Яманака

— Юу, идём обе… — он оборвался на полуслове, когда не увидел брата ни на кровати, ни за письменным столом; прошёл в середину комнаты, воровато оглядываясь по сторонам, на случай, если его вновь решили напугать. Ни одного плохо скрываемого смешка, ни шагов — здесь было тихо. Ичиро отчётливо слышал биение своего сердца или отдельные звуки, доносящиеся с первого этажа. В прошлом году дедушка, в качестве извинений за бег с топором, разрешил брату делать со своей комнатой всё, что ему вздумается — Юу обклеил одну из стен, вдоль которой стояла его кровать, самыми разнообразными плакатами, которые ещё и умудрялся менять с завидной периодичностью. Сейчас, в отсутствие привычных пёстрых картин, стены казались голыми и холодными. Потерянные постеры нашлись быстро — Ичиро наступил на один из порванных кусков. Остальные были хаотично разбросаны по всей комнате, но больше всего их было на кровати и письменном столе. — А Пикачу-то за что? — озвучил он риторический вопрос, когда увидел на что наступил. Рядом лежали куски лиц Всемогущего, Снайпа и Старателя — где-то это были постеры, а где-то рисунки, которые брат выводил с особой скрупулёзностью. Почему никто не слышал его истерику? Не верилось, что Юу устроил такой бардак в полной тишине — он собственноручно расклеивал постеры с рисунками и зорко следил за тем, чтобы никто до них не дотрагивался. — Поторапливайтесь! — деланно возмущалась бабушка, громко стуча половником. — Остывает ведь всё! Я разогревать не буду! Это было нехорошо. Все, даже сам Ичиро, были уверены, что Юу тихо сидит в своей комнате, радуясь возвращённому телефону — очередное извинение дедушки за грубость на озере. Гудки казались бесконечными и, по итогу, прервались дежурной фразой: «Абонент не отвечает». Окно в комнате открыто на самую маленькую щелочку — если брат захотел выбраться из дома незамеченным, то вполне мог закрыть окно с помощью причуды. Чувствуя, как яростно запылали щёки, Ичиро высунул голову на улицу, пытаясь увидеть хоть какую-нибудь зацепку. Проверил ванную комнату, но Юу не было и там. Едва не запутавшись в собственных ногах и не упав с лестницы, он вернулся на кухню и, не скрывая паники, затараторил: — Его там нет. Вы его нигде не видели? Может он вышел на улицу? Казалось, его эмоции разделяла только Хината: сестра заволновалась и с ужасом посмотрела на дедушку, вжав голову в плечи. Бабушка нахмурилась, но не от переживаний, а от раздражения и упёрла руки в боки, угрожающе повернувшись к деду, что совсем некрасиво хлебал суп. — Ты можешь нормально есть, а? Сколько раз просила есть по-человечески? — Вы меня не услышали? — от негодования его голос стал непривычно тонким и звонким — сказывалась ненавистная «ломка», от которой хотелось закрыть рот и больше никогда не разговаривать. — Вы его не видели? — Ой, раскричался-то как, — бабушка отмахнулась, осторожно присаживаясь на своё место. — Захочет есть — придёт. — Он не кот, чтобы приходить и уходить, когда ему вздумается! — Садись и ешь, — сказала старуха, как отрезала и показательно постучала по его стулу. Не выглядя и близко взволнованной отсутствием внука, она больше переживала за манеры деда и упрекала его в хамстве с поразительной настойчивостью. — Вот так, стараешься для вас, готовишь, а вы нос воротите. — Когда вы в последний раз его видели? Ичиро начинало трясти не только от переживаний за невесть куда пропавшего брата — поведение бабушки и дедушки выбило его из колеи. Хотелось кричать, ругаться, бегать взад-вперёд, но никак не спокойно сидеть за столом и есть суп. — Когда он колючки кинул, — раздался тонкий голос сестры. — Ещё слово — будешь ходить голодной до ужина, — осекла её бабушка, выпятив указательный палец, а затем повернулась к нему и посмотрела до того ироничным-издевательским взглядом, что не будь за спиной многих лет нежной любви, заботы и трогательных воспоминаний, Ичиро бы непременно высказал о ней всё, что было на уме. — Ведёшь себя хуже курицы-наседки. Хватит вестись на манипуляции и вспомни, наконец, кто из вас двоих старше. — А если он сбежал? А если с ним что-то случилось? — Что