В руке – нож, в сердце – стрела

– Что тебя беспокоит сегодня, Уилл? Он молчит и не знает, что ответить. Очень болит голова, он уже второй день пьёт аспирин чаще, чем ест, но ничего не помогает, в глазах всё ещё пульсирует, и мир немного расплывается, как после бутылки крепкого вина. Саднят колени, на которые он резко упал, когда убирался. Во рту противный привкус, как после попойки. К занятиям ничего не готово. Одежда нестиранная, потому что нет сил не то что дойти до прачечной, а даже просто переодеться: он вторую ночь спит в рубашке и джинсах. Выглядит так, словно все эти два дня он отрывался на какой-то вечеринке, и только сегодня утром наконец-то вспомнил о внешнем мире, вышел из тёмного подвала и впервые за много, много часов увидел солнце. Даже странно, что Ганнибал его пустил и ничем не выдал своего отношения к его внешнему виду. Вот и сейчас он смотрит на него так спокойно и внимательно, что Уиллу становится неуютно, хотя эффект подразумевался обратный. Наконец Уилл вздыхает и обречённо отвечает: – Не знаю, Ганнибал. Мне хочется сказать, что всё, но вы, конечно, скажете, что я преувеличиваю, и предложите нам вместе разобраться, что же стало отправной точкой. Ганнибал неожиданно улыбается, и Уилл с удивлением замирает, даже почти задерживает дыхание: никогда он не видел, что Ганнибал так открыто проявлял свои эмоции. – Мне приятно слышать, что ты так много выносишь из наших бесед, – мягко поясняет он, и улыбка, пропавшая с губ, всё ещё мелькает в его глазах. – Значит, ты уже сам определил, что послужило «отправной точкой»? Уилл действительно определил. Он бы даже назвал это «поворотным моментом», потому что теперь понятия не имеет, как жить дальше. И к нему закралось подозрение, что один с этим он не справится. Всё это время он прятал от других мысли об Алане, но, кажется, наступило время рассказать о них. И он может поделиться ими лишь с Ганнибалом. Но сделать первый шаг всегда страшно, поэтому Уилл не решается начать этот непростой разговор. Ему очень хочется, чтобы Ганнибал сам догадался; чтобы он без слов понял, что его гложет. Он так точно умеет, иногда он подбирает такие точные слова, что Уилл невольно задаётся вопросом, не упомянул ли он ненароком о чём-то важном. Но нет, за собственной речью во время их встреч Уилл всегда следит внимательно, даже порой чересчур. А вот в жизни реплики и его, и остальных имеют обыкновение ускользать, даже если он очень старается сосредоточиться. Но не в случае с Ганнибалом, не слушать его невозможно. – Полагаю, это событие показалось тебе действительно важным, – проницательно замечает Ганнибал, – и ты не решаешься заговорить о нём. Тогда, может быть, ты расскажешь мне что-нибудь ещё? Всё это так походило на дружескую беседу, что Уилл невольно расслабляется. Все эти два дня он провёл в таком напряжении, что держаться и дальше он больше не может, да и рядом с Ганнибалом он наконец-то ощущает покой – и как будто бы боль наконец-то отступает. Не навсегда, но хотя бы на ближайшее время. – О чём же? – Может быть, о твоём эссе. Ты отправил работу преподавателю? – Да, ещё на прошлой неделе, – отвечает Уилл и почему-то уточняет: – Мне поставили высший балл. – С чем я искренне тебя поздравляю, – подбадривает Ганнибал, и от его слов он чувствует прилив сил, будто только и ждал этой похвалы. – Благодарю. Думаю, это получилось случайно, – равнодушно отмечает он, не желая вспоминать, как он почти всю ночь искал нужную ему работу, чтобы лишь обнаружить, что придётся прочитать ещё с десяток книг, чтобы разобраться в выбранной теме. – Мы склонны списывать на удачу вещи, которые