Яманака

Ичиро входит в кабинет со звонком и проходит к своему столу под язвительные вопросы одноклассников: «Ай-яй, а что ты опаздываешь? И не стыдно тебе?», продолжавшиеся до появления классного руководителя. Не теряя ни секунды времени, учитель Кимура командует открыть учебники и монотонным голосом зачитывает им первые отрывки нового параграфа — Яманака переворачивает учебник, проверяя сколько страниц им осталось до конца года и со сдержанным удивлением отмечает, что они дошли до середины. И о каком отставании всё время говорит учитель, если они далеко впереди программы? — Площадь параллелограмма равна произведению его основания на высо… — все три глаза учителя закружились бешенным колесом, когда в классе стало шумно. — Накамура-кун, я сказал что-то забавное? — Нет, простите. Вы продолжайте. Ичиро услышал, как он попытался несколько раз повторить слово «параллелограмм», сбивался на середине и снова хохотал, давясь слюнями. «Как забавно. Обоссаться просто» — он отворачивается к окну, лишь бы этого не видеть. — Чувствую себя как в младшей школе, — обречённо вздыхает учитель. — Об экзаменах лучше думайте, а не о своих глупостях. Вам только кажется, что до них ещё много времени, а на самом деле не успеете моргнуть, как время закончится и плакать будете, что ничего не знаете. Отнеситесь к этому серьёзно, уважаемые. Вам уже надо задумываться о будущем, выбрать старшую школу, в конце концов, профессию. Сейчас строгий отбор и на счету у вас будет каждый балл. Каждый. Надеюсь, вы меня услышали. Ичиро ждёт, что Накамуру выгонят из класса или хотя бы заставят его стоять до конца урока — это было меньшее, что мог сделать классный руководитель за проявление невнимательности, и поэтому не верит собственным ушам, когда вместо ожидаемого наказания им продолжают читывать теорию. Действительно, это Яманаку можно вызвать к доске и промучить его там почти половину урока за единичный случай перешёптывания на уроке, а Накамуре можно всё — это другое, понимать надо. — Вопросы какие-нибудь есть? — спрашивает учитель в конце занятия. Под общий удивлённый гул Ямата поднимает руку — Ичиро готов поклясться, что видел, как завертелись глаза классного руководителя. — А вы смотрели спортивный фестиваль? — одноклассники его по-доброму журили, мол, что он своими глупыми вопросами только отвлекает взрослого человека. — Нет, а что? Все этот фестиваль смотрят, а я не могу захотеть обсудить его с учителями? — Девчонка с кроличьими ушами была просто огонь, — Ямагучи громко вздыхал, распластавшись на парте. — Да я уже начитался на кого ты там слюни пускал, так что захлопнись. — Мальчики, вы только на уши и смотрите, — Масами всё продолжала крутить в руках заколку, которую ещё вчера ей строго-настрого запретили носить в школу. Подробностями Ичиро не интересовался, но лично слышал, какой визг подняла Авадзи перед подругами из-за такой ерунды. — Я смотрел за третьегодками, — наконец подал голос классный руководитель. Впервые они могли увидеть его таким зажатым и немного скромным. — Мне… понравилось, да, особенно речь директора в конце фестиваля. — Я тоже её слушала и даже прослезилась, как это было чувственно, — Юзуки раскраснелась ещё на первом слове, точно жалея, что влезла в разговор, и закончила свою мысль уже полушёпотом. В её волосах появились стебли цветов мимозы — поначалу их аромат был едва уловим, но затем на них обратили внимание рядом сидящие одноклассницы, начав выпрашивать у неё «хотя бы одну веточку», и тогда уже их аромат заполонил весь кабинет. Ичиро хватило нескольких вдохов, чтобы спрятать нос за рукавом пиджака — запах был такой сильный, что ощущался в лёгких, оседая в них тяжёлым грузом. Учитель порыва девичьих чувств также не оценил и настежь открыл окно. Ребята стали наперебой делиться своими впечатлениями от фестиваля. Кто-то совсем по-детски начинал перебивать тех, с чьим мнением он был не согласен, громко доказывая свою точку зрения; были и те, кто хвастался, что сам собирается поступать в Академию Юэй — учитель в такие моменты неожиданно отмирал и живо начинал дискуссию о перспективах поступления, рассказывая об опыте своих знакомых. До конца урока осталось меньше трёх минут — каждую секунду Ичиро отбивал пальцем по столешнице и молился в никуда. — Я один, что ли, за первогодками наблюдал? — от слов Араки у него невольно закатились глаза: конечно, только ты во всей стране смотрел именно за ними, ага. — Там у одного пацана просто очумительная огненная причуда, он даже себе руку сжег на втором этапе… Яманака слушает его короткий пересказ в пол уха, параллельно представляя пасущихся на лугу барашков, перепрыгивающих