своим заработком? — поднимает брови Мак. — Да и кто решает, кто лучший — горстка судей, которые оценивают тебя со стороны?.. Глупая конкуренция, в которую тебя вынуждают играть и в которую лично я вступать не собираюсь. А игра проста: тебя заставят думать, как на тебя смотрят, как ты при этом выглядишь, как тебя оценят — и ты будешь весь сосредоточен на этом дерьме, изменишь себя под него. А это всё абсолютно не важно. Потому что внешнее такое же непостоянное и такое же зыбкое, как настроения людей. Пренебрежение на его лице складывается в гримасу, которая делает Мака как никогда похожим на хищную птицу. — Мне не надо, чтобы кто-то со стороны сказал мне, что я лучший. Я и так это знаю, потому что определяю себя сам: я и есть мерило того, от чего я иду и к чему стремлюсь. Никто лучше меня меня не знает — кроме, пожалуй, этих tramposos *(пройдох), — кивает он на присутствующих. Все усмехаются, польщённые данным званием. — Соревноваться — значит уже признать, что ты чувствуешь свою слабость и ждёшь чужого одобрения; думаешь, что пьедестал первого места или чьи-то слова дадут тебе подлинную уверенность в себе — в своих умениях и своей силе, но — сюрприз! — этого в итоге недостаточно. Этого никогда не будет достаточно — сколько бы конкурсов ты не выиграл и сколько бы денег ни получил. Потому что если силы в тебе нет, ты сам её в себе не взрастил, никто другой тебе её не даст. Роско кивает, одобрительно поднимая своё пиво. — Желание возвыситься над другими, потребность в подтверждении своего превосходства хреново сочетаются с вдохновением, — усмехается Мак одним уголком губ. — Так что в конце концов ты теряешь ту искру, что горела в тебе. — Подточенный тщеславием, пропадёт твой гений… — цитирует Лем. — В точку, брат. Это всё мелкие самоутверждения. А люди… — Мак произносит последнее с налётом скуки: — да им плевать. Они забудут тебя в ту же секунду, как смоют песок с ног и отвернутся. — Но тебя заставляют думать, что всё это имеет значение, — улыбка Лема отдаёт горечью. — Что выигрыш, заполученный тобой большой куш придаст тебе настоящей значимости, — кивает Роско, ставя на стол бутыль. — В глазах других — возможно, — кивает Лем. — Но что насчёт тебя самого? — А если это чья-то мечта? — решает всё же высказаться Джо. Все смотрят на него и смеются — мягко, совсем не злобиво. И выглядят так, будто пытаются объяснять ему что-то на другом языке. — Ага — «живи мечтой и иди к успеху!», — произносит Роско как можно пафосней. — И что в этом плохого? — хмурится Джо. — Да то, что по сути это противоположное, разные вещи. Но сейчас их скомпановали так, что слились в одно. — Разве? — Успех. В этом дело. В том, что определяет это понятие, — вклинивается Мак. — Добиться успеха нынче значит иметь определённые блага или определённые достижения, которые ты должен продемонстрировать всем и каждому, — говорит он с налётом разочарования. — Но жить мечтой — это не вопрос демонстрации. Это про другое. — Люди теперь из всего извлекают выгоду, — вздыхает Роско. — И чужие мечты — не исключение… Джо замолкает, обдумывая сказанное, но размышления его прерывает Монти: — А вот ты, например — что ты получаешь от своей работы? Зачем её делаешь? Вопрос обескураживает Джо, сбивает с толку и, само собой, напрягает. Однако, он берёт себя в руки и отвечает, стараясь контролировать эмоции, но и не врать: — Помогаю людям. — Значит, это твоё призвание? Джо молчит, а потом произносит: — Наверно. — То есть, это по-настоящему твоё решение, твой выбор. — Да, — отрубает он. — А что, если я скажу, что это не так? Джо смотрит на Монти внимательно, осторожничает, но тот выглядит просто любопытствующим, вроде как без всяких задних мыслей. Тем не менее, Джо от разговора уходит: — Спорить не буду. — Да не в споре вопрос. Мне не нужно тебя ни в чём убеждать. Я всего лишь предлагаю тебе поразмыслить над этим. Джо не знает зачем, но он признаётся — абсолютно не