заработали тяжким трудом. Неужели ты веришь в счастливый случай и совпадение, Уилл? Он задумывается. Верит ли он в судьбу? Верит ли в мелкие, незначительные детали, случайным образом разбросанные по земле и вдруг складывающиеся в огромное полотно? – Мне сложно ответить на этот вопрос, потому что мои слова можно будет толковать двояко. Ведь речь идёт и о предопределённости, и о неопределённости. – Ход твоих мыслей меня чарует, – произносит Ганнибал, и его тон, с лёгким выдохом в конце фразы, кажется Уиллу по-настоящему восхищённым. – Ты всегда видишь везде подвох, даже там, где другие пройдут мимо. А ведь наши слова – это всегда отражения наших мыслей, и любая сказанная фраза может быть воспринята другими как наша однозначная и окончательная точка зрения. Но, Уилл, спустя столько времени даже я с трудом догадываюсь, во что ты веришь. И это… не может не интриговать. Наступает пауза. Уилл удивлённо смотрит на совершенно спокойного Ганнибала, который только что произнёс целую речь о нём одном, и каждый слог, каждая буква легко проникают к нему внутрь и медленно, аккуратно, словно тончайшая паутинка, оплетают его сердце. Словно только что Ганнибал сдёрнул последний покров, что он невесомо коснулся ручки вечно запертой двери и обнаружил, что сегодня кто-то повернул ключ и оставил её открытой. И, что самое странное, Уиллу впервые хочется пустить его внутрь. Сейчас – или никогда! Уилл чуть поддаётся вперёд и прямо смотрит в глаза Ганнибалу. Тот встречает его взгляд уверенно и надёжно. Уилл не испугается его. Он тихо, почти шёпотом говорит: – Я нашёл нож. Ганнибал ничем не выдаёт своих чувств. Догадывается ли он, о чём идёт речь? Откуда ему знать, что он говорит об Алане – но о чём ещё он может сейчас говорить? Они только что говорили о роке, о судьбе; только так можно объяснить, что прошёл почти ровно год, и именно в это время Уилл снова возвращается к той ночи. Совсем скоро круг замкнётся, и тогда пути назад не будет. Только вперёд. И сейчас, пока не поздно, он должен ещё раз вернуться в тот день и час, чтобы ничто не тянуло его обратно в омут безумных в своём беспорядке воспоминаний, иначе он рискует остаться там навсегда, среди этого хаоса. – И что ты сделал с ним? – спрашивает Ганнибал, и Уилл слышит его голос немного издалека, как будто из-за спины. Но Ганнибал смотрит на него, в глаза, и Уилл не смеет отвести взгляд. Этот вопрос кажется ему единственно правильным. Вчера Эбигейл истерично кричала, путалась в словах и только больше его раздражала своими вопросами. И только Ганнибал, только он знал правильный вопрос. «Что ты сделал с ним?» Не «мы», а «ты». Этот нож принадлежит только – ему. – Я убрал его обратно в коробку, – признаётся Уилл. Ганнибал качает головой, и сердце колет от разочарования. – Нет, Уилл, подумай. Что ты сделал с ним тогда? Слышится тихий голос Аланы – она всегда говорила громко, но вдруг начинает шептать, быстро и сбивчиво: «…И ты должен это понять. Пусть это будет моим последним советом, но ты должен идти вперёд, а не цепляться за прошлое. Ты слышишь меня? Уилл, это очень важно, ты должен обещать мне, что не забудешь. Я не смогла, но ты сможешь. Обещай мне! Ты слышишь? слышишь?» – Я слышу, – отвечает Уилл и сжимает руки, крепко, так, что ломит пальцы. Становится прохладно – тогда неожиданно пошёл снег, хотя был конец марта, и на лице Аланы блестели снежинки, яркие в отблеске отражённого от ножа луны. – Нож… нож в руке. Она сжимала нож. Я помню её пальцы на рукояти – и свои тоже. Его рукоятка… вся скользкая. Наверное, от крови, но тогда я не понимал. Не мог понять, – тихо говорит он, и с