В руке – нож, в сердце – стрела

– Что беспокоит тебя сегодня, Уилл? – Всё, доктор Лектор. Особенно крики парней с футбольного поля, который проникают в кабинет даже сквозь закрытые окна. Доктор Лектор даже не обращает на них внимания, а вот Уиллу они действуют на нервы: он хочет открыть окно нараспашку, перемахнуть через подоконник и помчаться к полю. Там он бы во всё горло заорал и распугал этих дикарей, которые перебрасывают мяч и получают от этого такое удовольствие, словно вносят вклад в историю всего человечества и вот-вот стоят на пороге великих открытий. Когда они с доктором Лектором говорят, их хотя бы не так сильно слышно, но Уилл каждый раз страшится нарушить молчание первым. Ведь тогда, представляется ему, доктор Лектор будет слишком доволен их «встречей», а допустить этого он не может. – Крайне смелое заявление, Уилл. Уверен, что какое-то событие стало катализатором и постепенно омрачило весь твой едва начавшийся день. Давай попробуем отыскать его вместе. И прошу, просто Ганнибал. Кажется, в прошлый раз мы уже договаривались, что ты можешь обращаться ко мне по имени. – Верно. Я запамятовал, док… Ганнибал. Прошу прощения. – Никогда не извиняйся за то, в чём нет твоей вины, – благожелательным тоном говорит Ганнибал, но глаза его остаются внимательными и холодными. У Уилла возникает странное предчувствие, что Ганнибал каким-то образом узнал, что он вспоминал об Алане. Они с ним никогда не упоминали даже её имя в своих разговорах, но она всегда незримо присутствует на каждой их встрече. Иногда Уилл даже думает, что Ганнибал не удержится и первым заведёт о ней разговор, но он каждый раз как будто всего лишь проводил по этой закрытой двери кончиками пальцев, не стучась, а нежно касаясь и проверяя, крепко ли задвинут засов. В его осторожным движениях – в тщательно обдуманных словах – скользила железная сила и расчётливость. Если хоть раз он почувствует, что этот засов сдвинут, он не побоится сорвать его и быстрым движением распахнуть дверь. Но Уиллу не хочется знать, что по ту сторону, и тем более он не может позволить проникнуть туда Ганнибалу, а потому дверь остаётся крепко запертой. – Лови! – доносится с поля чей-то истошный крик, и Уилл дёргается. – Как прошли учения? – в тот же момент спрашивает Ганнибал и как ни в чём не бывало берёт со столика чашку с чаем. Ранее он уже предложил чай Уиллу, тот отказался, посетовав на отсутствие кофе, а Ганнибал дежурно признался, что у него не водится кофе. И он как будто не замечает напряжённого состояния Уилла или же просто предпочитает его игнорировать, полагая, что ему так будет спокойнее. В чём-то он прав, но в то же самое время у Уилла вдруг возникает непреодолимое желание, чтобы Ганнибала обеспокоило его состояние; чтобы в его голосе проскользнула тревога за него. – А учения я, к сожалению, проспал, – отвечает он той же ложью, что и Эбби. Ганнибал, конечно же, догадывается, что Уилл не мог проспать, потому что его просто-напросто растолкали бы и отправили вниз, к остальным студентам, но он никак не комментирует его жалкое оправдание. А вот Эбби сразу же ему поверила – и молчать не стала. Более того, вечером она снова заявилась к нему в комнату и стала так яростно рваться внутрь, что Уилл, опасаясь гнева соседей, впустил её. Она тут же начала его расспрашивать о здоровье, настроении и почему-то о питании. А ещё принялась без спроса рыться в его ящиках, и они с Уиллом крепко поссорились. Обычно Уилл старался не повышать голоса, но в тот день это стало последней каплей, и он громко, почти крича, заявил, что ему не нужна очередная нянька, потому что ему хватает Ганнибала. На это Эбби лишь триумфально заявила, что рада слышать из его уст имя, а не фамилию, и это окончательно разозлило Уилла, и он выгнал её из комнаты, наконец-то высказав ей, как его раздражает её манера вечно следить за ним и подлавливать его на каких-то совершенно бессмысленных деталях, которые