думая о последствиях: — Моя работа — семейное дело. — А… — округляет Монти глаза и кидает взгляд на Мака. — Тут тебе, конечно, много чего Мак мог бы рассказать… — А хули? И расскажу. Монти выше поднимает брови и глядит на Мака вроде как удивлённо, и в то же время с таким видом, будто он этого ожидал. А тот откидывается назад, смотрит куда-то в сторону, а потом вновь переводит свои блестяще-чёрные глаза на Джо. — Я про династии и семейственность по части выбора дороги в жизни много чего могу поведать. Всю ночь петь соловьём, — хмыкает Мак и добавляет: — Ну а так, чтобы коротко — прадед мой всю эту кашу заварил. Он стал первым военным в семье, дед по его стопам пошёл, отец получился таким же преданным солдатиком и меня ждала та же участь. Asesino *(убийца) в четвёртом поколении — есть чем гордиться. Мы в этом деле преуспели, без лишних вопросов умели приказы поначалу исполнять, потом и отдавать — а посылать кого-то на смерть по мне так то же самое, что делать это собственными руками. А вот отец мой был другого мнения и свою высокую должность в военном министерстве воспринимал как достойное уважения дело на благо своей страны. Само собой, меня ждала та же участь — интернат для мальчиков, кадетский корпус, учебка, армейская подготовка… Война, война и ещё раз война. Мак берёт паузу, замолкает. — Не поверишь, каким я был старательным. Как неукоснительно всё исполнял и как хорош был во всём, что делал. Учился на отлично, бежал на ринг первым и старался сломать каждого, кто там меня ожидал. Потому что я сын своего отца, я член клана, а честь семьи нельзя пачкать. И знаешь что?.. Всё то время я думал, что управлял своей жизнью, хотя на самом деле за меня это делали другие. А я свято верил, что сам того хочу, что это мой единственный путь. — Но это был не он, — уточняет Джо. — Очевидно. — И как ты это понял? Возникает тишина — тяжёлая, слишком холодная. — Не очень хорошая то была история. Так что как-нибудь в другой раз, — усмехается Мак совсем не весело. — А если в общем — меня тогда чуть ли не с того света вытащили. Те, кто сидит сейчас за этим столом. Остальные по-прежнему молчат — только цикады поют где-то в деревьях. — Так что, как ты понимаешь, я дохрена этим парням благодарен, — говорит Мак очень ровно, выдержанно, наклоняет по-птичьи голову и смотрит прямо на Джо — так, что у того сосёт под ложечкой и внутренности сжимаются. В успокаивающем жесте Роско кладёт на плечо Мака большую руку и тот оттаивает, легонько хлопает по ней. — А ещё я извлёк для себя важный урок — смотри на то, что делаешь своими глазами, а не чужими. Мак прищуривается и на этот раз в нём не острота ножей, с которыми он так ловко обращается, а спокойное созерцание: — Вот ты, Рокет, чьими смотришь? Джо эти слова задевают, очень крепко. Настолько, что начинает неприятно ворочать нутро… И пока он пытается разобраться, что же ему с этим делать, слово берёт Лем: — Ладно, ребят. Время веселья. Он подскакивает со своего места, начинает собирать пустую посуду, идёт с ней в дом и Роско встаёт, чтобы помочь ему, одновременно интересуясь: — Текила? — Может, пригласим в наш круг принесённого в дар Рокетом Джонни * (Johnnie Walker)? — выгибает бровь Мак. — На него Монти наложил свою лапу, — кричит с порога кухни Лем. — Так что с ним разбирайся. — Ясно. Значит, не поделишься? Монти расплывается в едкой ухмылке и приподнимает подбородок — смотрит свысока, с привычным для него вызовом. — Хрен там, — его рука поднимается и падает на плечо Джо, словно припечатывает. — Моё. Джо не может объяснить, почему в этот момент его чем-то горячим окатывает. — Как скажешь, — кивает Мак. Он продолжает выгибать бровь, переводя взгляд с Монти на Джо, а потом неспешной походкой идёт в дом и уже там о чём-то разговаривает с остальными. — Им помочь, наверно, надо, — произносит Джо. — Ага, — убирает Монти руку и первым встаёт с кресла. Они складывают то, что осталось на столе