Яманака

Каникулы подошли к концу — вещи собраны, старая машина дедушки подготовлена к долгому пути до вокзала, а билеты перепроверены трижды. Бабушка громко охает, показательно вытирая платочком слёзы и поглядывает таким трогательным взглядом, будто они навсегда прощаются, а не расстаются до следующих каникул. Дедушка на её фоне более собран, но его грустные глаза были красноречивей любых слов. Старики купили им чемодан — огромный, ядрёного зелёного цвета и почти неподъёмный из-за его неудобной ручки — посчитав, что удобнее сложить все вещи в него, а не пытаться уместить их в три разных рюкзака. Двойняшки по началу отнеслись к подарку скептически, но потом зачем-то решили прицепить на него все наклейки, которые недавно для них купил Ичиро во время прогулки с друзьями. — Красиво получилось? — спросила Хината, приклеив на выделенную ей сторону чемодана наклейку с кроликом и для надёжности пригладила её несколько раз. Приближающемуся отъезду она радовалась больше всех и с самого утра ходила по дому едва не вприпрыжку, умеряя энтузиазм только рядом с бабушкой и дедушкой, и могла часами фантазировать о том, как будет выглядеть её половина комнаты в новой квартире, что и делала, стоило им ненадолго замолчать. — Очень красиво, — он отвлёкся от работы и несколько преувеличенно восхитился трудами сестры. — Ты лучше поторопись, а то кое-кто свою сторону обклеит и твою отожмёт. Юудэй издал странный звук — не то смех, не стон: — Не нужна мне она. У меня вот как круто получилось! — брат с деловитой важностью указал на свою сторону чемодана, почти полностью обклеенную изображениями роботов, про-героев и неуклюжих котов. В получившуюся несуразную картину он вкладывал определённый сюжет, который пытался объяснить остальным и ерепенился, стоило кому-то не разглядеть того же, что видел он. — Ты неправильно клеишь, Хина! Каляка-маляка у тебя получается! Смотри, как надо!.. Ичиро глядел на брата с сестрой со снисходительным спокойствием, пока без особого интереса клеил на бока чемодана изображения с лесными животными. Его не покидала гордость за самого себя, за то, что не стушевался из-за насмешек друзей и купил для двойняшек наклейки, что стоили в местном магазине смехотворно дёшево. Зато радости у них сколько! — Что вы тут расшумелись? — в комнату вошла бабушка. Она посмотрела на них своим самым недовольным взглядом, укоризненно покачав головой. — Голова уже болит от ваших криков. Неужели нельзя вести себя тише? — Прости, ба, — Ичиро поднял ладони вверх в примирительном жесте, мысленно взмолившись, чтобы их не постигла учесть дедушки, которому она с утра устроила взбучку из-за слишком громко включенного телевизора. — Посмотри, что мы сделали! — Хината вскочила на ноги, нетерпеливо указывая на чемодан. — Тебе нравится? Бабушка поджала губы, оскорблённо фыркнула и посмотрев на их работу так, словно ей под нос положили навозного жука: — Только чемодан испортили. Какой ужас!.. Не успели купить, а вы его уже изуродовали. Хината громко ахнула и вжала голову в плечи — скажи бабушка ещё хоть одно резкое или осуждающее слово в её адрес, она бы непременно расплакалась. Ичиро поморщился, как от головной боли. Зачем, ну зачем было это говорить? Почему нельзя сказать что-то нейтральное или вовсе промолчать?! Он взмолился, чтобы брат стерпел, промолчал на это старческое ворчание и не разжёг очередную перепалку, но его ожидания не оправдались, когда Юу побагровел и заверещал, что есть мочи: — Неправда! Мы старались… мы не портили ничего! У нас история получилась! — Бессовестный! Ты как с бабушкой разговариваешь?! — старуха театрально заохала, прикрывая рот ладонью. Невольный свидетель, что зашёл бы в комнату, поверил бы в её напускную плаксивость и непременно постарался воззвать внука к совести. — Я скажу твоей маме!.. Всё ей скажу! Ичиро попытался усадить брата — взял за локоть и потянул вниз, но он ещё больше встрепенулся и начал вырываться: — Ну и говори! Мы просто играли! Мы ничего