каждым словом воспоминания тяжело, через плотную пелену страха и боли, прорываются всё ближе и ближе, затапливают память, и Уилл захлёбывается, но уже не может остановиться. – Она просила меня пообещать, а я не слушал, я даже хотел сбежать, но увидел нож, и тогда мне пришлось подойти к ней, но она тоже не слушала, только повторяла, повторяла, повторяла… Я помню, она сказала: «Я не смогла, но ты сможешь». Она что, смеялась надо мной? Только она и могла, это я не смог. Ей хватило… хватило смелости сделать то, что не решался сделать я. Но голос… Голос у неё странный, я очень хорошо помню. Она никогда так не говорила, всегда такая спокойная – тогда она тоже была спокойная, но напряжённая, как будто боялась. Чего? Чего она боялась? Я не знаю. Не знаю! Уилл вдруг вскакивает и натыкается на кофейный столик, чуть не опрокинув его на пол. Ему надо на воздух, ему надо выйти и что-нибудь сделать, лишь бы не вспоминать. «Уилл, обещай мне!» – Уилл? «Уилл, это очень важно!» – Уилл! Голоса Ганнибала и Аланы звучат набатом, сливаясь в одно и растекаясь патокой, цепляясь за очки, свитер, руки, хватая за рюкзак и край куртки. Уилл бежит по кампусу, не разбирая дороги, только знает, что надо бежать и ни в коем случае не останавливаться, иначе он не сможет спастись от самого себя. Он жаждет узнать правду, но до дрожи боится подтвердить свои собственные опасения. Кто ему поможет? К Ганнибалу возвращаться нельзя, нет; если он снова покачает головой, то Уилл упадёт перед ним, обхватит его колени и с рыданиями умрёт на том же месте. Сначала он должен во всём разобраться и вернуться уже подготовленным, чтобы Ганнибал ещё раз ему улыбнулся и сказал, что он очень рад и очень ценит его старания. Кто знает правду? Он. Алана. Эбби. Эбби тоже знает! Не зря она так испугалась, увидев нож, она знает! До общежития Эбби Уилл пытается идти спокойно, но всё время сбивается на бег, и все удивлённо поворачивают ему вослед головы, почти как в начале первого учебного года; почти как год назад, после той ночи. Дверь в комнату Эбби чуть приоткрыта, и из-за неё доносится чей-то низкий голос. Уилл без стука распахивает её настежь, и две головы синхронно поворачиваются в его сторону. Опять этот интерес, опять на него смотрят, словно он музейный экспонат… – Уилл, что с тобой? – восклицает Эбби. Сидевшая рядом Фредди молчит, только её лёгкая улыбка собирается в гримасу отвращения, но взгляд не отводит. А вот Уилл тут же опускает взгляд и чувствует приливший к щекам румянец. Вот кого он не ожидал здесь видеть, так это Фредди. Эбби что-то ему говорила о ней, кажется, они с ней начали общаться… И она предлагала им поговорить. Неужели и правда судьба всё же свела их, и сейчас, год спустя, они снова соберутся все вместе – только теперь без Аланы. А впрочем, Алана всегда была и останется единственным звеном, которое держит их всех вместе, сплетает их судьбы. – Эбби, я должен поговорить с тобой. Это очень важно. – Что стряслось? Ты был у Ганнибала? – Эбби, это важно, – с нажимом повторяет он. – Что такое? – Эбби! Эбби. Эбби. Эбби, – вновь и вновь повторяет Уилл. Он буквально ощущает кожей присутствие Фредди и с ужасом воображает, что она подумает о нём теперь, но никак не может остановиться. Внутри нарастают страх и отчаяние, которые он более не в силах сдерживать. Фредди решит, что он помешался, и наверняка будет права. Уилл не знает, где правда, а где его выдумка, и если он тотчас не проведёт эту границу, он действительно сойдёт с ума, поэтому он словно через толщу воды протягивает руку к Эбби и хватает её за запястье. Он уже год никого не касался по своей