и Джо идёт на освещённую ярко кухню, где болтается остальная часть «стаи». Мак снова запрыгнул на барный стул, Роско сгружает в мойку грязную посуду, а Лем сортирует остатки ужина — которых, кстати, не так уж много. Всё-таки их пятеро здоровых мужиков — а Роско так вообще смело за троих считать можно. — Предлагаю на пляж выдвинуться, — говорит Лем, запихивая в холодильник миску с оставшимся мясом. — Я только «за», — кивает Мак. — Кто костёр сделает? — Монти в это время занят чем-то на веранде. — Я займусь, — вскидывает руку Роско. — Не против если я… — произносит Джо и Лем тут же его перебивает: — Ванная и на первом этаже и на втором — смотри, что тебе удобней будет. — Спасибо. Джо идёт в сторону гостиной, на повороте замедляя шаг и окидывая взглядом кухню — вроде все здесь. Он думает, прикидывает, решает всё то время, пока направляется к большой уборной и в итоге сворачивает не к ней, а к узкой лестнице на второй этаж. Стоит у её основания какое-то время, прислушивается… А потом пулей взлетает наверх. Мчится через две ступени, бежит по коридору и практически врывается в комнату Монти. Прикрывает за собой дверь, бросается к столу и включает компьютер — тот, слава богу, в спящем режиме. Охренеть — он сразу входит в систему — неужели Монти столь беспечен, что защиту от несанкционного доступа не выставил?.. А, нет, не так всё просто. Джо начинает шерстить данные и все они под каким-то шифром, с применением алгоритма кодирования, так что хрен прочтёшь. О’кей, а что насчёт копирования?.. Бинго!!!.. Джо нервно стучит пальцами по столу и поглядывает в сторону двери, пока совершается закачка данных. Быстрей, быстрей, быстрей — у него каждая секунда на счету!!!.. В тот же миг, как копирование завершено, Джо хватает накопитель, прячет его обратно и выбегает в коридор, где резко застывает. У него есть выбор, куда идти — на большую или малую лестницу — и в итоге он сворачивает налево. Спускается по широкому пролёту в холл, оказывается около главного входа и сломя голову несётся к ванной на первом этаже, добегает до неё… Из-за поворота показывается Лем. — Всё нашёл? — Да, порядок, — кивает Джо. — Ребята на пляже собираются, так что… — А ты? Лем рассеянно улыбается: — Я скоро приду. Так, заберу кое-что. Джо кивает, провожает его поднимающуюся на второй этаж фигуру долгим взглядом, а потом идёт на кухню. Которая оказывается пуста — похоже, остальные уже ушли на пляж. Джо выходит во двор, смотрит в ту сторону, откуда слышится гул прибоя и где-то за деревьями замечает мелькающий огонёк. Он направляется туда и не успевает пройти сквозь них, как ноги вязнут в песке. Джо пробирается по нему, бредёт мимо последнего ряда зелени и видит неподалёку костёр с собравшейся вокруг него на берегу компанией. — Присоединяйся, — кивает ему Монти. Джо садится с ним рядом прямо на песок, который не успел остыть и всё ещё хранит в себе частицу впитанного за день солнца. — Держи. Монти протягивает ему пузатую бутыль с зеленоватой жидкостью и Джо берёт её. Она не полная, к ней, похоже, уже приложились и он делает то же самое — однако вкус ему кажется слишком уж терпким, если не сказать горьким. — Чёрт, что это? — Напиток настоящей Мексики, а не то, что продают большинству gringo, — говорит Мак. — Его пьют только свои — короче, считай, что тебе повезло. — Не сказал бы, — кривится Джо. — Ну, у нас принято пить в особых случаях именно его, так что… — тянет низким басом Роско. Джо раздумывает пару секунд, потом приподнимает бутыль, как бы провозглашая тост, и вновь прикладывается к ней, хоть содержимое и вызывает у него не особо приятные ощущения. Зато в присутствующих он чувствует одобрение и это приятно Джо — он не хочет от них отставать. Ему нравится быть среди них на равных. Потому он делает ещё глоток, прежде чем отставляет бутыль и откидывается назад, опираясь ладонями о приятно мягкий песок. Костёр потрескивает, взметается вверх алыми