с ним может случиться, а? У нас в деревне тихо и безопасно… Он вспомнил все пьянки деда и его, так называемых, друзей — случаи далеко не единичные и скандальные — заброшку с околачивающимися вокруг неё маргиналами, глубокое озеро, в котором совсем недавно чуть не утонул Юу и даже чёртовая яблоня с ненадёжными, раскидистыми сухими ветками. С той же вероятностью, с какой ему могли навредить незнакомые, чужие люди, брат мог сделать с собой сам по банальной неосторожности — задуматься и оступиться, переоценить свои силы и уйти под воду и… Из горла вырвался сдавленный хрип — то должен был быть глубокий вздох, чтобы успокоить разбушевавшиеся эмоции, но теперь он задыхался, обессиленно открывая и закрывая рот. Семья этого будто не видела, смотря на него так, словно это была обычная подростковая истерика, не замечая, что у него с трудом выходит сделать небольшие, короткие вдохи. — Как рыба на суше, — бабушка покачала головой и снова похлопала по его стулу. — Садись быстрее, не зли меня. Нам ещё в магазин сегодня ехать, некогда засиживаться. — Приятного аппетита, — от сказанных слов Ичиро зашёлся в приступе сухого кашля, но отказался от стакана воды и вышел на улицу, в последний момент схватив с полки запасные ключи — после этого разговора с трудом верилось, что дома их будет кто-то ждать. Оббежал вокруг дома. Отошёл в сторону, рассмотрев со всех сторон крышу. Куда он мог уйти? Зачем сбежал? От резко сменяющихся мыслей закружилась голова, а ноги затряслись так, словно он стоял на борту корабля во время шторма — Ичиро, не жалея сил, ударил себя по щекам, чтобы хоть через боль заставить себя здраво мыслить, но и это помогало слабо. Колючки. Озеро. Заброшка. Магазин. Заброшка. Заброшка. Лес. Озеро. Горы. Храм. Вокзал. — Блядь! Куда, куда ты ушёл?! Озеро и горы в противоположных сторонах. Заброшка была ближе к горам. Храм был по дороге на вокзал, а… — Вокзал в ебенях, сука, — стирая со лба градом льющийся пот, Ичиро смаргивал тёмные круги перед глазами. Ноги повели его в сторону озера — если зависть Юу была такой отчаянной, то он мог уйти тренироваться в одиночку. Без контроля — как со стороны взрослого, так и по отношению к собственной хаотичной причуде. Подходя к знакомой тропинке, ведущей к берегу, он расслышал голоса — их было много, но ни один из них не был похож на голос брата. «…кретин потому что!..правда, что?..это как-то ненормально… говорить об этом» — слышалось от группы подростков, в которых Ичиро далеко не с первого и не со второго раза узнал своих друзей, но они его не волновали — было всё равно чем они занимались, кто как сидел и о чём говорили. Важным было только то, что Юу здесь не было — он развернулся и почти переходя на бег устремился в сторону заброшки, делая коротки передышки только когда боль в боку становилась невыносимой. К полуразрушенному деревянному дому подросток подошёл, не чувствуя ног — была ли причина в том, что он дважды падал на колени, стесав их до крови или в перенапряженном теле, совсем разнежившееся от отсутствия физических нагрузок? Снова голоса — в этот раз они принадлежали мерзким пьянчугам, разлегшимся на земле, как на кроватях; их неразборчивое мычание нельзя было сравнить даже с животным — то было бы оскорбление для любого зверя. Они переговаривались на только им известном языке, состоящем из вскриков, бурчаний и отдельных звуков, и совсем его не замечали. На земле валялись осколки разбитых бутылок, каких-то обёрток, пакетов и тряпок — человеку, не желающему подхватить какую-нибудь заразу или принести на подошве паразитов, приходилось быть осмотрительным, тщательно всматриваясь в землю, перед тем как куда-то наступить. Десяток бомжей — все грязные, пьяные и обкуренные. У неспящих были пустые глаза, лишённые и крохи разума, но удивительно большие руки, крепко сжимающие бутылки саке. Здесь воняло алкоголем и дерьмом. Знал бы, захватил с собой медицинскую маску, а лучше — бейсбольную биту или, на худой конец, старую гитару. Убить бы не убил, но отпугнуть бы смог. В доме не было входной двери — ещё в прошлом году та держалась на последнем издыхании, безвольно