такого не сделали! — Вот скажу я ей!.. Всё скажу!.. Как выпорет она тебя, да хорошенько, чтоб неповадно было!.. — прохрипела она будто чужим, несвойственным ей голосом, а когда увидела, как затрясся от сказанных слов Юудэй, противно усмехнулась и резко выпрямилась, сбросив с себя вид беззащитной овечки. Бабушка сощурилась — её маленькие синие глаза недобро блеснули, словно предвкушая приближающуюся кару. — Выпорет тебя — даю слово! Я это так не оставлю! С каждым доносившимся до ушей бабушкиным шорканьем по полу у Ичиро дёргался глаз, и он осторожно массировал напряжённое веко, изо всех сил пытаясь не вслушиваться в отвратительный звук. Бабушка уходила всё дальше и спустилась по лестнице, но удары её тапочек по деревянному полу отчего-то не затихал, словно она стоит здесь, совсем рядом. — Не надо обращать на неё внимание, — сказал он первое, как только закрыл к ним в комнату дверь. — Что вы повелись на её провокации? Первый день её знаете, что ли? Хината громко всхлипнула, стирая со щёк первые слёзы — Юудэй неловко похлопал её по спине, не решаясь обнять, пока сам кусал свои губы, в панике рассматривая на полу каждую дощечку. — Почему она так сказала? — надрывно спросила сестра. Слёзы с её глаз полились с новой силой, когда она начала махать в сторону чемодана. — Красиво же… Нам… весело было. — Хватит плакать, соберись уже, — Ичиро настежь открыл окно и шумно задышал, почувствовав на лице порыв ветра. Им нельзя было ругаться: будет кощунством расставаться с родными на плохой ноте, когда уже завтра с утра они будут ехать в поезде. — Бабушка с дедушкой уже старенькие и могут говорить разные глупости, но на них нельзя обижаться, и кричать на них тоже нельзя. Сейчас вы успокоитесь, и мы пойдём просить прощение. — Но она первая начала, — брат сел на пол и взял в руки последнюю неоткрытую упаковку с наклейками. Потряс ею перед глазами, вымещая на ней свою злость, а затем несколько раз пнул чемодан. — Старая дура! Я не буду извиняться! Я не виноват, что она злая и противная! — Не смей о ней так говорить. Не найдя поддержки, Юудэй смолк, иногда поглядывая на него исподлобья. Этот по-детски тяжёлый взгляд Ичиро выдержал с прямой спиной и холодной твёрдостью: он не собирается пасовать перед младшим братом, как не будет поощрять хамство. — Она — пожилой человек и наша бабушка. Ты на каждого, кто скажет тебе плохое слово, будешь бросаться с криками и оскорблениями, а? — Но она первая начала! — А ты будь умнее: промолчи, притворись, что тебя её слова совсем не задели, и она отстанет. Не замечали, что она ещё больше ругается, когда начинаешь ей перечить? — Она будет нас обижать, а я буду молчать?! — Юу задыхался от возмущения и уязвлённой гордости. В эмоции вскинув руку, он ударился о чемодан и заскулил от боли, зато тут же стих, больше поглощённой физической болью, а не чьими-то словами. — Бабушка просто сказала, что ей не понравилась наша работа, — но как бы Ичиро не пытался говорить уверенно, но чувствовал, как начинают гореть собственные скулы: обмануть самого себя не получалось, потому что понимал, что просто передёргивает факты, но иначе донести до двойняшек свои слова он не мог. — Да, грубо сказала, но у неё такой характер — у пожилых людей он портится, знаете ли, и к этому нужно относиться с пониманием. Тем более, она наша бабушка. И вы, и я можем случайно сказать друг другу что-то плохое — настроение у нас плохое, или, не знаю, плохо себя чувствуем — но мы не начинаем бросаться друг на друга с оскорблениями. Брат с сестрой замолчали, крепко задумавшись. По тому, как забегали по комнате их глаза и как они морщили носы, чем в один момент стали похожими друг на друга, как никогда раньше, Ичиро посмел надеяться, что до них дошли его слова. Двойняшки, казалось, поняли ход его мыслей, поскольку на их лицах отразилось сначала смятение, отрицание, а затем принятие — он едва сдержал смех, лицезрев эти умилительные эмоции. — Но она же не просит прощение, когда виновата, — первым