искрами, играет на окружающих его лицах причудливыми тенями, а океан неторопливо колышется, взбирается на берег пеной прибоя и снова отступает спокойной водой. Небо кажется бездонным, тёмным, и в то же время светится точками звёзд — целой россыпью, неисчислимым их количеством. Они то появляются, то исчезают, пульсируют, живут, ярко вспыхивают и снова гаснут, погружаются во тьму — лишь для того, чтобы объявиться в другом месте вселенского небосвода, разделённого надвое верховной аркой Млечного Пути. — Странно так, — произносит Джо. — Ты о чём? — бросает Монти. — Ну… всё это. — А точнее? — Огонь, песок, океан, небо… Будто оно навсегда застыло. Все поднимают головы и смотрят вверх. — Классное ощущение, правда? — почти благоговейно говорит Монти. — Когда ты один на один с безвременьем. Когда цивилизация и все связанные с ней вещи остаются позади и ты смотришь в чистый лик первостихии — всего того, что было до нас и будет после. Мы уйдём, уйдёт всё — а это останется. И прикасаться к тому, что гораздо больше тебя и древнее — что-то особенное. Джо смотрит, как падает звезда, оставляя за собой серебристый росчерк, и выдыхает: — А ведь правда: вроде живёшь — всё упорядоченно, по накатанной, удобно — а вот этого не хватает. — Всегда будет. — Почему? Монти медленно моргает, не отрывая взгляда от звёзд: — Да потому, что это проникало в нашу кровь веками. Тысячелетиями. А люди наивно думают, что они вот так просто могут это из себя вытравить. Джо не знает почему — может, от атмосферы, а может и от самого разговора — но ему кажется, что чувства в нём становятся будто тоньше, обостряются и он по-особенному ощущает то, что окружает его: темноту, укрывающую этот остров уединения, на котором они оказались, топкость песка под ладонями, яркость костра, что является сейчас единственной точкой света посреди окутавшего их мрака, и этих людей, с которыми он разделяет происходящее. Момент странного, но прекрасного откровения. — Это… — Джо запинается, пытаясь сформулировать — мысли ворочаются всё медленней и приятное расслабление завладевает телом. — Это чем-то похоже на то, что я чувствую, когда вхожу в волну. — О, да — это именно оно, — улыбается Монти и легонько стукает его кулаком по бедру. — Когда кажется, что ты возвращаешься к началу, — говорит Роско. — К точке, когда нет ничего — всего того, что ты нацеплял на себя за всю свою жизнь — и ты чист… — …как младенец. — И сразу легко становится. И всё просто, — подхватывает Мак. — Состояние души, когда ты теряешь себя и себя находишь, — кивает Монти. — Да, точно, — вплетается в их коллективный диалог Джо и он абсолютно искреннен. — Я же говорил: сёрфинг — это духовный поиск, — добавляет Монти. Джо настолько приятно это их взаимодействие, что хочется замереть, вот так всё оставить, но его отвлекают — он слышит позади шорох, оборачивается и в этот момент ему прямо в лицо попадает струя сладковатого дыма, которую он вдыхает и от которой слегка закашливается. — Извини, — виновато улыбается склонившийся над ним Лем, зажимая пальцами из тёмной бумаги самокрутку. — Да ничего, — произносит Джо, меж тем чувствуя, как тяжёлый запах оседает в носу, на нёбе, пробирается в глотку. Лем через его плечо тянется к бутылке и забирает её с собой. — Кто-то бы сказал, что сёрфинг — это религия, но я выражусь иначе, — вклинивается он в беседу, усаживаясь на песок и втыкая в него бутыль. — Это ве-ера. — Вера? Во что? Джо откидывается назад, опирается о землю предплечьями. Ему сейчас так расслабленно, так хорошо… а ещё немного туманно — голова кажется приятно лёгкой, конечности невесомыми и сам он становится не таким гнетуще-тяжёлым, будто теряет владевшую им гравитацию. Наполняется пустотой. — В первую очередь — в себя, — произносит Лем. — Ведь вода — она то же зеркало. Он смотрит на океан через огонь, отражение которого извивается в его глазах: — И ка-аждый раз, погружаясь в неё, ты видишь в ней