воле, потому что после смерти Аланы он не мог вынести близости чужого тела, но сейчас не время и не место вспоминать о своих причудах, потому что на кону стоит вся его жизнь. Эбби удивляется его смелости и даёт утянуть себя за дверь. Уилл ведёт её по бесконечному коридору, другой рукой утирает вытирает выступивший на лбу пот и пытается понять, куда он идёт. Сзади доносится голос Фредди – а может, ему всего лишь чудится, – но уж она точно не может его остановить. Так они незаметно выходят на улицу, и он отпускает Эбби. – Уилл, что происходит? Что с тобой? – вновь спрашивает она, и на Уилла накатывает тошнота. Ему становится противно и гадко от её глупых вопросов, от пустого взгляда и усталого вида; как будто ей совершенно всё равно, что он чувствует. – А ты как думаешь? – жарко шепчет он, будто их могли подслушать. Мимо проходят другие студенты, не представлявшие никакой опасности, а Фредди не последовала за ними, но Уилл всё равно не может говорить громко, не может себя заставить. – Ты позвала Фредди? Зачем? Она сидит у тебя в комнате как ни в чём не бывало – ты забыла, что случилось год назад?.. – Уилл, я уверена, что вам просто надо поговорить, – перебивает его Эбби. – Она всё поймёт. Она хорошая, просто ей тоже пришлось непросто, ты пойми… – Да я сам не могу понять, а ты хочешь, чтобы я что-то объяснял другим, – с трудом признаётся Уилл, но Эбби даже не обращает внимание на это признание. – Так давай разберёмся вместе! Вместе, Уилл, мы все были её друзьями. Мне иногда кажется, что ты совершенно забываешь об этом, как будто ты один такой избранный и только тебе позволено скорбеть. – Я общался с ней больше вас всех, – не удерживается от замечания Уилл, и Эбби тут же злится. – Это тебе так кажется! Мы с ней тоже встречались почти каждый день, но я не хожу по кампусу вот уже год как в воду опущенная, а пытаюсь наладить свою жизнь. И Фредди тоже очень страдала, ты даже не представляешь! – Я не представляю? – мигом цепляется Уилл за её обвинения. – Да это вы не представляете, как себя чувствую я! – Уилл, ты сам не свой, успокойся, – мгновенно идёт на попятную Эбби. Она всегда так поступала: чуть что – сразу голову в песок, сразу фальшивые извинения и попытки замять конфликт. Но не в этот раз, уж теперь Уилл ей всё выскажет. – Я не хочу успокаиваться, – незаметно для себя повышает голос Уилл, – и я не прошу тебя указывать мне, что делать. Каждый раз, когда я прошу тебя о помощи, ты отворачиваешься и делаешь вид, что всё остаётся как прежде. А как прежде уже ничего не будет! – Уилл, тише, на нас смотрят… И ты обвиняешь меня без всякой на то причины: ты сам никогда ни о чём не вспоминаешь. Я боюсь заговаривать об этом, потому что от любого моего слова на эту тему ты тут же срываешься с места, как испуганная лань, и прячешься, а потом на несколько дней пропадаешь. И как ты предлагаешь нам говорить об этом? – Да, предлагаю, потому что я устал! – Потрясающе! – щетинится Эбби. – Сначала ты строишь из себя нежный цветок, на который даже смотреть пристально нельзя, иначе он завянет. Ладно сначала. В апреле мы с тобой могли просто сидеть в столовой, а ты смотрел на меня с таким видом… Она замолкает, и Уиллу хочется взять её за плечи и встряхнуть. – С каким? – почти рычит он. – С таким, словно думаешь: «О нет, она тоже пила воду!» – плаксиво говорит Эбби, и Уилл отшатывается, как от удара. Но она продолжает: – Я всё понимаю. Я действительно всё понимаю. Иногда я прохожу мимо её корпуса и вспоминаю, и мне так её не хватает. Когда ты снова начал ходить к Ганнибалу, ты просто другим человеком стал. Я хоть дух смогла перевести. Но ты