через заборчик, но даже это не помогает унять бушующее в нём недовольство: как можно говорить об этом так сухо, да так бездумно перевирать все факты?! Как надо было смотреть телевизор, чтобы не увидеть, что Тодороки сжёг себе руку не ради бахвальства — это что вообще за причина такая?! — и что перед третьим этапом никто ему раны не залечил, и что третьему месту он был действительно рад, а не «давил лыбу». В общем, их с Араки мнения кардинально отличались друг от друга. Фестиваль прошёл в один день, закончившись ближе к вечеру. Мама в тот день пришла очень рано, будто вышла с работы, не дожидаясь награждения победителей, и была в бодром расположении духа. Двойняшкам даже не пришлось вымаливать её поделиться какие-нибудь подробности — не успели они заварить чай, как она сама начала рассказ. Всемогущий встретился с ней до начала фестиваля и долго благодарил за лечение… Впервые одноклассники были разочарованы прозвеневшему звонку и возмущались, что они остановились на самом интересном месте. Учитель Кимура на это ничего не сказал, но прощаясь, впервые за год желает им хорошего дня. Как только за ним закрылась дверь, ребята стали сплетничать о причинах его хорошего настроения. … и мама недвусмысленно намекнула, что он хочет как-то поблагодарить Хинату за помощь в реабилитации — сестра только радостно визжала, а успокоившись, выпрашивала разрешение сфотографироваться с ним. Брат не успел расстроиться, что оказался обделён такой чести, как она сказала: «Пусть и Юу с Ичи тоже будут там!.. Чтобы мы все сфотографировались! Пожалуйста! Это только для дома!». Папа тогда показательно сморщился. — Ты хорошо подумай. У тебя есть шанс попросить что-то значительное, а не какую-то мелочь. Не трать шанс попусту. Сестра быстро нашлась с ответом, ничуть не поменявшись в лице. — Я просто рада, что смогла ему помочь, а большего мне не надо. От услышанных слов мама была в восторге: заулыбалась, пусть старалась это скрыть за частыми морганиями и поджатыми губами, но глаза её светились редким одобрением. На объятия она не расщедрилась, ограничившись робкими поглаживаниями по плечу Хинаты. Папа их радости не разделил, сокрушённо покачав головой. — Учишь её работать за «спасибо» и радуешься. Мама его слов будто не слышала, продолжив рассказ куда более охотнее прежнего. Когда в истории стала всё чаще фигурировать фамилия Тодороки, отец молча ушёл из кухни. Двойняшки расстроились, но мама продолжала говорить, не обращая ни на что внимание и упорно повторяла, что всё озвученное ею должно остаться строго в пределах семьи. Семья Тодороки, как оказалось, тоже была многодетной: у Старателя было четверо детей, из которых самым старшим был Тойя — парень с сильной причудой, но слабым телом, которого кто только не отговаривал идти в профессиональные герои, предупреждая о возможных последствиях. — В академию он поступил сам, а не по рекомендации, — сказала она тогда едва не шёпотом; глаза её выражали несвойственную ей печальную гордость. — Вот с кого надо брать пример, дети. Мальчик поставил себе цель и идёт к ней, несмотря ни на что, и я надеюсь, Хината, Юудэй, что когда вы пойдёте по моим стопам, то не будете ждать каких-то привилегий, а заслужите всё своим трудом. Ичиро, тебя это тоже касается. Моргнуть не успеешь, как наступит старшая школа, а за ним — институт; выбери достойную профессию. Чем медицинский не вариант?.. Спорить с ней и что-то доказывать он тогда не стал, понимая бесполезность этой идеи. В придуманном мамином мире было только два вида профессии: «достойные», к которым относились врачи, юристы, экономисты и политики, изредка добавляла к ним ещё музыкантов, но исключительно тех, кто играл классическую музыку, и «недостойные» — то есть все остальные. Делиться с ней своими мечтами он бы не стал и на смертном одре; ему казалось, что узнай она о его планах, то начнётся череда нудных разговоров — мама бы назвала их, конечно, «дискуссией» — подсовыванием буклетов институтов, вырезок из журналов и многочасовых историй о всех родственниках. Самым разумным вариантом было отложить разговор. А смысл спорить, если он сам не знает кем себя видит? Может к старшей школе всё и изменится, но сейчас… С началом урока физики прилежный класс превратился в осиный улей — за чужими разговорами Ичиро перестал слышать голос учителя, совершенно не обращавшего внимание на шум, и точно бы уснул, не ударь его что-то в затылок. — Какого?.. — следом в него прилетел ещё один маленький бумажный шарик. — Тебе заняться больше нечем? Ацуши порвал тетрадный лист на несколько кусочков и стал медленно их скатывать, поглядывая в его сторону с дерзкой, нахальной