заговорил Юу, потирая ушибленную ладонь; кончики его пальцев засветились едва заметным свечением, но брат не казался напряжённым или вмиг уставшим от использования причуды. — Почему я должен извиняться?! — Поживёшь с её годы — поймёшь почему, — ответил он безапелляционно. — Мне… нравится, какой у нас получился чемодан, вот правда. Ну, а ей не понравилось, но я же не буду на неё обижаться из-за такой глупости. Что теперь, из-за каждого плохого слова будем плакаться? А всем не угодить, знаете ли. — А ты маме сказал, что не будешь извиняться перед дяденькой, — от слов сестры Ичиро ещё больше покраснел, мысленно проклиная её выборочную память — значит, запомнить несчастную математику она не может, а как припомнить мимоходом брошенные слова — так это просто! — А ты знаешь, что мне сказал тот врач? — дождавшись, пока Хината покачает головой, он продолжил. — Вот и не говори, чего не знаешь. Да и этот… «дяденька» нам никто, а бабушка — она наша, вам ясно? — Да, — ответили они нестройным хором. Дав им возможность обдумать услышанное, Ичиро предложил им закончить их работу, а уже потом идти с извинениями — двойняшки вернулись к наклейкам без прежнего энтузиазма, но спорить не стали. Так просто принять их извинения, бабушка, само собой, не могла: как и полагается вредному, пожилому человеку, она долго «выделывалась», как говорится в простонародье, но сдалась и даже расщедрилась на онигири, которых сегодня в их меню быть не должно и даже спросила с чем их сделать. Юудэй едва не испортил примирение, поведясь на откровенную провокацию с упоминанием мамы и физического наказания, но Ичиро успел его одёрнуть, просунув свою холодную руку к его спине; Хината чуть снова не расплакалась, как она сказала, якобы от счастья, когда бабушка их всех обняла и смачно поцеловала. Несчастный чемодан они убрали, поставив его недалеко от входной двери и закидали своими рюкзаками, чтобы бабушка лишний раз не акцентировала на нём своё внимание. А поздно вечером составили ей компанию, помогая с ужином и складывали еду себе в дорогу. Дедушка сидел за столом и только деланно ворчал, что рук помощи у них много, а еды он никак не дождётся. —… хоть бери и кошака этого ешь! Пират лежал на соседнем стуле, но из-за своих размеров, он наполовину с него свисал, забавно болтая лапами — Хината, отвлекшись от помощи, пользовалась случаем и трогала его подушечки, хихикая, какие они мягкие и приятные. Кот крепко спал, иногда громко посапывал, поэтому никак не реагировал на поползновения в свою сторону. — А можно мы его себе заберём? — неожиданно спросил Юу, до этого молча наблюдая за сестрой. — Да забирай на здоровье, — бабушка только отмахнулась. — Нужен он мне здесь будто. — Он не поедет с нами, — осадил Ичиро встрепенувшегося брата. — Ему в городе скучно будет: на улицу не выйти, а он привык гулять. Переубеждать пришлось долго и дотошно, но точку в споре поставил сам Пират — только Юу достал из шкафа старую переноску, в которой они отвозили кота в ветеринарную клинику для прививок, как тот взмахнул хвостом и где-то спрятался, не показывая больше носа. Брат, уже наобещав ему лучшую лежанку и бесконечные поглаживания, сильно расстроился. — Ты к родителям подойти, попроси у них купить котёнка, — неожиданно для всех дедушка решил его приободрить. Юудэй, хоть и удивился чужой вовлеченности, но не повеселел: — Да зачем мне другой? Пират в сто раз круче… Ужин прошёл тихо и мирно, будто и не было недавних ссор, а затем они до позднего вечера смотрели старую комедию. Едва настенные часы показали десять вечера, бабушка прогнала их с гостиной и отправила по комнатам — ей было не объяснить, что перед поездкой сон к ним ни за что не придёт и они только зря проворочаются. Ичиро так и не смог сомкнуть глаз. Потеряв надежду проспать и пару часов, он осторожно спустился на первый этаж и вышел на улицу, распластался на скамейке у дома и уставился в небо, наслаждаясь тишиной. Как же он не хотел уезжать! Остаться бы