трепыхаясь от каждого порыва мало-мальски сильного ветра. Ичиро осторожно ступал на прогнившие доски, подозрительно прогибающиеся с каждым его шагом, оглядываясь на дёргающихся незнакомцев, гадая, последствие ли это алкоголя или какой-то наркоты. Говорят, прожжённые алкоголики и наркоманы не могут использовать причуду, но проверять эти слухи на собственной шкуре он бы не решился, родись он даже с причудой бессмертия или регенерации. Крикнуть или искать в тишине? А если брат испугался и где-нибудь спрятался? — Брху, — сказала женщина неопределённого возраста, стирая стекающие с подбородка слюни. — Маль…ик…какой мал… — Сука, — выругался он, едва раскрывая рта — полунагая, почти чёрная от грязи и… В горле застрял запах гнили — такой чёткий и яркий, что язык вмиг потяжелел от подкатившей тошноты. Ичиро упёр руки в колени, почти смирившись с неизбежностью вывернутого желудка. — Юу… Юу, блядь! Ты здесь?! — Че…брх...орёшь…попут…прхп… Терпя болезненные спазмы, он переступил через ноги незнакомки — называть её так не было никакого желания, но у него не было ни времени философствовать о морали и правах человека; обошёл комнаты на полусогнутых ногах, опасаясь идти вдоль стен и прикасаться к ним даже подушечками пальцев. К счастью или облегчению, но брата в доме не было. На улицу подросток вышел с однозначным желанием сжечь свои вещи и не вылезать из ванны в ближайшую вечность. — Ты что тут делаешь?! Ичиро задрал голову — Юу сидел на ветке ветвистого дерева, размахивая ногами. Не подай он голос и в жизни бы не разглядел его среди густой зелени. Живой и здоровый. Вместе с пониманием этих слов тревожность и страх сменились на отчаянную злость — да как этот малолетний дурак только додумался в одиночку пойти на заброшку?! — Живо слезай! — но тут же осмотрелся, чтобы убедиться, что они не привлекли к себе ненужное внимание. — Для чего тебе вообще телефон?! Юу, я тебя не слышу, говори громче, раз забрался на самую жопу! — Да не могу я слезть! — верещал он, ударив по ветке, на которой и сидел. — Не могу я! Не могу! — Ну как-то же ты залез! Так и слезай! Давай, не бойся! Видишь, рядом с тобой ветка крепкая такая? Да, да, справа которая! На неё вставай, только держись крепко! И не торопись! С каждым его крошечным шагом, Ичиро рефлекторно дёргал руками, пусть и отдалённо понимал, что упади брат с такой высоты, то поймать его и не остаться при этом без рук было почти невозможно. Алкоголики подозрительно зашевелились, некоторые встали на ноги и ходили вокруг облюбованного гаража, заглядывая под каждый камень и разбросанный мусор. «Надо уносить отсюда ноги!» — вопило недоброе предчувствие. — Молодец, почти всё. Теперь можешь прыгать — я поймаю. Высота была смехотворной, но руки болезненно заныли, стоило поймать Юу и осторожно поставить на землю. Едва стоило брату встать на землю, Ичиро не знал, что с ним сделать в первую очередь: ударить, задушить, накричать или обнять. Был бы вариант сделать всё разом — так и поступил, но вместо этого крепко сжал его лицо, заставив смотреть в глаза. — Больше никогда не сбегай, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Как только доду… — У-у, ушлёпки! — вдруг закричал один из пьяных мужиков, что нетвёрдо стоял на ногах; от последовавшего за обращением потока несвязной брани хотелось закрыть глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать эту жалкую сцену. — Валим отсюда. Увернувшись от летевшей в них бутылки, Ичиро сжал руку брата и едва не тащил в сторону дома — тот плёлся за ним, иногда наступая на пятки и извиняясь за это; идти впереди он не хотел и сопротивлялся, когда его пытались насильно выдернуть из-за спины, поэтому приходилось постоянно оглядываться. До дома они шли молча, не останавливаясь ни на секунду. Их никто не ждал. Дверь была закрыта на все замки, а на полке лежала короткая записка от бабушки: «Уехали в магазин. Еда в холодильнике». Ичиро глубоко и медленно задышал — лицо «обожгло» воспоминание, как совсем недавно мама оставила их в палате, сбежав на работу. В беспамятстве он смял тетрадный лист и повёл Юу в его комнату. Бросил