усмешкой. — Так ты смотрел фестиваль, а? — спрашивает Накамура, повернувшись к нему всем корпусом. От одного взгляда на его довольное лицо пальцы сжимаются в кулаки — Ичиро мерещится, что одномоментно в кабинете стало душно. — Т-ц, я тебе столько сообщений отправил, а ты всё проигнорировал. Тебя не учили, что некрасиво игнорировать людей? — Как и тебя, что д-докапываться нельзя. — Да чего ты переживаешь сразу? — он только похлопал рукой по его столу, а Ичиро уже хочет взять топор и отрубить испорченный кусок дерева. На краю столешницы видны чужие отпечатки пальцев. Сущая глупость, но она ощущается также, как если бы ты увидел их на своей еде. — Так сложно ответить? — Отъебись от меня уже. Затылок вновь обжигает короткой, острой болью. Это всего лишь провокация, на неё нельзя вестись. Всего лишь тупая шутка умственно ограниченного человека. Ичиро замечает, как на них смотрят некоторые одноклассники — их взгляды ощущаются надоевшей мухой, что сначала кружится вокруг тебя, раздражая своим мельтешением, то садится и ходит по тебе, передвигая своими мерзкими маленькими лапками; он машинально дёргается, пытаясь согнать фантомное насекомое, что улетает, но упорно возвращается. Накамура не может угомониться и всё продолжает планомерно выводить его из себя, сначала издавая разные звуки, имитируя часы или комара, а затем пытаясь побольней пнуть. — Я могу обидеться, — недобро предупреждает Ямата, выворачиваясь в попытке заглянуть ему в лицо. — Ребята, я вам не мешаю? — учитель делает им замечание спустя вечность. — Яманака-кун, о чём я говорила? Из его рук чуть не выпадает ручка — в мыслях Ичиро кидает её в лицо Ацуши за уже четвёртый прилетевший в голову шарик. Он чувствует, что начинает задыхаться, но уже не от нахлынувшей паники, а от несправедливости. — Без понятия. Вас не слышно. Учитель Миура стремительно розовеет и, в совокупности с огромными щеками, действительно становится похожей на поросёнка. — Простите, это я виноват, — Накамура поднимает руки в примирительном жесте и растягивает губы в подобии улыбки — Ичиро считает её слащавой и мерзкой, и совсем не понимает почему на неё западают все девчонки. — Мне показалось, что он какой-то грустный и поэтому захотел его подбодрить, простите. Во рту появляется запах крови — снова разодрал внутреннюю сторону щеки. — Обязательно это делать на моём уроке? — «А разве вас хоть когда-то слушали?» — Дети, если у вас какие-то проблемы, вы всегда можете обратиться ко мне за помощью…. Сдержать рвущийся наружу вопль не так трудно, как заставить себя держать лицо. Интересно, а учитель действительно верит в то, во что говорит? — … но я рада, что вы беспокоитесь о комфорте друг друга. — Я очень хочу позаботиться о нём, — окружающие воспринимают слова Накамуры как какую-то шутку и звонко смеются, начиная шушукаться друг с другом, соревнуясь в остроумии. — У тебя к нему особенные чувства? — хрипит Масами сквозь слёзы. — Конечно, милая. — Разочарую тебя, Накамура-кун, — это было впервые, когда Ичиро решает что-то ответить ему на уроке, — я не гей. Заботься о Ямагучи, с ним у тебя хотя бы есть шанс. Ему было всё равно на смех одноклассников и реакцию учителя, ведь одно лишь застывшее лицо Яматы определённо стоило произнесённых слов. Как бы тот не пытался держать маску дружелюбия, но в глубине его тёмных карих глаз пылала ярость. Конечно, ведь кто-то посмел задеть хрустальное эго Накамуры, а ведь это было сущей мелочью, потому что младшеклассники и то жёстче задираются. — У тебя какие-то проблемы? Ты гомофоб? Единственное, о чём жалеет Ичиро, так это об отсутствии фотографической памяти: запечатлеть бы вид трясущегося от злости морального урода. — Ни разу. Я просто забочусь о твоих чувствах. — Да лучше быть пидором, чем беспричудным. Не прокатит. Не в этот раз. — Я уже понял, в какой ты очереди стоял. Они так и замерли, глядя друг другу в глаза: если Накамура безмолвно старался его оскорбить, пообещать расправу или чего по хуже, то Яманака в последний раз пытался показать, что такое быть предметом насмешек, сказать, что вот, видишь, ты злишься из-за детской подколки — что может быть хуже, чем услышать в свой адрес надоевшую старую шутку из интернета? — а мне приходится выслушивать оскорбления. До учителя дошло, что прямо перед её носом назреваем драка. — Так, мальчики! У нас физика, а не урок полового воспитания. Нет, Ичиро забирает свои слова обратно: самые отвратительные шутки здесь у учителя Миуры. — Продолжим наш урок! — она отворачивается к доске и поэтому не видит, как Ямата проводит пальцем по своей шее, имитируя перерезанную шею, и как Ямагучи бросает в него