здесь, в деревне, вернуться бы в старую школу и жить у бабушки с дедушкой, но сам же себя осёк, качая головой, будто бы въедливые мысли могли оттуда вылететь — хватит об этом думать, это ни к чему не приведёт, только испортит и без того шаткое настроение и спровоцирует головную боль. До него донёсся едва слышный скрип входной двери — Ичиро только понадеялся, что это были не бабушка с дедушкой. Не приходилось и сомневаться, что старики за самовольный поступок устроят ему взбучку. Но шаги всё приближались, а их возмущений всё не было слышно — верный знак, что сюда шёл кто-то из двойняшек. — А что ты тут делаешь? — спросил Юу в самое ухо — очевидно, хотел напугать своим появлением; сморщился от досады, когда понял, что пугаться никто не собирается. — Сижу, — ответил он, не отводя взгляд от неба, не потому что был заворожен звёздами, а из-за нежелания даже пошевелиться. — А ты чего тут? Опять кошмары? — Нет, просто не могу уснуть. Брат сел рядом, перед этим, разумеется, проворчав как ему тут неудобно и холодно, затем пожаловался на комаров, жужжащих ему прямо в уши. — Ты как в темноте-то дошёл? — Сам, — тяжело вздохнул Юу. — Мама меня убьёт за телефон, да? — Не убьёт. Поругается — да, но бить не будет. Это же мама, не переживай. — Ну, — брат помялся, взяв его за руку. — Бабушка же сказала… Помнишь? Что она меня отлупит. Ичиро не сдержал разочарованного вдоха: воспоминание о недавней ссоре вызвал приступ головной боли. — Не слушай её. Она много что говорит, но не делает, — углядев, что слова его ничуть не успокоили, ободряюще похлопал по спине. — Тебя кто-то хоть раз лупил? Вот никто и не будет. Юу подлез к нему под руку, затем, снова не сумев усидеть на одном месте, положил голову на колени. — А папа? Он точно меня убьёт. — Опять глупости говоришь, — медленно и успокаивающе погладив брата по голове, Ичиро не удержался и щёлкнул его по носу. — Если хочешь, я рядом буду, когда начнёшь каяться. — Хочу! — горячо попросил Юу, схватив за руку. — А то я один боюсь. — Я это уже понял, трусишка. Они молчали, думая о своём. Усыпанное яркими звёздами небо было по-своему завораживающим — Ичиро долго всматривался в каждую яркую точку и, сморённой ночной духотой, уже было подумал, что неминуемо задремлет, как Юу неожиданно заговорил: — А ты знаешь созвездия? — Только их названия, — ответил он полусонно. — Я не понимаю, как их высматривать. — Я тоже, — обречённо ответил брат. — На картинках всё просто, но на небе их так много и полосочек нет, как в книжках. — На то это и картинки, чтоб просто было, — Ичиро воровато посмотрел вниз и едва не потерял дар речи, поражаясь увлечённостью Юу какими-то звёздами, как он пытливо старался что-то разглядеть, поочерёдно закрывая каждый глаз, приподнимал руку, вырисовывая что-то в воздухе, а иногда привычно бурчал себе под нос, раздосадованный очередной неудачей. — Небо как небо. Чего там высматривать? — Просто красиво, — сию секунду ответил брат и завошкался, а сев, уставился на него нервным, обеспокоенным взглядом. — А это плохо, что мне нравится на них смотреть? — А что в этом может быть плохого? Юу осмотрелся, словно боясь быть подслушанным и заговорил ещё тише: — Ну, ребята сказали, что это нравится только девчонкам. — Глупости какие, — Ичиро рассмеялся, потрепав брата по щеке. — Есть даже такая профессия, где люди звёзды изучают — астроном, называется. И работают там не только женщины. Последовавший за словами облегчённый вздох показался ему умилительным: нет, ну как с таким взбалмошным характером Юу мог переживать из-за таких глупостей? — Пошли домой, — шепнул он, вставая со скамьи. — Если бабушка увидит, что мы не в кроватях, точно получим по заднице. — А можно ещё чуть-чуть посидеть? Пожалуйста, пожалуйста! — упрашивал Юу, сложив руки в молитвенном жесте. — Вдруг звезда упадёт, а я желание не загадаю! — Она может вообще не упасть, — сорвав длинную травинку, Ичиро медленно провёл одним её концом по шее брата, заставив его вскочить с