записку к порванным плакатам и усадил брата на кровать. — Что с тобой творится? — брат вжал голову в плечи и осторожно растирал покрасневшее запястье. — Сам скажешь, что происходит? Или мне тебя к мозгоправу отвести? — Не пойду я никуда, — пробормотал он на грани слышимости и шумно задышал — то ли в преддверии плача, то ли криков обвинения. Ичиро решил, что его устроит любой из этих вариантов, если это поможет разобраться в дебрях чужих мыслей. Сегодня им повезло — этот бедовый ребёнок нашёлся быстро и абсолютно здоровым, пусть и несколько напуганный, но что будет завтра? А если бы его никто не пошёл искать? А если бы им заинтересовались те алкоголики? А если бы он упал с этого дерева? Кто бы ему помог? Чёртовы белки? Невменяемые бомжи?! — Я убью тебя когда-нибудь, — вырвавшееся обещание ни на каплю не казалось угрожающим, скорее отчаянным и жалким, но Юу всё равно опустил голову, пряча лицо. — Ты хоть думаешь перед тем как что-то делаешь, а? — Я просто гулял! — В гребанном бомжатнике! Ты представляешь, что с тобой могли сделать эти наркоманы?! — Я сбежал от них! — горячо возразил брат, начав размахивать руками. Ичиро чувствовал, как собственное лицо то стремительно краснеет, то бледнеет — Юу воспринял его реакцию по-своему и стал поспешно оправдываться. — Они пристали ко мне, и я побежал! А потом я споткнулся и упал, и я на дерево залез, потому что они меня почти догнали! Потом они ушли, но у меня не получилось слезть! А когда я хотел позвонить тебе, то понял, что потерял свой телефон! — А ты не думал, что тебе не пришлось бы убегать от бомжей, если бы не пошёл на заброшку?! — Я бы не пошёл туда один, если бы ты взял меня туда с собой! — Да мы туда из-за этих бомжей и перестали ходить! — Так я же не знал! Я думал, что ты просто так не хочешь меня туда брать! — А меня спросить ты не думал?! — С коридора послышалось громкое мяукание Пирата — Ичиро воспользовался тем, что Юу повернул голову и ухватился за его щеки, игнорируя удары по рукам. — Я переживал за тебя, идиот! Хоть это ты понимаешь?! — Хватит! Я понял! Мне жаль! В его глазах полыхала обида, злость и, может быть, ещё не отпустивший страх от вылазки к бомжам. Одно было точно — в них отсутствовала даже кроха раскаяния. — Что. С тобой. Происходит? — Ничего! Отстань от меня! — Хочешь сказать, что ты просто так начал издеваться над Хинатой? — Ичиро отпустил его лицо только из мысли, что если не отойдёт от брата на несколько шагов, то неминуемо ударит, а вплетать низкое рукоприкладство в серьёзный разговор было бы непоправимой ошибкой. Он старался сконцентрироваться на дыхании — хватит с него криков, и без них разрывает от накатывающей головной боли. — Ты нахрена ей в волосы колючки запутал? В глубине души Юу разъедала совесть — это получилось понять от сжатых в кулаки ладоней и нахмуренному лбу. И это чувство хотелось распалить, но не из желания почувствовать превосходство над запутавшимся ребёнком — Ичиро не хотел ничего иного, как побудить его рассказать о своей проблеме. — Зачем ты придумал себе, что ненавидишь её? — Ничего я не придумал, — выдавил Юу из себя спустя долгое молчание. Что ни слово — плохо сдерживаемый всхлип. — Ненавижу её. Лучше бы её не было. Слышать эти слова было физически больно — Ичиро заламывал за спиной пальцы, пиная попавшиеся под ноги куски плакатов. — Сам додумаешься, что сказал не так, или мне тебе помочь? — спросил он между размышлениями: вымыть ли брату рот с мылом или ограничиться холодным душем. — Молчишь? Помочь, значит? Тогда ответь: ты её якобы возненавидел из-за того, что у неё лучше получается осваивать причуду? Из-за зависти?! — Нет! — сию секунду возразил Юу, чьё лицо окрасилось в нездоровый пунцовый цвет. — Тогда в чём проблема?! — Да потому что её все обожают! Хината такая, сякая! Всё у неё получается, всем помогает! — кричал он, захлёбываясь в рыданиях, в бессилии бил по кровати и коленям — одной только этой картины хотелось сжать его в успокаивающих объятиях. — И мама берёт её с собой лечить Всемогущего! И все приёмы у неё получаются! И все бегают вокруг неё! Почему мама и меня не