кроссовок. Оставшиеся десять минут Ичиро проводит как на иголках: эйфория быстро спала и пришло осознание страшной надвигающейся участи; он бездумным взглядом смотрит на стержень ручки и не может не думать о том, как было бы здорово воткнуть её Ацуши в глотку. После звонка учитель Миура не задерживается в классе. Яманака чувствует себя зверем в зоопарке, на которого обращены все взгляды. Ассоциировать себя с добычей он отчаянно отказывается. — Напомни мне-ка, — начинает Ямата, вставая со своего места и кладёт руку ему на плечо, когда Ичиро даже не успевает встать с места, — на чём у нас закончился разговор? — Как вы с Ямагучи сбежали из туалета, трясясь, что я пойду фиксировать побои. — Вот ты мерзкая крыса, а, — он пинает стол, сдвигая его к окну, — раз сразу думаешь, как будешь стучать. Если бы я захотел тебя прикончить, то использовал бы причуду, и ты бы там же слёг. Ичиро соглашается с ним только мысленно, ведь да, если бы кто-то из них стал использовать причуды, то никогда бы у него вышло ударить кого-то хоть раз. Драться голыми руками против их суперспособностей — изначально провальная идея. — А двое на одного — это пиздец как честно. — Так давай устроим реванш? — предложение Накамуры оседает в ногах; одноклассники же ликуют, будто получили билет на концерт поп-группы. — Только ты и я. Здравый смысл вопит, что это плохая идея, что это выбор без выбора — не ему, растратившему физическую форму драться со спортсменом, но отказ означал бы смириться с низким положением и согласием на продолжение издевательств. — Хорошо, — голос Ичиро твёрд, но мысленно он прощается с жизнью. Среди ребят оказалось только два человека, попытавшихся достучаться до голоса разума остальных. — Вы обкурились? — спрашивает Араки с таким потерянным видом, что невольно начинаешь верить, что он действительно не понимал куда попал. — Да пошутили друг над другом и всего-то. Чё морды сразу бить? — Это нарушение правил! — вторит ему Юзуки, в чьих волосах расцветают цветы мака, но тут же засыхают, опадая на пол десятком лепестков. — Вас исключат! Давайте решим всё миром! Накамура только ведёт плечами и будто ждёт, что Ичиро пойдёт на попятную — смотрит на него с ног до головы и пытается скалиться, обнажая заострившиеся зубы. Взбесившаяся псина, а не человек; всё кичится «не мутационной причудой», якобы показателем эволюции причуды в его семье, да какой в этом толк, если его прогнившая, низшая натура проявляется и в человеческом облике? — На последнем уроке у клуба садоводов, — прорывающееся рычание больше смешит, чем пугает. Ямата это видит и начинает шумно дышать через рот. — Смотри не зассы, ущербный. — От уёбка слышу. — Ты хочешь бросить нас на уроке и лишить такого зрелища? — нараспев спрашивает Масами. Ичиро устал поражаться чужой глупости. Кажется, что нельзя быть такой ограниченной и циничной, но всякий раз одноклассники расширяли границы возможного. Они ведь не в подростковом фильме или сериале, где должна быть какая-то вымышленная иерархия или высосанная из пальца драма; что не этому их учили в детстве, пытаясь привить доброту и взаимоуважение. — Если узнаю, что кто-то скрысятничал и пожаловался учителю — землю заставлю жрать, поняли? Это только между мной и Яманакой. Наверняка вид угрожающей всем малолетки вызвал бы у взрослых людей жгучий стыд или неконтролируемый смех, но Накамура разговаривал с такими же подростками, как он сам, среди большинства которых был авторитетом, а надеяться, что кто-то побежит к учителям было бы лишней тратой моральных сил. Ичиро знает, что в этом классе — да что уж там, во всей школе — не найдётся человека, решившего повторить его судьбу. Бедным Юзуки и новенькому и без того непросто придётся: какое-то время над ними будут потешаться или, в самом худшем случае, устроят недолгий бойкот. С Риотой было также — ему без какого-либо рукоприкладства показали, что будет, если поддержать «не того», вот он и выбрал двуличную середину, якобы, нейтралитет. Нет, сегодня они расставят все точки. Это шанс покончить с этими издевательствами и оскорблениями. До седьмого урока его жизнь будто остановилась: не было никаких переглядываний, перешёптываний, стоило ему начать читать, а на биологии, пока он отвечал у доски, никто его не передразнивал и не кричал неправильные ответы. Казалось, что это тоже такая проверка, но только молчанием. Это затишье его по-настоящему пугало. Во время обеда в горло ничего не лезло: всё ощущалось несъедобным и пересушенным. Ичиро заставил себя съесть несчастное бенто, держа в голове, что слабость могла обернуться потом против него и едва не проклял себя, когда весь шестой урок