себя. — Ты это в ней видишь? — Да. И ещё мно-огое другое. — Что? Лем тихо улыбается — его образ дрожит в пламени костра, вибрирует — а потом отвечает: — Изначальное. Богов. Джо почему-то не может больше удерживать себя, его руки слабеют, становятся совсем невесомы и он ложится на спину, куда-то на горячий песок, обозревая раскинувшееся перед ним пространство неба. — Боги мертвы, — проговаривает он странно-медленно, будто и не своим голосом. — Кто сказал тебе такое? Джо наблюдает, как Млечный Путь оживает над его головой — течёт серебристой рекой, извивается — и говорит сокровенное: — Если бы они были, они бы отвечали. Значит — они мертвы. — О, не-ет. Они живы, — звучит рядом звенящими переливами голос Лема. — И будут жить — до тех пор, пока существует океан. — Значит, он и есть бог? Джо, кажется, начинает засыпать — но это какой-то странный сон, наяву. — Океан и впрямь есть вместилище богов — ведь прежде, чем войти в него, мы к ним обращаемся, — слова Лема плотно окутывают его и в то же время разоблачают. Аккуратно стаскивают наброшенную шкуру, ищут настоящую. Кажется, Лем склоняется к нему и снова дышит в лицо сладким дымом, отдаёт его в приоткрытый рот Джо, но вполне вероятно, что это всё Стиву сейчас снится. — Они все там, — обещает Лем, пока от его губ к губам Джо плавно тянутся завитки тумана, — русалки, чудовища, сирены… И когда ты поверишь, ты их услышишь. Стив вдыхает этот туман, закрывает глаза, но почему-то всё равно видит всё окружающее, будто веки у него стали прозрачные… Тело ощущается странно, словно он в невесомости и управлять им не так-то просто — особенно, когда его берут за руку, тянут вверх и поднимают. Поддерживают, пока он старается устоять на ногах, утопающих в колышащемся море песчаных змей. А потом помогают идти по ним, направляют в сторону светящегося огнями дома. — Разве не ты поведёшь его? — звучит позади и будто где-то далеко, как сквозь толщу воды низкий голос. — Не-ет. — А почему не ты, а.? — У них свя-язь. — В смысле связь? — Vaya *(ух-ты!), значит мне не показалось. — Показалось что? — гудит тяжёлый бас. — Hermano *(брат), долго же до тебя доходит… Голоса остаются позади, а вот дом всё ближе, всё ярче и Стив ненадолго закрывает глаза, пряча их от невыносимой яркости — и на сей раз это у него получается. А когда вновь открывает, то видит темноту гостиной, широкого коридора… — Куда мы? — спрашивает Джо — оказывается, он всё ещё умеет говорить. — В гостевую комнату, — раздаётся над самым ухом знакомый голос. — Пойдём к тебе. Они вместе замирают, а потом меняют направление, поднимаются по лестнице вверх — мимо огромной кованной люстры, балок перекрытий, белоснежных стен — до тех пор, пока не оказываются в знакомой спальне на той самой кровати, которую Джо сегодня гостеприимно предлагали. — Всё будет хорошо, не бойся, — говорит Монти, склоняясь над ним во тьме и заботливо убирая со лба тёмные волосы. — Ты о чём? — О том, куда ты очень скоро отправишься. А Стив и так не боится — ему удивительно спокойно, легко и свободно. У него будто снесли все стены, что окружали его, все рамки, что сдерживали — и слом прежних границ хоть и кажется пугающим, но больше чем-то поистине живительным. Потому что не подавлять, не гнуть, не удерживать себя в выбранной им же самим клетке — оно сродни глотку воздуха после долгой задержки дыхания. Побегу из затяжного добровольного заточения. — Ты мне нравишься, — вот так просто говорит Стив, смотря в склонённое над ним лицо Монти. — Это хорошо. — Почему? — Потому что ты мне тоже нравишься. Стива от этих его слов накрывает какой-то детской, глупой, чистой радостью. Он ведь может сейчас делать, что хочет, говорить, что захочет — потому сказать ту вещь, которая не давала ему покоя с первого момента их с Монти встречи, он может легко: — У тебя губы, как у девчонки. Стив смотрит на них и хмурится, потому что всё ещё не уверен, что оно сработает: — Это