взяла с собой?! У меня такая же причуда, а все только и говорят: «Хината, Хината, Хината»! Её все любят, все! И папа её любит больше! И мама!.. Брат всё говорил и говорил, вспоминая все обиды и разочарования — Ичиро же пытался вспомнить хоть один момент за последнее время, когда родители показывали к кому-то из них троих большую благосклонность. Мама сбежала от них, как только подвернулся удобный случай. И даже Хинату она взяла в больницу не от большой любви — о, в её действиях было что угодно, но только не любовь. Папа физически был с ними, но мыслями был далеко — с бабушкой, наверное, и винить его за это было нельзя. С его стороны не было никакого фаворитизма, а лишь эмоциональная опустошённость. Юу просто ребёнок, упорно напоминает себе Ичиро, когда подходит к нему и неловко гладит по растрепанным волосам. Брату можно не понимать, что происходит в их семье, ошибочно воспринимать холодность мамы и усталость папы на свой счёт и думать, что во всех его бедах виновата более усидчивая сестра. — … и бабушка с дедушкой тебя любят! И девчонки тебе нравятся!.. — от забавной оговорки губы растянулись в грустной улыбке. Ох уж эта детская непосредственность. — Я люблю тебя, Юу, — брат резко стих, уставившись на него полными слёз глазами. — И Хината тебя любит, и мама с папой. — Но её больше! — Неправда. — У неё причуда сильнее! — У меня её вообще нет, — безмятежно пожимает он плечами. — И люблю я вас с Хинатой не из-за причуды, дурачьё ты. — Потому что мы родственники? — Нет, — Ичиро не помнит, когда в последний раз общался с кем-то из многочисленной родни — все новости он узнавал от бабушки или мамы, но сам никогда не проявлял инициативы, что кому-то позвонить или написать. — Родственники не всегда любят друг друга. Да, из-за этого они общаются чаще, но не всегда любят. Понимаешь это? — Нет, — был безнадёжный ответ. — За что ты тогда нас любишь? — Если честно, вот тебя я прямо сейчас люблю вопреки, — а затем добавил, поймав на себе растерянный взгляд, — несмотря на то, что заставил меня чуть не сдохнуть от переживаний, обижал Хинату и говоришь всякие глупости. Молчание Юу становилось невыносимым, а от каждого нового всхлипывания хотелось вздёрнуться или убежать; едва Ичиро сел рядом, как брат сам прильнул к его руке и крепко обнял. — Я сам вам завидую, — он сморщился, как от зубной боли, раздосадованный собственной реакцией на признание. — Думаешь, я бы не хотел, чтобы и у меня была такая крутая причуда? — Ты и так крутой, — сказал Юу на грани слышимости, стирая со щёк слёзы. Комплимент не вызвал в нём ни радости, ни гордости — лишь одну тоску. Как бы ни пытался он отгонять от себя предвзятое о нём мнение одноклассников и учителей, но их словесные и молчаливые упрёки висли на плечах тяжёлым грузом, вынуждая всё чаще опускать голову, вжимая её в плечи, и сутулиться, в попытке стать крошечным и незаметным. — Не все такого же мнения, — чувствуя настигавшую его тревогу, он с трудом нацепил на себя мало-мальски правдоподобную маску спокойствия. — Как бы я вам не завидовал, но у меня и мысли не было ненавидеть за это тебя или Хинату. Я просто рад, что она у вас есть и что вы не такие, как мы с папой. Казалось, что ещё совсем недавно папа сидел с ним в одной комнате и пытался убедить, что быть беспричудным — не так уж и плохо, и что жизнь не ограничивается одними суперсилами: «Вокруг нас столько всего прекрасного, сынок. Ты только начни смотреть шире и увидишь, что всё, чем мы сейчас пользуемся, было создано обычными людьми; даже интернет тебе скажет, что причуды отодвинули мир от прогресса» — Не говори так! Ты… ты круче любого героя! Ты меня спас! Когда к нам ворвался злодей, ты меня закрыл собой! — А если бы тебя рядом не было, я бы прямо там разрыдался, — озадаченность, отразившаяся на лице Юу, вызвала в нём нервный смех, — спрятался бы под кровать и никакой Хасимото-сан меня бы не нашёл, вот. — Но я же ничего не сделал! — брат прикоснулся к травмированному веку и снова сжался. — Мне… это было так больно… я думал, что… ну, что у меня дырка будет. Никто не верит, что стекло в глаз попало, но я его