громким смехом. — Знаешь, сколько мы в этом поезде ехать будем? Ещё посмотрим на твои звёзды — я тебе документалку включу. — Но в живую они круче, — авторитетно заверил Юу, а когда понял, что никто его ждать не собирается, поспешил за ним, едва не путаясь в своих ногах. — Эй, не бросай меня! Иду я, иду! На вокзал они приехали за час до отправления. Бабушка сжимала их в крепких объятиях и стирала слёзы, что с поразительной для её сурового характера частотой наворачивались ей на глаза; дедушка пытался втолковывать двойняшкам какие-то нюансы по применению причуд, мол, вот вам домашняя работа, чтобы не расслаблялись, но сонные брат с сестрой только периодически кивали головами и точно ничего не запоминали. Ичиро старался достать со дна своё настроение, испортившееся отвратительным скомканным прощанием с Фумико и друзьями — неловкие обещания чаще списываться больше походили на дежурные вежливые фразы, чем на правду, оттого поселившееся в груди беспокойство периодически просыпалось, давя на него изнутри. «Давай, унылая ты рожа. До следующий каникул» — сказал Сузуму с таким лицом, будто его заставили с ним встретиться и попрощаться. «Держись там, в своей школе» — Кагеяма не выглядел ни на толику переживающим или озадаченным. Рассказы об ужасах в школе он воспринимал за пересказ подросткового сериала, и заявлял, что с обидчиками просто не надо молчать, а если кто лезет — дать разок по роже. Спорить с ним и что-то доказывать Ичиро не стал: не хотел лишний раз говорить об одноклассниках и проблемах. «Подкачайся хоть немного, а то дрыщавый какой — так тебя никто уважать не будет» — пожимал плечами Хигути, посоветовав упражнения и не упустил шанса покрасоваться перед впечатлительным Юу, так не вовремя ошивавшемся рядом с ними. Прощание с Фумико вышло болезненнее и быстрее всех: её мать отчего-то принципиально не хотела отпускать её на последнюю прогулку и разрешила поговорить возле дома. Ичиро предложил поговорить с Оикавой-сан, рассчитывая на своё красноречие и хорошее к себе отношение, но подруга отказалась: «У неё сегодня плохое настроение. Лучше не надо». От гудка поезда по всему телу прошла крупная дрожь, а сердце сжалось с такой силой, что перед глазами всплыли тёмные пятна. Неужели… пора? Как каникулы могли так быстро закончиться? — Приезжайте к нам зимой, — упорствовала бабушка, едва не заходя в вагон вместе с ними. — Я уж постараюсь, чтобы мы провели зимние праздники всей семьёй! Всей! — Главное, чтобы были билеты, ба, — с хрипом выдавил из себя Ичиро. От нахлынувшего отчаяния ему захотелось выйти на перрон и никогда не заходить в поезд. — Без вас «всей семьёй» не будет! Я вашей матери скажу, чтобы заранее их купила! Ох, любимые мои!.. — Нанами, успокойся, — утешал её дедушка, по-джентельменски подставив свой локоть, за который она не преминула ухватиться. — Своими слезами нас всех затопишь к чертям собачьим. — Не ругайся при детях! — Да какие они дети, а?! — Напишите, как доедете, — попросила бабушка срывающимся голосом, от которого и у самого чёрствого человека из глаз польются слёзы. — Берегите себя! Ох, берегите, родные! — И вы. Поезд тронулся, быстро набирая скорость, всё дальше увозя их от родной деревни. Смотреть в окно на привычные пейзажи было физически больно: в прошлый раз их виды знаменовали начало каникул и беззаботных дней, а сейчас возвращали в суровую реальность. Казалось, даже погода вторила его чувствам — небо стремительно заволокло тёмными тучами, а ветки деревьев выгибались от порывов ветра. Их соседка по купе — женщина «далеко за сорок», навещавшая в деревне своих пожилых родителей — ругала синоптиков и жаловалась на головные боли, и явно не была рада вынужденному соседству с двумя детьми-младшеклассниками и одним подростком. Он отдал двойняшкам свои наушники, чтобы они могли отвлечься за просмотром мультфильмов — рядом с такой соседкой и говорить лишний раз не хотелось, какие уж тут фильмы смотреть — пока сам коротал время в интернете, просматривая