всегда такой… Ты хреновый друг, Уилл. Ты самый отвратительный друг, что у меня только был, который только берёт и берёт, ничего не давая взамен, но ради Аланы я готова… Уилл, ты куда? Он боится, что сейчас упадёт – или схватится обеими руками за её челюсти, дотронется до склизкой кожи внутри, упрётся пальцами и будет тянуть до тех пор, пока не разорвёт её поганый рот на две части, чтобы она больше никогда – никогда! никогда! никогда! – не смогла произнести её имя, – и поэтому он срывается с места. Только если он сейчас побежит и будет бежать, пока не устанет, он сможет спрятаться. Он будет бежать быстрее своих мыслей, и тогда всё будет хорошо. Он будет помнить только об Алане; об их дружбе и всех тех замечательных годах, что они провели вдвоём – только вдвоём, – и из-за того, что он будет бежать, мысли об их последней ночи не смогут его настигнуть. Он так ничего и не спросил, но это теперь не имеет смысла. Он сам должен во всём разобраться. Должен узнать всю правду, сдёрнуть последний покров. Или нет? Или всё-таки сбежать? Получится ли у него? Что ему делать? Бежать – но куда? Прочь или навстречу? Уилл не может остановиться, но ноги сами приводят его к общежитию, и он, замешкавшись на мгновение, всё же поднимается наверх и заходит в свою комнату. Автоматическим, неотделимым от него движением скидывает с плеча сумку и вдруг понимает, что забыл её в кабинете Ганнибала. Ганнибал… Он что-то спросил у него, а Уилл никак не мог ответить. Или мог, просто ответ был неправильным? Он так хочет найти правильный ответ, так хочет, чтобы после его слов Ганнибал кивнул и улыбнулся. Уилл прикрывает глаза и вспоминает эту редкую, а оттого ценную улыбку. Только Ганнибал и может его понять, только ему не всё равно. Эбби – Эбби никогда даже не задумывается о его состоянии; копошится в своём собственном убогом мирке с глупыми чужими мыслями и жалкими задушенными чувствами, сразу же переводит тему, как только он пытается поделиться с ней чем-то важным, о чём он не может перестать думать, отворачивается от любой шероховатости в их отношениях и возвращается только тогда, когда их ссоры уже достаточно выцвели, чтобы снова о них вспоминать. «Смогла перевести дух» – а то раньше он ей жить не давал, она ведь одна такая великомученица, а он так, случайный герой её жития, попавшийся ей на пути для демонстрации очередного чуда. Но в одном она права – только Ганнибал и может ему помочь. Когда он снова начал ходить к Ганнибалу… Только почему «снова»? Неважно, главное – вопрос. «Что ты с ним сделал?» Сделал тогда, не сейчас. Тогда он увидел его в её руке. А через мгновение – в своей. Она отдала нож ему? Или он его отнял? Что же там всё-таки произошло? Бежать, бежать, бежать! За окном кто-то громко взвизгивает, а потом смеётся. Этот звук бьёт по барабанным перепонкам, и Уилл вдруг обнаруживает, что всё это время стоял, привалившись к двери. Наверное, прошло много времени, пока он пытался разобраться в своих воспоминаниях, но он бросает взгляд на часы и с удивлением обнаруживает, что минуло едва ли несколько минут. Вот-вот начнутся занятия, но он не находит силы выйти из этой комнаты, да даже просто поднять руку и открыть дверь. Нет, сегодня он никуда не пойдёт. А ещё сегодня – та самая ночь. Ровно год назад. Какой это был день недели? Были учения. Может, пятница? Наверняка пятница. Они тогда ходили вместе, и он пытался сосредоточиться на книге, а она была непривычно задумчивой. Он ещё отметил, что между ними повисла непривычная тишина, она ничего не говорит и даже мимо ректора прошла, не повторив в сотый, тысячный, миллионный раз, что он похож