плохо. — Почему? — Их хочется целовать. Монти меняется — становится непривычно уязвимым, растерянным. Стиву от этого дико хорошо, его от этой уязвимости словно горячей волной окатывает и он не раздумывает (он вообще сейчас думать не может, а живёт только чувствами), когда обнимает ладонями шею Монти, зарывается пальцами в светлые кудри и надавливает, заставляя Монти наклониться ближе и сам подаваясь навстречу… Его тут же останавливают. — Я не буду ничего делать, обещаю, — торопливо говорит Стив, когда Монти пытается от него отстраниться. И просит: — Только не уходи. Тот раздумывает какое-то время, а потом уступает — ложится рядом. Стив поворачивается к нему лицом, чтобы не выпускать из поля зрения, и в итоге они оказываются друг напротив друга, смотря глаза в глаза. — Я бы не оставил тебя, — говорит Монти и добавляет: — Просто сейчас нельзя ничего делать. — Сейчас? — Да. — Значит, потом будет можно? — спрашивает Стив с надеждой. — Если захочешь. — Захочу. Монти усмехается и произносит: — Ты сейчас так говоришь. Не давай никаких обещаний. Стиву это кажется бессмысленным — как он может когда-либо перестать хотеть Монти? — но потом кивает: — Ладно, но я точно знаю, что захочу. Вот увидишь. — Хорошо. Посмотрим, — Монти улыбается и в согласии скрывает на миг глаза за чёрными ресницами. Стив всё глядит на него, а самому так хочется прикоснуться, но нельзя, пока запрещено, и он тянется к Монти тем, чем можно — своими мыслями, сплетёнными с фантазией чувствами. Представляет, как приближается, исследует, трогает… Да, трогает. И от этого осознания Стив как в зыбучий песок погружается в им самим же созданное сновиденье-реальность. Туда, где он имеет право протянуть руку, коснуться тёплой кожи. Податься ближе, прижать к себе, обнять, перекидывая через крепкое бедро ногу и зарываясь лицом в изгиб шеи. Запах терпкий, солёно-солнечный, одуряющий, смешивается с мягкостью скользящих по губам длинных волос и Стива вмиг накрывает — ему кажется, что он в жизни не испытывал настолько дикого желания, яростного притяжения. Такого, что до сведённых мышц, до трясучки — до одури и какой-то грёбаной одержимости — вот что значит давить это в себе столько времени. А сейчас оно завладело им, вырвалось на свободу, и всё, чего Стив желает — Монти. Получить его, завладеть, поглотить… Стив теряет последнюю связь с собой — своим телом и прежней реальностью. Он погружается в Монти… …то есть нет — они погружаются друг в друга, хотя это вроде как невозможно. И всё же Стив на удивление ясно, до болезненного чувствует, что он теперь в Монти, а тот в нём. Что они сплелись — всепроникающе, обострённо, на грани и ещё дальше — за гранью. Дрейфуют в этом небытии, как тогда в океане, вот только здесь оно по другим законам и оттого тут можно всякое: то, что в обыденном мире и в мысли допустить нельзя. А здесь он имеет право, оно позволительно и Стив полностью растворяется в тягучих мягких толчках; жарком биении, что с частотой сердца пульсирует поначалу где-то в животе, а потом растекается дальше, оборачивается неумолимой экспансией и нарастающим ритмом того, что в человеческом мире зовётся кровью. Теперь удовольствие сосредоточено не только внутри (что привычно для прошлого, физического опыта), но повсюду — в каждой точке того, чем является сейчас Стив, каждой его частице. Он и есть чистое удовольствие, экстаз, блаженство, сама нирвана, — и хотя Стив понятия не имеет, что это такое, ему кажется, что это оно и есть — то, что он сейчас ощущает. Ему хорошо… Ему очень, запредельно хорошо и то, что источником этого удовольствия является Монти — его образ, суть — Стива нисколько не смущает. Наоборот, он думает, как же был глуп, что не приближался раньше, что испытывал страх, резал себя запретами и упустил столько времени… Впрочем, время вещь относительная. Закольцованная. Ведь главное, что он сюда дошёл, увидел Монти, распознал и позволил себе с ним