оно стояло ему поперёк горла. После информатики он поплёлся к назначенному месту. Сохраняя безмятежное выражение лица, Яманака старался не думать о мерещившихся косых взглядах. А вдруг все они знают?.. Могут ли желать ему всего плохого? При выходе из школы стоял его классный руководитель с неизвестным учителем — то ли психологии, то ли английского языка, он точно не знал — и о чём-то оживлённо переговаривались. Проходя мимо них на расстоянии вытянутой руки, Ичиро не мог с ними не поздороваться — иначе бы точно привлёк ненужное внимание своей невоспитанностью. — Да, здравствуй, — Кимура даже не смотрит в его сторону ни одним своим глазом. Надо бы радоваться такой удаче, да только на языке она ощущалась как горькая микстура. — Это он? — шепчет незнакомый учитель. — Он самый. Моя головная боль. Яманака крепче сжимает кулаки, ненавидя свой острый слух. Нет, он должен с этим покончить — надо начать с одноклассников. Ему необходимо что-то изменить, иначе просто не выдержит в этой школе ещё полтора года. Клуб садоводов находился в самом отдалённом месте их школы — ближайшим здесь была площадка для бега, но и та была огорожена от них высоким забором и пышными кустами величину с человеческий рост. Накамура пришёл следом с привычной лёгкой, непринуждённой походкой; он на ходу бросил в сторону сумку и начал разминать руки, хрустнул пальцами, лишь после этого открыл рот. — Ну чё, готов за базар отвечать? — Готов, — ровным тоном ответил Ичиро, прикидывая свои шансы. В прошлый раз он действовал по наитию и, возможно, смог бы победить Накамуру, не будь рядом подпевалы Ацуши, а сейчас?.. — Только скажи, что я тебе такого сделал? Его вопрос встретили гоготом. — Память отшибло, как ты меня пидором при всех назвал? — Я не про сегодня говорю, — в его голосе послышалась нетерпеливость. Вдруг действительно было что-то, что могло привести к этому сумасшествию? Мог ли сам Ичиро ненароком обидеть одноклассников? Ведь нельзя так возненавидеть человека только из-за отсутствия причуды! Должна быть какая-то веская причина! — а про вообще, в целом. — Языком молоть пришёл? — но Накамура неожиданно продолжил и с каждым последующим словом сердце Ичиро больно билось под рёбрами. — Повторю ещё раз, мне не жалко: ты — беспричудный уродец и зазнайка, не умеющая отвечать за базар, мерзкий нытик и трус. Пошёл бы в свою школу отбросов для таких как ты, но нет, припёрся сюда и требуешь особенного к себе отношения, а меня блевать тянет от таких неженок, как ты. Ясно выразился или ещё добавить? — Я понял тебя, — он бросает сумку куда-то в сторону. Вместо ожидаемой злости на него тяжёлым грузом упало отчаяние. — Больной ты ублюдок. Главное — свалить его с ног. Ему жизненно необходимо преимущество. Накамура бросился первым. Ичиро в последнюю секунду отпрыгнул и замахнулся для удара в челюсть, пока в голове набатом било единственное слово: «победить, победить, победить!». Непринуждённость, с которой увернулся противник, вскипятила ему кровь и затуманила разум; он всё старался поспеть за ним и не замечал, как стремительно начинают гореть легкие и каким становится неповоротливым. Когда Ямата остановился, в голове только и были крики, что это его последний шанс — он бросился на него всем телом, сжав кулаки из последних сил. Накамура стремительно замахнулся — Ичиро видел, что ему метили в рёбра с правой стороны, но не успел ни сгруппироваться, ни перехватить кулак; думал, что после удара сможет продолжить драться на адреналине — правша ведь бил левой рукой. Он сам не ожидал, что так взвоет, а мир окрасится в чёрный. Была только невыносимая, мучительная боль, будто лишившая его ног — даже упав, Яманака не знал, что сделать, чтобы её притупить; она будто росла, разрывала ему что-то изнутри. Ему казалось, что задыхается — собственный непрекращающийся вой не давал вздохнуть, а с каждым поворотом головы в рот попадала только земля. Чёрное непроницаемое полотно медленно преображалось в расплывшееся нечто. — Как ощущения? — Накамура наклонился к нему так близко, что едва не ложился. Это был идеальный шанс для нападения, но как бы Ичиро ненавидел этого человека, но не мог заставить себя разогнуться и что-либо предпринять. — Давно мечтал вдарить тебе по печени. Из глаз брызнули слёзы, едва он почувствовал в волосах чужую руку; хотел повернуть голову в немой просьбе оставить его, как пальцы сжали их у корней и потянули в разные стороны, норовя вырвать. — Знаешь, что девки нашли фото твоего папаши? Они чуть водопадом не потекли от его рожи, сравнивали с каким-то актёришкой. Вот ты на него не похож и мне интересно, это ты в мамашу такой стрёмный или ты