Джамбу из «Лилы и Стича». Но он не хотел нарушать это молчание первым, как и в любой другой ситуации, а потому ждал, когда она наконец-то скажет хоть что-то, за что он сможет зацепиться и, возможно, узнать, что её так беспокоит. Нет, не так. Всё было не так. Уилл сползает вниз по двери и мотает головой, пытаясь оправдаться перед неизвестным обвинителем. Он так боится признаться даже самому себе. Но здесь никого нет, никто не сможет подслушать его мысли, и он может тихо, совсем тихо подумать, что на самом деле ему было всё равно. Он даже не пытался понять, что так её тревожит, и молчаливой она была не только в тот день, но и во все дни до этого, и он пытался начать сложный и неприятный ему разговор только один раз, и она так посмотрела на него, как будто он приставил ей к горлу острый нож, и тогда он перевёл разговор на другую тему – или просто замолчал, он уже не помнит. Она выглядела испуганной, но Уилл так её и не разговорил. Он не хотел вникать, не желал искать объяснение её внезапной смене настроения, не стремился утешить её в трудную минуту. Он ждал, когда всё вернётся на круги своя; когда они снова вернутся к прежним отношениям, когда он и она будут вести так, как и должны. Привычно. Изменения – вот самая страшная вещь на всём белом свете. Надо вернуться. Просто вернуться, забыть о том, что было раньше, обо всех горестях, обидах и тревогах и просто вернуться. Может, всё это время он ошибался, и ему действительно надо бежать, но только не вперёд, а назад? Броситься навстречу этим воспоминаниям и ворваться в прошлое, чтобы то поглотило его, захлестнуло, как тяжёлые, гулкие волны океана, и вобрало в себя. И тогда Уилл сможет вернуться. Он резко просыпается, ударяясь головой о створку двери, и обнаруживает, что наступил вечер. Из окна льётся жёлтый размазанный свет – Уилл понимает, что идёт снег. Тогда в конце марта тоже неожиданно пошёл снег, и это хороший знак. Он с трудом поднимается – всё тело затекло, а правая нога двигается неохотно и больно колет, и на ум почему-то приходит зернистая картинка неработающего телевизионного канала. Кое-как Уилл всё же выпрямляется в полный рост и смотрит под кровать. Пристально изучает все трещины на полу и цепляется взглядом за крошечное коричневое пятно. «Кровь – моя или её?» – возникает в голове вопрос и вмиг заполняет собой всё пространство, не оставляя ни тьмы, ни света, ни воздуха. Её – или моя – или её – или моя – или наша? Есть только один способ узнать. Быстрыми, резкими движениями, как оказавшийся под завалом человек, он выбрасывает многочисленные коробки из-под кровати: какие-то с шумом отлетают, другие открываются, исторгая из себя блеклое прошлое, другие тяжело переваливаются на другой бок и жалобно звенят, трещат, стонут… Только сейчас он замечает, что нож лежит в коробке из-под фотоаппарата, и он даже на мгновение замирает, пытаясь воскресить в памяти, что с ним стало. Он даже не помнит, чтобы у него когда-нибудь был фотоаппарат. Фотографией он не увлекается, так что хватает и телефона. Когда он купил этот фотоаппарат? Использовал ли его когда-нибудь? Где теперь он и те заспиртованные воспоминания, которые показались ему достаточно важными, чтобы навсегда запечатлеть? Теперь вместо них у него остался один лишь нож. Рукоять на ощупь холодная. Уилл берёт нож в руку, и тот лежит до ужаса удобно, привычно. Снова ему видится тот день и нож в руке – пальцы тонкие и светлые, но через мгновение превращаются в длинные и тёмные, а потом снова обратно. Он должен вернуться. Он должен впервые в жизни довести хоть что-то до конца, чтобы наконец-то вернуться к началу.