совершенно ни о чём не говорят, и тогда Эбби всё-таки ушла. На самом же деле Уилл испугался её последнего комментария – ведь он действительно взял привычку в мыслях называть доктора Лектора по имени, а теперь ещё и забылся в разговоре. Так недалеко до неконтролируемого желания довериться своему «проводнику» – или как там доктор Лектор себя называл? В любом случае, он не стал разбираться с нежеланием Уилла принимать участие в учениях и, как понадеялся Уилл, не связал это с Аланой. Он гонит мысли о ней, но в последнее время они так и лезут в голову. Если он не будет осторожен, то Ганнибал, а за ним и Эбби поймут, что он наконец-то позволил себе вспомнить о тех событиях, и уж тогда они вцепятся и не отпустят, пока он не скажет им хоть что-то. Что они хотят от него услышать – Уилл понятия не имеет. Что ему жаль? Что ему грустно? одиноко? больно? Он не знает сам, не хочет знать, не хочет долгие часы раздумывать о своём состоянии, а просто мечтает, чтобы все перестали после любой его злой шутки относиться к нему так, словно он нежный цветок, рассыпающийся от неловкого прикосновения. Или бомба замедленного действия, которая от неловкого прикосновения взорвётся. И то затихающие, то нарастающие крики игроков за окном, пожалуй, могут рано или поздно задеть красную кнопку. – Не думаю, что ты пропустил что-то крайне важное, – отмечает Ганнибал и, чуть поддавшись вперёд, добавляет: – Только не сдавай меня ректору, иначе он снова заподозрит меня в том, что я настраиваю студентов против участия в многочисленных мероприятиях для того, чтобы, как он любит выражаться, «сплотить ребят». – А что же, уже находился повод? – поддерживает его заговорщическое настроение Уилл, которому неожиданно льстит эта некоторая фамильярность Ганнибала, как будто это он пришёл к нему на приём – на встречу, – и он наконец-то смог его разговорить. – Боюсь, причины были, – признаётся Ганнибал, – но я нисколько не выступаю против заветов товарищества и командного духа. Я всего лишь предполагаю, что подобные мероприятия привлекают далеко не всех студентов. – Например, меня? – вырывается у Уилла. – А как ты считаешь сам? – тут же возвращает ему вопрос Ганнибал, но при взгляде на вытянувшееся лицо Уилла, продолжил: – Полагаю, это профессиональная привычка – никогда не высказывать своего мнения. Но раз мы знакомы так давно, то я позволю себе заметить, что ты никогда не производил на меня впечатление человека, который любит большие и шумные компании. Наподобие той, что сейчас веселится у нас под окном. После этих слов Уиллу почему-то становится легче: голоса постепенно отходят на второй план и становятся всего лишь фоном, а не назойливым раздражителем. Может, игра или тренировка просто подходит к концу, но признание Ганнибалом её существования производит эффект успокаивающий. Уилл даже невольно расслабляется, впервые заметив, что до этого сидел на самом краю кресла и в крайне неудобной позе: плечи выдвинуты вперёд, подбородок опущен, руки сжаты, приготовлены к удару. Только будет ли он нападать или защищаться? Ганнибал повторяет его движения: чуть откидывается в кресле и складывает руки. – Знаешь, Уилл, мне кажется, что за все эти годы мы прошли с тобой долгий путь, а тогда начинаешь забывать, что результат не менее важен, чем сам процесс. Впрочем, каждый сам решает, что важнее для него лично. Скажи мне, Уилл, что для тебя важнее: цель или средства? Что-то в его фразе кажется Уиллу странным, но этот разговор вдруг становится настолько интересным, что он боится завершить его своим неосторожным замечанием. Такое случается с ним впервые, он никогда не боится высказать прямо, что так его беспокоило, но сейчас, в эту минуту он всего лишь хочется понравится Ганнибалу и вызвать у него… уважение. Да, пожалуй, именно уважение. – Мне кажется, что всё зависит непосредственно от цели, – начинает он после непродолжительного молчания. – Иногда хочется поскорее добраться