приёмный? Вместо удара по голени у него вышло подобие шлепка, но даже это стоило ему очередного приступа боли — последовавший за ним скулёж только развеселил Накамуру и он, набрав в руки землю, стал похлопывать ею по его щекам. — Как ты рвёшься защищать мамашу, а. Просто образцовый сыночек. — Сука… ну ты и сука… — хрипел Ичиро на последнем издыхании, ненавидя себя за унизительное положение и слёзы, что смешивались с грязью на щеках. — Разве хорошие сыночки так говорят? Он смог плюнуть ему в лицо и несмотря на последовавший удар по рёбрам, жалел только о том, что не попал в глаза. — А если я тебя обоссу, ты побежишь к директору? Так и скажешь, что тебе нассали в рожу? Едва чувствуя ноги, у него не было и шанса встать. Глаза обожгли жгучие, горячие слёзы. Как бы он не кусал губы и щёки, изо рта вырвался позорный всхлип, за которым последовали следующие. Это всё из-за беспричудности! Все эти унижения и боль были только из-за неё! Не потому что он какой-то моральный урод, подонок или антисоциальный элемент, а из-за чёртовой генетики. — Ну, ну, чего ревёшь? Пожалеть тебя? — от тошнотворных поглаживаний хотелось вздёрнуться. — А нет, на папашу ты похож, вон, рыжину вижу. Погоди… Накамура ушёл к своей сумке, порылся в ней и достал ножницы — от их вида хотелось взвыть раненным зверем и убежать отсюда, уползти и Ичиро действительно попытался, за что получил удар по носу. — Я ж совсем немного, — своё обещание Ямата напевал как какую-то детскую песенку и несколько раз щёлкнул ими ему на ухо. — Да ладно, не ной, не буду их портить. Я же не совсем больной, чтобы стричь девчонке волосы. — Что… тебе?.. Но не смотря на очевидность вопроса, Накамура оставил его без ответа, выпрямился, покрутив корпусом и сделал несколько наклонов. К горлу подкатила желчь, когда мир перед глазами стал кружиться, смазываясь в неразборчивые пятна. — Да хорош заливать, Яманака. Я ж тебе не нож в печень засунул, ну. Ичиро только услышал приближающиеся шаги. — Хватит с тебя сегодня, ладно. Если хочешь получить пожалейку, то можешь остаться здесь валяться, глядишь кто-нибудь тебя да найдёт, но сегодня так-то у клуба садоводов выходной, так что ждать придётся долго. — … на хуй. — С завтрашнего дня за каждый мат буду полоскать тебе рот, а вот чем — пока секрет. Бывай, Яманака-чан. Не чувствуя ни сил, ни чувства собственного достоинства, Ичиро стал медленно шевелить пальцами ног, проверяя их чувствительность. После удара в печень ему с трудом верилось, что сможет хоть раз встать на ноги — даже по прошествии долгого времени они подрагивали и всё норовили согнуться в коленях. Поднимался он целую вечность, и упал, едва дошёл до своей сумки, казавшейся ему неподъёмной; хотел опереться лбом о холодную стену школы, но ударился, не рассчитав силы. Как же хочется домой. Щёлкнуть пальцами и переместиться к себе в комнату. По щекам снова потекли слёзы — Ичиро уже думал, что их у него попросту не осталось, что выплакал их, пока выл от боли. Суки. Какие же они все бляди. Как же он их всех ненавидит. Брюки и пиджак вывалены в земле. Лицо грязное, словно спал всю жизнь в грязи. Когда прозвенел звонок, и большая часть учащихся покинуло школу, он нашёл в себе силы дойти до умывальников, что стояли недалеко от спортивной площадки и сполоснуть лицо и волосы. Чувствуя приближение очередной истерики, Ичиро изо всех сил стал тереть щёки, закрывал рот и нос, доводя себя до головокружения. Пиджак он с себя снял и запихнул в сумку, а из всей дороги до дома запомнил только звук приближающейся электрички, потому что, услышав его, впервые подумал, как было бы прекрасно умереть. Ему снились мамины визги: как она стаскивала с него одеяло, вопя за пропуски в школе и что посмел лечь спать в форме. Затем её образ растворился, превратившись в пыль, но один кошмар сменился другим и в нём, переступив порог квартиры, он увидел много незнакомых женщин — все, как на подбор, фигуристые и откровенно одеты — облепивших отца со всех сторон, пока мама готовила ужин, бурча, что теперь ей придётся содержать и всех его любовниц. Не удивительно, что с такими снами Ичиро проснулся с тяжёлой головой и пустым сердцем. Неизвестно сколько бы он смог пролежать в кровати, уставившись в стену пустым взглядом, если бы к нему в комнату не открылась дверь. — Ты спишь? — спросила Хината, заглядывая ему в лицо. Он не нашёлся с ответом — сестра легла рядом и долго молчала, ожидая хоть какой-то реакции. — У тебя что-то болит? Ты скажи, и я сразу вылечу. Язык казался онемевшим и совершенно неподвижным; от каждого слова в глотку будто втыкали по сотню игл и всё, что у него получалось говорить вылетало оттуда