там чувствовал! Это было очень больно! — Кто тебе не верит? — Ну, только ты веришь, и… и Хина. Дед сказал, что я всё выдумал, и бабушка тоже так сказала. Они думают, что я плохо вижу из-за приставки, но это неправда! У меня не кожа болит, а сам глаз! Иногда так больно становится, будто мне снова стекло попало! И… мне кошмары снятся, надоели они уже. — Мне дедушка, наоборот, сказал, что это чудо, что причуда восстановила глаз. Никто не говорит, что ты врун, Юу. Все тебе верят, — Ичиро терялся в сомнениях: действительно ли старик обвиняет его в чём-то или всему виной детское разыгравшееся воображение? — А что тебе снится? Объятия стали крепче, когда брат наконец заговорил: — Что мы опять там, но дома и мама с папой, и Хината; к нам ломятся, всё взрывается, горит, но все продолжаю сидеть, будто ничего не происходит. Я… я пытался кричать, что нужно уходить, но… я открывал рот, но не мог ничего сказать. От описываемой картины Ичиро бросило в крупную дрожь — сначала от ужаса, а затем от нарастающей злости. Жестокие, бессердечные, безумные люди! Почему его брат должен страдать из-за их чьих-то неоправданных ожиданий и обид, а этих ничтожеств будут продолжать оправдывать такие же сумасшедшие ублюдки?! Почему они считали справедливым угрожать обычным людям, даже если они и были родственниками профессиональных героев?! И что же они хотели этим доказать? А к чему всё привело?! — Всё закончилось, — вопреки спокойному тону, внутри разрастался ураган. — Не думай больше об этом. Это всего лишь дурацкие сны. — А вдруг на нас опять нападут злодеи? И я опять ничего не смогу сделать, опять буду прятаться! — Злодеи в тюрьме — они больше не придут. — А если они сбегут оттуда?! Я в фильмах видел, что оттуда можно сбежать, если придумать план! — Они тупые, Юу. Тупицам никогда не сбежать из тюрьмы: даже если им откроют камеру, они будут биться лбом о стену, пытаясь проделать в ней дыру, — Ичиро театрально постучал себе по лбу и загримасничал. — А тупых бояться — на улицу не выходить. И что теперь — всю жизнь сидеть в комнате? — Было бы круто, — сказал Юу, медленно веселея. — Я бы в приставку играл сколько захочу, и в школу бы не ходил. — Ага, и быстро бы помер без еды. — Так вы бы ходили в магазин! — Да ща-с, прям, — сказал Ичиро, осторожно поглаживая брата по спине. Этот нехитрый жест удивительно здорово помогал успокоиться, — а без школы ты будешь тупым, как пробка. — И не смогу убежать из тюрьмы, — смеялся Юу с собственной шутки. Вспомнились слова бабушки — обидные и жалящие, словно это были не старческие выдумки, а озвученная суровая правда. — Никуда ты не попадёшь, — сказал он едва слышно. — Глупости не говори. — Бабушка сказала, что я вырасту бандитом, — на его немой вопрос, брат потупил взгляд. — Я слышал, как она тебе говорила, что я буду злодеем, когда вырасту, потому что плохо себя веду. Ичиро остановил поглаживания, всматриваясь в глаза Юу и долго думал, пока не нашёл достойный, на свой скромный взгляд, ответ: — Не ругательства делают из людей злодеев, и не чужие глупые слова. Твои ругательства — признак скудоумия и глупости — «Эй, сам ты дурак! Я первый по успеваемости, вообще-то!», — но уж точно не знак, что ты станешь преступником. Не воспринимай всерьёз эти бредни: бабушка просто насмотрелась своих передач. — Я не хочу быть злодеем, — признался брат, глядя из-под бровей с суровым, взрослым взглядом. — Я героем буду и защищать всех буду! — Тогда перестань обижаться на Хинату из-за всякой ерунды, — сказал Ичиро и медленно встал, размяв затекшие конечности и позвал с собой на кухню — от всех серьёзных разговоров страшно захотелось есть. — Герои стремятся стать сильнее, а ты хочешь, чтобы Хината стала слабее, чтобы на её фоне казаться лучше, но это так не работает. Разогревая им ужин, Ичиро глядел на брата из-за плеча — тот вовсю наглаживал довольно мурчащего Пирата, и изредка морщился, когда на руках оставалось слишком много шерсти. — Ты ведь не хочешь, чтобы она начала тебе поддаваться? — спросил он, отвлекая Юу от игр. — Не хочу, — согласился брат, взяв кота на руки — редкая роскошь, которую