до неё. А порой хочется насладиться процессом, растянуть удовольствие. Особенно когда знаешь, что в конце пути твоя жизнь уже более не будет прежней. – Да, двойственность нашего мира прослеживается везде, даже в подобных, казалось бы, тривиальных вопросах, – задумчиво соглашается Ганнибал. – Но разве нельзя во втором случае сказать, что мы не наслаждаемся, как ты сказал, а просто пытаемся отсрочить эти изменения? Даём себе шанс повернуть назад? В груди что-то стягивается в узел, напряжённо замирает – как будто Ганнибал действительно подслушал его мысли, страхи и сомнения и теперь предлагает поделиться ими уже вслух. И Уилл, опустив глаза, медленно произносит, впервые признаваясь в этих мыслях и самому себе: – Если этот шанс есть – то им, несомненно, стоит воспользоваться. Но если конец пути неотвратим, то можно насладиться… можно насладиться последними мгновениями прежнего мира. Ганнибал наклоняет голову и смотрит на Уилла, но он, по обыкновению, отводит взгляд. Он только мимолётно задумывается о том, какого это, держать в руках судьбу. Свою. Или чужую. Он уже четыре дня обедает готовой едой, когда Эбби наконец-то пишет и приглашает поужинать вместе. Уилл почти готов накинуться на неё с благодарностями и радостными восклицаниями, что он так рад снова её видеть, но она ведёт себя как обычно, поэтому он сдерживается и тоже тут же подстраивается под слаженный ритм их дружбы. На этот раз он действительно испугался, что они могли разойтись уже раз и навсегда, поэтому нисколько не изменившееся настроение Эбби его радует, как и её обычный пересказ университетских сплетен. Он немного боится, что Эбби рано или поздно начнёт расспрашивать о дне учений, но вот проходит её стандартное выделенное на терпение время – пятнадцать минут, – а она так и не завела этот разговор, поэтому Уилл переводит дух. – Фредди позавчера выгребла из своей комнаты просто кучу книг и раздавала их во дворе, так что теперь у меня почти все детективы Хейли. Дать тебе почитать? Ещё один призрак из прошлого – с Фредди они тоже не разговаривали уже год. Иногда скрещивают взгляды в коридоре, но Уилл тут же отводит свой, потому что редко смотрит кому-то в глаза, а уж тем более Фредди. Он подозревает, что она до сих пор винит его в произошедшем. Даже тогда, на следующий день она ворвалась к нему в комнату в мятой одежде и с растрёпанными волосами, принялась визжать и царапать его лицо, пока кто-то из его соседей не оттащил её прочь. Уилл, кажется, тоже кричал что-то ей в ответ, но от этого дня у него остались самые смутные воспоминания. Если всё, связанное с Аланой, он всего-навсего не желает восстанавливать в памяти, то всё, что происходило потом, действительно стёрлось и даже не оставило следа, превратилось лишь в череду белёсых кадров, которые помогали восстановить хронологию событий – но не более. Он только помнит, как все сочувствовали Фредди и как будто бы начинали подозревать его, но потом выступил ректор Крофорд и развеял все слухи и дикие теории. Попытался, во всяком случае, потому что не все поверили в новость о том, что Алана сбежала. Не верилось, что улыбчивая и такая внимательная ко всему Алана устала от жизни до такой степени, что решила порвать с прошлым и скрыться в неизвестном направлении, даже не оставив следа, ни одной зацепки. Оборвав все связи, даже с родными. Уиллу и самому иногда удаётся убедить себя, что это всего лишь нелепый ночной кошмар, который развеется, стоит ему только как следует стряхнуть с себе остатки сна. Фредди тоже до сих пор в это не верит. Она даже написала статью, которую тут же с большим скандалом уничтожили. Впрочем, у многих остался экземпляр, но Уилл так её и не прочитал, потому что Эбби решила, что это чтение может и его довести до чего-нибудь рокового, а потому берегла его, как мать бережёт дочь от фривольных бульварных романов. Тогда Фредди всего лишь на неделю отстранили от занятий, ведь она тоже потеряла