со страшными хрипами, от которых слезились глаза. — Я очень устал, Хина. — Я тоже, но скоро выходные, — между ними снова повисло молчание, которое она поспешила прервать бессвязной болтовнёй. — Нас со школы папа забрал, но он просто довёз нас до дома и опять уехал, потому что ему тётя какая-то позвонила и что-то попросила по работе сделать. А ещё мы в школе сегодня поздравляли Сакураи-куна с Днём рождения, но он, представляешь, так перед Юу и не извинился, хотя я знаю, что Юу этого очень ждал! Чтобы ещё рассказать… Точно! Сегодня такая хорошая погода, да? Было так тепло, что я подумала, что сейчас лето! И листья на деревьях возле нашей школы пожелтели — мы на уроке природоведения ходили на улицу и собирали их, потому что их столько попадало, что ужас! Ичиро чувствовал, как снова проваливается в дрёму и сильнее кутается в одеяло. — Где Юу? Хината сразу замолчала, начав кусать свои губы. — Ну, он очень расстроился, что Сакураи-кун перед ним не извинился и… вот, он у нас в комнате. Я не знаю, как его развеселить, и ты такой грустный, что мне самой хочется с вами плакать, но я не хочу плакать! Я хочу, чтобы мы смеялись и играли! Так ведь лучше, правда? — Не сегодня. — А когда? Завтра? — Не знаю. Хина, я… — просьба застревает поперёк горла. Сколько можно просить её использовать на нём свою причуду? — Очень хочу спать. — Да, конечно, прости меня, — она тушуется, но встаёт с кровати, не упустив возможности поцеловать его в щёку и выходит из комнаты. Тишина не успокаивала, обволакивая безнадёгой, раскачивая в невидимой люльке и напевала под нос тоскливую колыбельную. Вдалеке слышалось тиканье часов и шум телевизора. Спустя время к ним добавился звук жарки и стук лопатки о края сковородки. Ни запах свеже отваренного риса, ни жаренной рыбы, ни супа не пробудили в нём аппетит — от ужина он легко отказался, не слушая ни причитания сестры как она старалась, что готовила точь-в-точь по инструкции бабушки, ни её просьбы просто посидеть рядом с ними. — Может ты будешь чай? Я тебе много конфет положу, если хочешь! — Я не хочу, Хина. Ешьте без меня. Но надолго оставить его одного не могли: брат без разрешения вошёл к нему в комнату и стал тормошить. — По-шли смо-треть те-лек! — Мне больно, Юу. — Там показывают записи фестиваля! Ты не хочешь посмотреть второгодок? — Я устал, Юу. Я хочу отдохнуть. — Так полежишь с нами! Я не буду тебя будить, если ты уснёшь! — брат пытался поднять его сначала своими силами, а затем с помощью причуды — водные ленты опоясали его туловище и конечности, заставив сесть, а затем встать на ноги. Хината пыталась всунуть ему конфеты — Ичиро не спорил, послушно взял их, но не думал даже открывать; их становилось всё больше и многие падали на диван, теряясь между подушками. Чай, который она ему сделала со словами: «Захочешь — выпьешь, а если нет, то пусть стоит», давно остыл — к нему он даже не притронулся. Голова ощущалась чугунной, а глаза будто налились свинцом, но уснуть у него не получалось. У всех есть причуды. Один он — ущербный со стрёмной рожей. Папе хоть со внешностью повезло. — «Вот она — наша восходящая звезда!» — кричал комментатор. — «С такой причудой ему открыты все двери в профессионалы!» А если у тебя нет причуды? Куда идти? Какой толк от суперспособностей, если свободно ими можно пользоваться только профессиональным героям? Тогда почему его ненавидят одноклассники? Рожей не вышел, допустим. Но что он тогда сделал учителям? Никогда им не грубил, старался быть вежливым и не мешал на уроках, даже когда в голове был только ветер и учиться не было ни малейшего желания. — А Юу утром был у врача! Папа его только ко второму уроку привёз, представляешь! — Я у глазника был, вообще-то! И это был секрет, болтушка! — Как всё прошло? — Ичиро поморщился, когда брат сначала навалился на него, а затем, смилостивившись, положил голову ему на колени, а ноги закинул на Хинату. — У меня взяли кровь, поводили палочкой во рту — я боялся, что у врачихи рука дрогнет и она её уронит мне в горло! — Тебе показывали плакат с иероглифами? А там была огромная штука, к которой надо прислоняться? — сыпала вопросами Хината, спихивая с себя его ноги — брат упорно закидывает их обратно. — Нет, такого не было. — А зачем у офтальмолога сдавать кровь? На его риторический вопрос Юу пожал плечами. — Зато папа обещал мне купить телефон! И что он не будет подарком на День рождения, вот! Вы только никому не говорите, а то он сказал, что всё это — большой, большой секрет. Ичиро только кивает, слишком потрясённый новостью. Это что ещё за новые способы проверки зрения? Или Юу чем-то болеет, а им просто не говорят? Виски