они не упустили возможность запечатлеть на фотографии, а затем долго смеялись, когда тремя снимками у них получилось показать «трагедию в трёх актах»: как Пират с ошеломляющим выражением морды смотрит прямо в камеру, затем, как он замахивается на Юу лапой, и как бьёт его по лицу. Брат ничуть не обиделся, хохоча громче него — жалкая царапина зажила менее чем за пять секунд. — Как думаешь, она простит меня? — Вот поговори с ней и узнаешь, но вот мой тебе совет: после того, как извинишься перед ней, похвали её новые платья. Они с бабушкой там, небось, полмагазина скупили — вон как долго не возвращаются. — А если они будут страшными? — Тем более похвали, — вспомнив собственную ошибку годичной давности, Ичиро обречённо хлопнул себя по лбу. — Скажи что-то вроде: «так оно не очень выглядит, а на тебе — прям хорошо». Девчонки не любят, когда их обновки не хвалят. Вечером этого же дня двойняшки помирились: Хината — душа их семьи, не иначе — простила Юу в ту же секунду, как он попросил прощение — комплименты внешнему виду и не пригодились, но брат всё равно расщедрился на несколько добрых слов, когда бабушка заставила её устроить что-то вроде показа мод. Поначалу сестра злилась и дула щёки — так ей не хотелось примерять на себя все новые вещи — но стоило сорваться с губ Юудэя первому комплименту, как она расцвела и с большой охотой показала им платья. Про неудавшийся побег бабушка с дедушкой ничего не сказали — Ичиро остался их легкомыслием крайне недовольным и ещё долго обдумывал её причину, прерывая размышление только на возобновившееся времяпровождением с двойняшками, общением с друзьями и Фумико. Подруга долго и упорно обижалась, расписывала свои возмущения в огромных сообщениях, в которых было всё: давление на совесть, разочарование и долгие обсуждения якобы проблем в их отношениях, но спустя пару дней они пришли к какому-никакому перемирию и почти не вспоминали о случившемся. Бабушка с дедушкой оставались стабильно разными и противоречивыми в своих эмоциях, когда в одну минуту они едва не душат своей любовью, а в другую наказывают отстранённостью. Ненамного в лучшую сторону изменил их поведение «вечер старья», когда они рассматривали найденные в гараже и чердаке значимые для стариков вещи, вроде альбомов, старых сувениров, видеокассет и загадочных рукописных книжек по осваиванию причуды. Последние дед быстро спрятал от их глаз и куда-то унёс, глядя на них очень недобрым взглядом, от которого у Ичиро едва не заледенела кровь — именно так он глядел на них с Юу, когда устроил «забег» с топором. Двойняшки же, как было свойственно детям их возраста, были не на шутку заинтригованы этой тайной — всё чаще Ичиро заставал их за обсуждением «поиска сокровищ» и единожды поймал их на попытке прокрасться ночью на чердак, где, как они думали, были спрятаны таинственные записи. — Вам мало недовольства бабушки с дедушкой? — спросил их тогда Ичиро, едва не за уши провожая обратно в комнаты. — Сами нарываетесь, а потом плачете, когда вас ругают. — Но нам интересно! — горячо возражала Хината, умудряясь шептать громким голосом. — А вдруг там какие-то тайны! Вдруг там какие-то секретики! — Во-во, — поддерживал её Юу. — Мы же просто посмотреть хотим! Мы же не будем тренироваться без деда. Ведь так, Хина? — Конечно, конечно! — кивала она как болванчик. Её Ичиро уложил спать первой — сестра выглядела такой сонной, что он не сомневался — едва та закроет глаза и тут же уснёт. — Но я не хочу спать, — возражал брат, когда они вернулись к нему в комнату и лёг в кровать с таким лицом, словно сделал великое одолжение. — Я хочу узнать, что там! Там же точно есть крутые приёмы! Поэтому дедушка спрятал её от нас! Чтобы мы сами не начали тренироваться! — Ага, и будешь ты как обезьяна с гранатой, — ворчал Ичиро, накрыв брата тонким одеялом и включил ночник. — Опять ты обзываешься! — Правду говорю, — возразил он, потрепав по голове и ненароком сморщился, уловив неприятный запах мази. — Спи, давай. — Не уходи, — Юу схватил его за запястье, приглашая сесть на кровать; чужая нервозность подействовала на Ичиро лучше контрастного