друга, и все предположили, что это причина лишь в страшном горе, помутившим его разум. Но её цепкий, беспощадный взгляд служил Уиллу напоминанием, что её статью породила не истерика, а холодный расчёт и железная уверенность в собственной правоте, а она всего лишь выжидает. И ждать ей, возможно, осталось уже недолго. – Я знаю, что вы с Фредди давно не общались, – тем временем продолжила Эбби, – но, может, пора вам уже встретиться и поговорить начистоту. На эти слова Уиллу хочется засмеяться, и он даже представляет их предполагаемую встречу. Интересно, на сколько их хватит – точнее, сколько продержится Фредди? Двадцать минут? десять? меньше? Обычно она ведёт себя очень спокойно и даже надменно, но Уилл полагает, что к нему она также спокойно, как и ко всем остальным, относиться не сможет. Странно, что Эбби этого не понимает. – Не думаю, что Фредди будет рада возобновить наши отношения. Если ты помнишь, расстались мы с ней не лучшим образом. – Прошло уже много времени, – оптимистично напоминает Эбби, как будто действительно верит, что время лечит. – Уверена, что она по тебе соскучилась. И её слова… Ты же знаешь, что она не всерьёз? Уиллу кажется, что это прозвучало как вопрос, и он отвечает: – Я не знаю. А ты? Ты знаешь? – Конечно, – искренне поражается Эбби, как будто и не допускает и мысли об ином. – Это просто смешно. Мы все были расстроены, все совершали глупости… Но надо жить дальше, поэтому я тебе советую как-нибудь поймать Фредди и хотя бы просто спросить, как у неё дела. Хочешь, я её попрошу тебе написать? Или встретиться с тобой? – О нет, – спешит отказаться Уилл, – в другой раз. – И когда же? – напирает Эбби. – Возможно, лет через пять… – тянет Уилл, и Эбби улыбается. – Ну как знаешь. Подумай об этом, ладно? – Можно я не буду больше думать? – просит Уилл и всё-таки улыбается в ответ. Эбби наклоняет голову. – Может, тогда хотя бы разберёмся в твоей комнате в эти выходные? – неожиданно предлагает она. Уилл вспоминает, что обычно в начале весны в общежитиях все активно начинают изображать любовь к чистоте и разгребать весь хлам в своих убогих жилищах. Эта идея неожиданно кажется ему привлекательной, и он, боясь передумать, спешит согласиться. В субботу он об этом скоропалительном решении, конечно, жалеет, но Эбби остаётся непреклонной. Она приходит сразу с ведром, шваброй и многочисленными тряпками. Правда, оказывается, что она не взяла никаких средств, поэтому полчаса они ходят по соседним комнатам и ищут хоть что-нибудь, кроме мыла. Уиллу не хочется напрягаться больше обычного, у него нет никакого желания разбирать шкафы, в которых наверняка накопилось много ненужных вещей, о которых он уже давным-давно не вспоминает, но решать, что ещё пригодиться, а что нет, сложно и муторно. А ещё он хочется поскорее избавиться от общества Эбби, чтобы немного подумать. Всю эту неделю у него не выдалось ни одного свободного дня: бесконечные лекции и семинары не оставляли свободного времени; а вот сегодня занятий нет, и ему не терпится поваляться в кровати и подумать о Ганнибале. Их последняя встреча оставила неизгладимое впечатление, и только вечером понедельника Уилл осознал, с каким удовольствием он возвращается мыслями к их разговору. Ему редко удаётся поговорить с кем-то на столь сложные, почти философские темы, и уж едва ли кого-то из его собеседников можно назвать человеком сведущим в подобных вопросах. А вот Ганнибала совершенно точно можно отнести к людям, которые не просто пытаются быть умными, а действительно таковыми являются. Но что ценнее, так это его умение заставить собеседника почувствовать себя равным ему. В ту их встречу – она действительно казалась Уиллу встречей в прямом смысле этого слова, а не в попытке Ганнибала скрыть правду, – в ходе их беседы с каждым словом Уилл всё сильнее ощущал внимание Ганнибала, его заинтересованность в том, что он говорит. Как будто каждое его слово было важным и стоящим