новостные ленты и набирался духом, чтобы прочитать переписку в школьном чате. Почему-то открыть чат не составило труда — всего-то нужно нажать на нужную иконку в телефоне и нажать на несчастный диалог. Жалкая пара движений, за которые и задуматься ни о чём не успеваешь, потому что они доведены до автоматизма. Обсуждение каникул, переживания за экзамены — да боги, до них ещё куча времени! Ещё даже триместр не начался! Зачем их заранее обсуждать?! — сплетни об учителях и негодование на новое расписание — последнее оказалось действительно отвратительным и забористым, когда в один день с трудом будешь помнить своё имя, а в другой едва не плевать в потолок: посмотреть бы в глаза человеку, составившему это расписание! В сообщениях Ичиро не упоминался. Казалось, надо выдохнуть и радоваться, но что-то было не так — ему стало плохо. Это началось с головокружения, оправданное сначала духотой: в вагонах было жарко, а кондиционер был то ли сломан, то ли самым бесполезным. Когда дурнота становилась сильнее с каждой секундой, а окружающие вели себя как ни в чём не бывало, он понял, что дело было только в нём. Затем его бросило в пот, а горло сдавили невидимые тиски и ему показалось, что задыхается, что сейчас рухнет на пол и там же испустит дух — глупая мысль с каждой секундой становилась не итогом плохого чувства юмора, а закономерным финалом. Ичиро не поднял панику только из-за двойняшек: и в самом страшном сне он не хочет стать причиной их кошмаров; успокаивал себя, что его состояние — итог расшатанных нервов и отвратительной погоды, что ему непременно станет лучше, когда он умоется. Борясь с головокружением, хватаясь за стены и ручки, он вышел из купе на дрожащих ногах. Дорога до туалета казалась бесконечной своей витиеватостью и болезненностью — Ичиро всем телом врезался в закрытые двери купе и в беспамятстве кусал внутреннюю сторону щёк. Каждый вдох словно разрезал горло — это не короткая дорога до туалета, а настоящий марафон для истощенного организма. Дверь получилось закрыть раза с третьего, потому что руки были слабыми, точно высохшими, а сознание мутным. Льющаяся вода из крана, выкрученного на самую холодную, казалась парным молоком. Что происходит? Почему всё вокруг кажется таким ненастоящим? Ичиро глотал ледяную воду, едва не захлёбываясь ею; при резком движении поезда бился головой о кран, но ничего не чувствовал. Почему ему не больно? Почему всё вокруг расплывается в тёмных пятнах? Ноги подкосились — он рухнул на пол, забившись в угол, и силой воли заставляя себя не сжиматься в позе эмбриона, остатками ума понимая, что иначе не сможет дышать. Окружающее пространство расплывается, вращается вокруг него бешенным колесом; и если это всё и называется «смертью», то очевидно, почему её все так бояться, потому что она была резкой и ломающей, заставляющей жаться в углу вонючего туалета и умолять Вселенную дать возможность сделать ещё один, даже самый крошечный глоток воздуха. Ичиро не знает сколько прошло времени до тех пор, пока он не вспомнил своё имя и где находится. Потом до него дошло, что он рыдает — лицо горячее, всё равно что раскалённое железо на солнце; слёзы не только на щеках — подбородок, руки и шея — всё мокрое и холодное. Затем пришла боль — ныли корни волос, которые он беспомощно дёргал, кровоточащие пальцы с сорванными заусенцами и ободранная кожа на запястьях и странное пощипывание на шее. Что это было? Воровато оглянувшись по сторонам, Ичиро медленно вытягивал и подтягивал к себе ноги, проверяя их ощущение, и лишь после этого попытался встать. Первая и вторая попытки оказались неудачными — едва он отрывался от пола, как тут же падал обратно. Пришлось действовать иначе: вставать сначала на колени, а затем, ухватившись за раковину, подняться на ноги. Голова продолжала гудеть. Уши заложило, как если бы туда попала вода. Зато у него получалось дышать — медленно, болезненно, но теперь он не боялся умереть. От отражения в зеркале скрутило желудок, а