душа, и он обратился в слух, боясь предположить тему их разговора. — А вдруг там есть приём, чтобы, ну, передать причуду? — Чего? Ты сегодня на солнце перегрелся, что ли? — Нет! — брат схватился за него двумя руками, приняв его шевеление за попытку встать. — Я слышал, как дедушка с бабушкой об этом говорили! Они передачу свою смотрели и обсуждали это! Дедушка сказал что-то про книжки, но я не услышал: он увидел меня и прогнал сразу же! Ичиро помотал головой, понимая, о какой передаче шла речь: по новостям показали жуткий репортаж, что какой-то врач-психопат пытался украсть причуду у своего пациента, чем едва не довёл несчастного до психиатрической больницы — подробности той операции всплывали в интернете и описывались так красочно, да ещё с поразительным точным подбором картинок, что от прочитанного хотелось вымыть глаза. — Очаровательно, — иронию в его голосе не распознал бы только глухой, и даже Юу, который в силу своего возраста не понимал этот эмоциональный окрас, потупил взгляд, растерявшись от тона. — Маленький ты ещё, чтобы такими вещами интересоваться. А в той программе говорили про очень плохого человека и делал он очень страшные вещи. Растеряв былую уверенность, брат вжал голову в плечи и до боли расстроенным взглядом посмотрел на свои руки. — Её совсем нельзя передать? — Нет, конечно. Причуда — это часть человека. Это всё равно что печень вытащить или, я не знаю, сердце там. Юу покачал головой, с явной неохотой разжал пальцы и лёг. — Тебе-то зачем эта информация? Он молчал долго: открывал рот, будто придумал ответ, но тут же закрывал его. С каждой секундой его щеки наливались пунцовым цветом. — Тебе хотел отдать. Ичиро не мог поверить в услышанное: слова казались настолько нереалистичными, что на мгновение он для себя принял, что это было сном — очаровательный в своей абсурдности и очевидными потаёнными желаниями, от которых сердце сжалось в болезненном спазме. — Зачем? — Чтобы ты не грустил, — ответил он на одном дыхании и сам поморщился, когда сжал пальцы слишком сильно. — Ты же хотел героем стать, неужели передумал? — Нет! Но я смогу стать героем и без причуды, совсем как в том фильме! Помнишь, как он там делал «пиф» и «паф» своим костюмом? Вот и я тоже так смогу, а у тебя была бы причуда! И ты бы больше не грустил, вот! Ичиро рассмеялся, спешно прикрыв рот рукой, чтобы ненароком никого не разбудить; его щёки будто обожгло, а глаза предательски защипали — так сильно его тронула эта детская искренность, лишённая какого-то потаённого смысла. Юу в тихом возмущении открывал и закрывал рот, очевидно, посчитав чужой смех за подтрунивание и уставился на него с выражением вселенской обиды. В порыве чувств Ичиро крепко его обнял и что есть силы укусил себя за внутреннюю сторону щеки, отгоняя от себя так надоевшую ему ранимость, но что ещё он мог сделать? Как можно оставаться стойким и уверенным, когда тебе вот так, прямо в глаза и абсолютно искренне, считай, что в любви признаются? — Самый лучший подарок... — Что? Какой подарок? — Юу замотал головой, пытаясь рассмотреть, что же такого удивительного было за его спиной. — Спасибо тебе, говорю, — сказал Ичиро, разжав объятия, но не удержавшись, погладил брата по его густой шевелюре. — Но это твоя причуда. Только твоя. Не разбрасывайся ей так, даже если когда-нибудь будет можно взять и передать её. — Я не разбрасываюсь! — пылко возразил брат, как оскорблённый незаслуженным обвинением. — Я же тебе хотел её отдать, а не кому-то. — С причудой ты будешь куда более сильным героем, чем без неё, — придуманная «на ходу» отговорка пришлась как нельзя кстати: более удачной темы найти было нельзя. — Я и без причуды проживу, а тебе в профессии она пригодится, чтобы от злодеев всех защищать. — Да, наверное, — едва слышно ответил Юу. — Можно я тебе завтра расскажу свой текст для спектакля? Хину бесполезно просить: ей всегда всё нравится. — Конечно, — в последний раз потрепав чужие волосы, Ичиро встал с кровати и медленным шагом пошёл к выходу из комнаты. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — расслышал он ответ, закрывая дверь.