внимания, и это Ганнибал пришёл к нему, как к человеку знающему. Может, так было всегда, каждый раз, когда Уилл приходил в его тихий кабинет и неловко устраивался в кожаном кресле; но только на этой неделе он вдруг по-настоящему осознал, как много дают ему эти встречи. Возможно, только они и помогают ему не погрузиться в пучину отчаяния, когда он вспоминает об Алане. И, может, как раз этими размышлениями ему стоит поделиться с Ганнибалом. Его отношение, его слова и умение слушать подталкивали Уилла к мысли, что он сможет его понять. Что только ему он сможет доверить всю правду. Эбби всё же добывает всё необходимое и ставит условие: либо он разбирает шкафы сам, либо это сделает она, что, в общем-то, никакой и не выбор. Они методично идут по всем закрытым и не очень поверхностям: Уилл вытаскивает вещи, Эбби яростно выгребает пыль из самых невероятных мест, до которых, как ему казалось, даже пыли нет дела. Тайн у него нет, он послушно достаёт всё из ящиков и даже не пытается что-то спрятать от Эбби, но всё равно в движениях появляется некоторая скованность, как когда человек вдруг заглядывает ему через плечо и интересуется, что он пишет; даже если он делает обыкновенный конспект, ему инстинктивно хочется закрыться, спрятать листок, чтобы защитить свою работу, словно человек обязательно начал бы её оценивать и критиковать. Вот и теперь уверен, что Эбби, якобы сосредоточившаяся на уборке, всё же подмечает его вещи. Вот его книги, наверняка она пробежалась по названиям, оценила, что он читает, когда никто не видит; его одежда, что она подумала о его кипе нестиранного белья? А что о дырках в ношеной футболке для сна? Наверняка решила, что он неряха. Впрочем, это можно понять по первому же взгляду на его комнату. Теперь письменный стол с его старыми конспектами, которые он никак не сподобится выбросить. А уж под кроватью что творится – все предметы, которые казались ему потенциально полезными, но не слишком, чтобы искать для них законное место, заканчивали свои дни в этой необъятной и бездонной черноте. – Надеюсь, там нет пауков, – шутит Эбби, но Уилл боится, что её опасение может быть вполне обосновано. Она утирает взмокший лоб и предлагает сбегать за чем-нибудь прохладительным, пока он разбирает свои самые тёмные тайны. – Думаешь, я успею перепрятать все компрометирующие меня предметы? – поддерживает её игривое настроение Уилл. В последнее время он относится к ней как-то благосклонно, и даже её привычки не вызывают в нём обычного раздражения. Всё-таки Эбигейл неплохая девчонка, раз тоже не чурается с ним возиться. У неё наверняка куча планов на выходные, а она решила провести их с ним, и это дорогого стоит. – О да! Только прежде чем засовывать их в чистый шкаф, хотя бы смахни с них пыль. И исчезает в коридоре. Уилл принимается не спеша доставать коробки с фотографиями и открытками, старую футбольную форму; бесполезные, но красивые подарочные альбомы с разных университетских праздников; ёлочные украшения, которые он не мог найти в этом – или, пожалуй, теперь уже прошлом году; старые ежедневники, сломанные очки; надувной матрас на тот случай, если к нему приедет кто из друзей или родственников (никто ни разу не приехал); целую коллекцию кривых рисунков с первого семестра, когда он отчего-то решил, что художественный класс – простой и быстрый способ набрать недостающие баллы; коробки из-под обуви, набитые тонкими, трескучими чекам из многочисленных магазинов… На последней коробке, которую он выуживает из-под кровати, красуется небольшое рыжее пятно, пахнущее железом – видимо, батарея совсем проржавела, и её тоже придётся отмывать, и нужно сперва отодвинуть кровать, а это дело тяжёлое и совершенно в его планы не входившее. Он приподнимает крышку, заглядывает в коробку и видит нож. Обыкновенный нож с кухни, которым обычно режут мясо, определяет он по узкому, но острому лезвию. Нож тоже весь в ржавчине, и Уилл с удивлением