горло сдавило от болезненного спазма. Ичиро подумал, что в следующие минуты его вырвало всем, что он ел последние несколько дней. Стало страшно — так по-детски и жалко, когда хочется сбежать к маме или спрятаться под одеялом. Вновь накатывающую истерику получилось прекратить только болью — он со всей силы надавил ногтями на сочащиеся кровью царапины. «Тебе никто сейчас не поможет. Ты — единственный взрослый. Думай о двойняшках. Приди в себя, чёрт тебя дери!» — только эти мысли помогали ему не впасть в очередной приступ пугающего состояния. — Хей, у вас там всё хорошо? — раздался приглушённый, сочащийся недовольством голос за дверью, а затем ручку несколько раз подёргали. А когда он закрыл дверь? Ичиро не говорит незнакомцу ни слова, но по его поджатым от брезгливости губам было очевидно, что тот ждал извинений или чего-то такого. — Не успели тронуться, а уже обкалываются… Это он-то наркоман? Но у Ичиро нет сил даже возразить — пусть думает, что хочет, а ему нужно дойти до чёртового купе и лечь спать, каким-то чудом забравшись на вторую полку, иначе двойняшки заметят его состояние и поднимут панику. — Ичи-Ичи, давай сыграем в карты? — сходу спросила Хината, но застыла с открытым ртом, когда он зашёл закрыл за собой дверь. — Ой, а что такое? — У тебя всё хорошо? — неприлично громко спросил Юу, чем заинтересовал соседку, читающую журнал. — Помолчите, — выдавливает из себя Ичиро на последнем издыхании и с трудом лезет на верхнюю полку. Язык будто ватный и заплетается как у пьяницы, а в глазах снова темнеет. — Голова болит. Я посплю и лучше будет. Не кричите. — Ох, бедный, — запричитала соседка, свешивая ноги со своей полки. — Тоже давление мучает? Тебе дать что-нибудь? — Не надо… ничего, — блеет он обескровленными губами, отворачиваясь к стенке. Снова начинает кружиться голова — Ичиро опять вдавливает ногти в раны и не знает каким богам взмолиться, лишь бы дожить до конца поездки. — Посплю и лучше будет. Глаза режет как при высокой температуре. Тело знобит, точно в лихорадке и Ичиро накрывается тонким одеялом по подбородок, жалея, что не носит с собой теплых вещей. Как в наказание, сон совершенно не шёл — не помогла ни бессонная ночь, ни возникшая из воздуха истерика. Организм отказывался засыпать с поразительным упорством. И Хинату о помощи не попросишь — сестра скорее сама хлопнется в обморок, чем сможет понять, в чём была проблема и как-то помочь, а если причина его состояния в нервах, то она и вовсе будет бессильна. «Причуда лечит физические раны, а не проблемы с головой» — так когда-то давно сказала мама, объясняя двойняшкам основы их причуды. Всю дорогу он пролежал на своей полке, лишённый сил даже спуститься и поесть. Его максимум было перевернуться на другой бок и переброситься с двойняшками короткими фразами. Стало легче, когда заработал кондиционер — ледяные порывы заставляли дрожать, а кожа от них покрывалась мурашками, но зато Ичиро перестал себя чувствовать, как в аду. К концу пути у него ещё дрожали руки, но ноги стояли крепко и тело не вело в разные стороны; постепенно просыпался аппетит и выйдя из вагона он первым делом съел оставшийся бутерброд. На вокзале их встретили родители — оба выглядели здоровыми и отдохнувшими, а также были заботливыми почти до зубного скрежета, но последнему радоваться не получалось: от их мельтешения болела голова. Стараясь лишний раз не дёргаться и поменьше говорить, он передал чемодан отцу и шёл рядом бледной тенью. — Вы так выросли за лето, — удивлялась мама, периодически обнимая каждого из них. Ичиро покосился на папу — разница в их росте оставалась существенной, пусть за эти два месяца он немного подрос. — Нам точно до начала школы нужно выбраться в магазин. Сынок, ну что ты такое страдальческое лицо строишь? Температуры нет. Бледный немного, но не умираешь ведь. — Если я на падаю в обморок, это не значит, что мне не плохо, — ответил он, с трудом удержавшись от более грубых слов, что вертелись на языке. Ну