быть, чувствовать, открываться. Потому что без этого — невозможно. Невозможна эта ошеломляющая спутанность душ, разумов — их слияние и самоотречение — и в то же время до рези яркая индивидуация, осознание себя. Они порознь, и в то же время вместе — соединены чем-то так прочно, что не разорвать, даже если бы и хотелось. Сплетены — как в океане — ногами, кожей, чувствами… Крепкой пуповиной невидимой связи, что обмотала их и вряд ли уже отпустит… Тепла становится больше, его слишком много, оно уже обжигает, но Стив этому только рад. Он раскрывается ещё сильнее, распахивает себя полностью — да он готов сердце из груди вытащить и вот так запросто на ладошке отдать — и принимает в себя всё, чем является в эту секунду-бесконечность Монти. Впускает его в себя без оглядки, позволяет ему владеть собой — душой, мыслями, тем, чем он сейчас является — оплетает его всепоглощающим приливом желания, всем своим существом… И одновременно сам погружается в него — тотально, до невозможных пределов, до абсолюта. До пика, которого они достигают вместе… Это взрыв — Большой?.. Конец и начало. Момент Великой Пустоты — точка, где Стив… Джо… Рокет… всё что им было, полностью растворяется. Он есть и в то же время его нет — из окружающего тепла и сияния его тянет куда-то вниз, в непроницаемые глубины, пока чёрные волны перекручиваются, смыкаются где-то над ним. Поначалу ничего нет — лишь тьма и пустота, — как внезапно вокруг начинают зажигаться еле различимые точки, фонари-звёзды, которые горят всё ярче, ближе и в итоге оборачиваются гигантскими светящимися рыбами, плывущими во вселенской пустоте. Они молчаливо зовут за собой, толкают вдоль зарождающихся миров, тянут сквозь великие каменные столбы, ряды извивающихся пурпурных растений и выводят в открытый океан — чтобы вновь вытолкнуть наверх, в ярко-бирюзовую воду, а затем на берег: прозрачно-хрустальный и белый, как снег. Он блестит под огромной Луной, изъеденной тенями долин и кратеров, слишком близкой и странно незнакомой, а потом накатившая на берег волна окутывает всё пеной, снова вымывает обратно в воду, проглатывает и широкое спокойное волнение ведёт к новым глубинам, пространствам, извивающимся растениям, уже изумрудным, к окружённым жизнью рифам и ползущим по дну раковинам моллюсков, прежде чем в новом витке подняться в бирюзовые воды, к белоснежному песку и прибою из лунной пыли. В этот раз Луна поднимается из отлива, растекается серебром по поверхности и нашёптывает Стиву разное, помогает себя осознать, и в тот момент, когда он хочет перейти от существования к становлению, его охватывает колко-острое, оголённое в своей новизне чувство — жажда новорождения, потребность в собственной воле. Ведь он теперь — нечто большее. Он знает, каково дыхание океана, его течение — он был его частью — и знает каждую его волну, что приходит и схлынывает, принося и забирая то, что её по праву. И теперь Стив понимает, что это. Это жизнь и смерть, рождение и уход — каждого, кто когда-либо жил на этой земле. Он теперь со всеми ними, вплетён в этот круг, коллективный цикл жизни и смерти, урожая и жатвы, сновидений и бодрствования. Он умер — в самом тёмном на свете месте, в собственных глубинах — и с широко закрытыми глазами он видит теперь эту смерть, такую живую, чистую, которая дышит и замирает, подходит и отступает, течёт назад и вперёд. Вечно. И эти тьма и свет, тёплая и ледяная вода, живая и мёртвая, все эти растения, животные, люди, твари и существа — становятся его частью. А все догмы, законы, загаданные желания и поставленные цели, спирали, твёрдые линии, верования и установленные правила кажутся такими бессмысленными, нелепыми и чужеродными… Это знание ошеломляет Стива. Пугает, приводит в ужас… — и освобождает. И потому, когда волна снова накатывает и забирает его в глубины, он не боится. Страха больше нет — даже тогда, когда его полностью поглощает темнота: долгожданная, ласковая, убаюкивающая. ***