достаёт его из коробки. Когда его пальцы смыкаются на рукоятке, он вдруг вспоминает. По её коже скользнул серебряный блик – это луна отразилась от лезвия ножа. Но она даже не заметила, а прямо посмотрела ему в глаза. «Уилл, так больше не может продолжаться, – сказала она, и он промолчал, притворившись, что не понимает. – Твоё отношение… Оно неправильное. Ты всё принимаешь слишком близко к сердцу. В мире только мы сами принадлежим себе. И ты должен это понять. Пусть это будет моим последним советом, но ты должен идти вперёд, а не цепляться за прошлое. Ты слышишь меня?» – Уилл?! Ты слышишь! – раздаётся глухой вскрик, и Уилл отбрасывает обжёгший ладонь нож. Пальцы горят, будто он действительно схватился за раскалённое железо. Он понимает, что кричала Эбби. С грохотом закрывается дверь – ушла. Но тут на его плечо опускается рука, и он чувствует, что его потряхивает, как в лихорадке. – Уилл, посмотри на меня! Уилл, прошу тебя, посмотри, – канючит Эбби, и Уилл с трудом переводит взгляд на её губы. – Да? Язык поворачивается через силу, и это простое слово даётся ему труднее, чем зачёты по физической культуре, после которых Уиллу хотелось отсыпаться неделю как минимум. – Уилл, почему нож у тебя? – спрашивает Эбби. Она старается говорить тихо, но Уилл слышит в её голосе истерические нотки. А ещё он слышит далёкий голос Аланы. Она говорит тихо, почти интимным шёпотом, как любовнику, хотя между ними никогда и ничего не было и даже не намечалось; он искренне хочет её выслушать, хочет понять, потому что ей нужно сказать нечто очень важное. Что именно? Уилл никак не может разобрать, она всё говорит и говорит, но у него не получается разобраться в её словах, как будто старая кассеты испортилась, и лента так затёрлась, что остались лишь неясные звуки и неожиданно резкие слова, случайно прорвавшиеся через пелену. – Уилл, твою мать, почему нож здесь? – шипит Эбби и сжимает его плечо. Уилл дёргается и вырывается из её хватки, коробка летит на пол, к ножу, который так и лежит почти под кроватью, куда кинул его Уилл. – Нож? – тупо повторяет он и не видит, но чувствует, как лицо Эбби кривится от раздражения и страха. – Господи, Уилл!.. – вскрикивает она и закрывает рот руками, заталкивая обратно внутрь страшную правду. Он понимает. Смотрит на валяющийся у кровати нож – рукоятка на свету, а лезвие прячется в тени, – и понимает, что это тот самый нож. Он вспоминает, когда видел этот нож в последний раз: в ту самую ночь. Серебряным бликом отскочил от него свет луны и мягко погладил щёку Аланы. Прощальный подарок от их мира. И запятнала этот нож не ржавчина, а кровь. Аланы? его собственная? Откуда она? кто её пролил? Уилл помнит, как он сидел в комнате и сжимал этот нож в руках. Когда это случилось? До той ночи? после? Были ли эти события связаны вообще? Он не может дать на эти вопросы ответы и в то же время понимает, что никто более их не знает, потому что тогда, на уступе, они остались с Аланой наедине, и именно поэтому потом все решили, что он… Он обхватывает голову руками и снова ощущает приближение головной боли. Она вот-вот притупит все его чувства, поставит между ним и миром непреодолимый барьер, а ему вдруг становится очень важно всё вспомнить. Он слышит быстрый стук сердца, неумолимо отсчитывающего его последние минуты покоя, и пытается собрать оставшиеся крохи сознания. Надо спрятать нож! Стук затихает. – Мы должны его спрятать! – шепчет Эбби совсем рядом. Уилл приоткрывает глаза и видит напротив её закрытые туфли. Между штаниной и ботинком виднеется полоска бледной кожи, и Уилл буквально видит, как рука тянется к ножу, приставляет нож к лодыжке, и под лезвием проступает алая полоса. – Куда? – таким же шёпотом спрашивает он и тут же сам себе отвечает: – Туда же, в коробку. Эбби поворачивается, и Уилл догадывается, что она смотрит на нож и не решается его взять, поэтому он титаническим усилием воли поднимает ватную голову и