почему его не могли оставить в покое и дать доехать до дома в тишине? — Не нагнетай, — сказала мать с нажимом, взяв под локоть. — Своим настроением ты только хуже делаешь. Приедем домой, ты поешь, примешь душ, отоспишься и сразу станет лучше. — Дорога очень выматывает, — поддержал её отец, отключив на машине сигнализацию и непринуждённо бросил чемодан в багажник. — Какая духота. Мне самому дурно от неё уже. — А бабушка сказала, что мы к ней на Новый год приедем, — Хината перевела на себя внимание, едва они сели в машину и уже за это Ичиро был ей ужасно благодарен. Юу сквозь сон периодически мычал — вот кому было всё равно на разговоры и погоду. — С чего это? А она у нас не захотела сначала спросить? — папа даже не попытался скрыть в голосе пренебрежение, но поймав на себе красноречивый взгляд матери, прокашлялся. — Кураус, — едва слышно позвала его мама, красноречиво выпучив глаза. Ичиро часто задёргался, сам не понимая отчего — то ли от резкости манеры папиного вождения, то ли от его выражения лица, не предвещающего ничего хорошего. — То есть ты уже знаешь об этом? Отлично, просто отлично. — Не заводись на ровном месте, — мама отвернулась, глядя в окно уставшим взглядом. Если она хотела куда-то сбежать, то Ичиро был как никогда с ней солидарен. — Никто ещё ничего не решил. Папа хотел что-то сказать — это было несложно понять по его суровым глазам и напряжённым рукам, сжимающими руль со всей силы. В машине играла одна и та же музыка — ещё при покупке автомобиля отец закупился несколькими дисками с любимыми группами своей молодости, но иногда казалось, что он совсем не менял диски: в какой день они не садились в его машину, начинала играть одна и та же песня. Выучив последовательность композиций и, что уж, привыкнув к запоминающимся мотивам, Ичиро едва шевелил губами, шепча знакомые стихи. — А что вы делали, пока нас не было? — прервала молчание Хината. — Работали, милая, — в этот раз голос папы был более приветлив, и он улыбнулся им, глядя в зеркало заднего вида. — У взрослых нет таких длинных каникул, как у вас. — Правда? — от искреннего негодования сестры хотелось рассмеяться в голос. — А почему? У нас в школе много каникул: весенние, зимние и летние. — Хорошо рассказываешь. У взрослых не каникулы, а отпуск и длится он всего ничего, каких-то пару недель в году. — А почему? Разве взрослые не хотят отдыхать? — Взрослые люди должны работать, — неожиданно подала голос мама, но её слова сквозили холодом и злой усталостью. — А герои почти не отдыхают, потому что они должны помогать людям. — А почему ты не на работе? — снова спросила сестра спустя недолгое молчание. — Потому что я взяла выходной, — мать начала терять терпение и нервно застучала пальцами по подлокотнику. — Как и ваш папа, зачем-то. — Чтобы встретить детей, — в тон ответил ей отец, неестественно широко растягивая губы. Юудэй замычал, дёрнувшись на плече Ичиро — родители резко притихли. — А мы скоро приедем? Мать громко вздохнула, как смертельно уставшая: — Скоро. — А когда? — Через, — она взглянула на навигатор, и закатила глаза к небу, будто моля о пощаде, — пятьдесят семь минут. — А как у вас дела? — Хината, — мать обернулась, уставившись на них недовольным взглядом, не обещающим ничего хорошего. — Давай ты не будешь отвлекать родителей от дороги? В её дёрганных движениях и сощуренных глазах чётко улавливались бабушкины манеры, причём именно те, что появились у неё уже с возрастом, как неприятное дополнение к меняющемуся характеру. Хината кивнула, как ни в чём не бывало, тут же уставившись в окно, тихо восхищаясь всем, что только видела. — Дорога будет очень долгой, — Ичиро не удержался от иронии, когда мама посмотрела уже на него, будто он был в чём-то виноват. Спустя почти два месяца разлуки они уже начинают спорить и высказывать друг другу недовольства в первые полчаса от встречи — эта жалящая мысль не выходила из головы. Шутку оценил только папа, усмехнувшись себе под нос: — Не то слово, сынок.