ползёт на четвереньках к ножу. Он лежит, всё ещё наполовину во мраке, и повёрнутой к нему ручкой неумолимо притягивает. Вдруг его тянут за рубашку. – Ты совсем спятил?! – шипит Эбби. – Отпечатки! – Я его уже брал, – грубо бросает он и вырывается из хватки. Одним движением подхватывает нож и подносит его ближе к лицу. Да, теперь ему смешно, как он мог принять это за ржавчину: нож до сих пор пахнет железом и какой-то странной сладостью, почти гниением, от этой смеси кружится голова. Отставив руку с ножом, Уилл смаргивает подступающую черноту и озирается в поисках коробки. Её предусмотрительно протягивает Эбби, и он бережно кладёт нож внутрь. – И что теперь? – послушно спрашивает Эбби. Она готова следовать любому его приказу, и у Уилла мелькает заманчивая мысль придумать ей какое-нибудь необычное дело. Например, попросить отнести эту коробку ректору Крофорду. Интересно, исполнит ли она его просьбу? Почему она ведёт себя так покорно? Неужели так боится последствий? Тогда что знает она, о чём не помнит он? Неужели?.. Мелькнувшая мысль становится последней каплей, и через мозг словно проходит разряд тока. Уилл сдёргивает с себя очки и приваливается головой к краю кровати. – Поставь туда же! Обратно! Затолкай под кровать! – цедит он, тяжело втягивая воздух после каждой фразы. Он слышит, как Эбби садится рядом и методично задвигает все коробки обратно под кровать с большой поспешностью, словно чем дальше она уберёт этот нож, тем быстрее они о нём забудут. – Уилл, что мы теперь будем делать? – торопливо спрашивает она совсем близко, так, что Уилл чувствует дыхание на своей шее, а потом слова так сыплются из неё: – Что же это такое? Откуда он тебя? Ты его нашёл и забрал? Я думала, всё забрали… Что же теперь мы будем делать? Даже поверить не могу, что он всё время был здесь. Я теперь спать не смогу, я не думала, что он может быть где-то рядом… Почему ты мне не сказал? Я и подумать не могла… Что нам делать? Что делать? Что делать? – Я хочу остаться один, – обрывает он её бессвязный поток, зная, что звучит жалко, но держаться больше сил нет. От гула в ушах потряхивает, а сковывающая спазмами боль приходит неожиданно, так, что он не может ни на секунду расслабиться. – Но что же теперь… – Оставь меня, – из последних сил повышает он голос и добавляет уже тише: – Прошу, уйди. Эбби молчит, но Уилл ощущает тепло её коленки. Она не касается его, но от этого он чувствует ещё большее напряжение, как от магнита с одинаковым полюсом. Он ненавидит прикосновения, а Эбби постоянно лезет ко всем с объятиями, легкими похлопываниями по руке и глупыми поглаживаниями. Если она сейчас дотронется до него, он её ударит. Он схватит её затылок, соберёт тёмные – почти чёрные волосы – в кулак и со всей силы опустит о деревянную планку в изножье кровати, а потом наконец-то сможет посидеть в тишине и покое. Вот бы ещё хватило сил задвинуть шторы, тогда бы он мог продержаться до вечера, а ночью ему станет легче. Ночью всегда живётся не так тяжело, как днём, это как маленькая передышка между двумя представлениями. Перед выходом на сцену можно подумать, отдохнуть и перебрать свои костюмы, чтобы выбрать самый неприметный и провести на виду как можно меньше времени. Только бы она ушла, только бы ушла, только бы… Тихо скрипит дверь – ушла. Теперь точно: он больше не слышит её дыхания. Солнечные лучи ушли от кровати и теперь лежат на письменном столе, и Уилл сворачивается на полу, подобрав ноги к груди и уткнув лоб в колени. Он куда-то забросил очки, поэтому не может даже проверить часы на прикроватном столике, но, кажется, уже третий час. До сумерек не так уж и много времени, поэтому он не будет закрывать шторы. Сейчас он соберётся с силами и доползёт до изголовья кровати – там пузырёк со снотворным. Без него он не сможет заснуть, потому что теперь, когда он закрывает глаза, перед глазами стоит лицо Аланы. Она опускает взгляд вниз и смотрит на нож в его руках.