прострелила боль — от неожиданности он чуть не взвыл, схватившись за голову и был готов взмолиться всем известным богам, чтобы она прошла. Когда домой вернулся папа, Ичиро мысленно назвал его своим спасителем, думая, что сейчас двойняшки кинуться ему в объятия и на какое-то время забудут о старшем брате. Чего он не ожидал — адресованный ему злой, разочарованный взгляд, от которого сердце рухнуло в пятки, а затем подскочило к горлу. — Пойдём-ка к тебе, — было сказано многообещающим тоном. Недоброе настроение отца уловили и двойняшки, вжав головы в плечи. — А вы — готовьтесь ко сну, вы давно должны быть в кроватях. — Но сейчас только восемь, — Юу начал было спорить, но остановился на полуслове, стоило папе окинуть его ледяным взглядом, с каким обычно на них могла смотреть мама. В свою комнату Ичиро шёл как на гильотину и медленно осел на компьютерный стул. От паники, нахлынувшей на него как огромная волна, у него сдавило грудь и затряслись руки; лицо его медленно багровело. — Ничего не хочешь мне сказать? Интонация не предполагала к мирному разговору. Язык будто скручивался в мёртвый узел и норовил запрятаться в глотку. — Что случилось? — Ты ещё спрашиваешь?! Мало того, что ты пропустил работу, никого не предупредив, — Ичиро закрыл лицо руками, осознавая свою ошибку. Он забыл. График вылетел из головы вместе с ударом в печень — такой боли он бы пожелал только Накамуре, — так мне звонит твой классрук и выговаривает, что ты уроки прогуливаешь! — Сегодня? — спрашивает, не думая и прикусывает себе язык — папа страшно выпучил глаза. — Мне… мне плохо стало, вот и всё. — Я тоже так сказал, ведь я тебе доверял и думал, что ты не будет вытворять ерунду, — прошедшее время режет не только уши, но и сердце, забившееся в груди с утроенной силой. — Но мне сказали, что за прошлый триместр у тебя семь пропусков без уважительной причины и один за этот. А я стоял, как дебил какой-то, и не знал, что сказать! У тебя восемь пропусков, ты знаешь, что это значит?! Что ещё парочка прогулов и тебя поставят на учёт! Ты об этом-то думал?! — Я… я… не… мне… — Что ты? — папа схватил его сумку и вытряхнул содержимое на пол, но поднял только телефон, едва не ткнув экраном ему в лицо. — Пять пропущенных звонков с работы. Пять. И один от меня. Бл… Даже нет смысла телефон забирать, ты им всё равно пользоваться не умеешь. — Мне правда сегодня стало плохо. Я не мог пойти на работу. — Взрослый человек, Ичиро, каким ты так стремишься стать, предупредил бы об отсутствии! Ты знаешь, что с тобой было бы, работай ты там официально? Я скажу: увольнение по статье за прогул! Тебя бы с таким послужным списком никуда бы потом не взяли! Или ты ждал, что опять папа позвонит и всё разрулит?! — Нет, я… я правда забыл. Сегодня мне… правда было плохо. — То же самое ты мне говорил в прошлом триместре, когда свинтил с последнего урока, но то было один раз! Один! А сейчас оказывается, что ты постоянно «болеешь». Может тебя к врачу отвести, а? Или по врачам ты тоже не ходишь? Ичиро захотел всё рассказать: о мерзких словах и избиениях, об отношении учителей — и будь что будет. — Пап, просто… это всё одноклассники. Я не… не могу из-за них туда ходить. Вместо поддержки в папиных глазах были разочарование и ледяная бессердечность. — Что «одноклассники»? До сих пор не можешь найти общий язык? Вас тусуют между собой каждый год и хочешь сказать, что ты опять не нашёл ни единого человека по интересам? Классрук сказал, что ты перестал делать домашние задания — в этом тоже класс виноват? Хотелось прокричать: «Да их никогда не проверяют! Я всего-то пару раз не сделал, а историк так вообще всех валит!», но в этом уже не было смысла, потому что папа был готов поверить всем, кроме него. — Цубаки-сан тебя больше не ждёт, — Ичиро прокусил себе щеку, чтобы не взвыть, — никакой подработки, никаких гулянок и игр. Домашнее задание я буду у тебя проверять, как у маленького, круто ведь? А завтра классрук выдаст тебе позорный лист, где каждый учитель будет расписываться о твоем посещении. И этот свой кружок литературы ты будешь посещать. Ты меня услышал?! — Услышал. — Ноутбук я конфискую. Верну в конце триместра, если по всем предметам у тебя будет «отлично». Значит не вернёт, понимает Ичиро. Почти середина триместра — его промежуточные результаты далеки от тех, которые от него хочет папа. — Он мне нужен для учёбы. — Ничего, будешь по старинке в библиотеки ходить, — звук выдернутых из розеток проводов кажется страшной пыткой. — Телефон пока оставляю, но клянусь тебе: если на тебя будет ещё хоть одна жалоба, лишу и его. Значит сегодня — последний день, когда он сможет им пользоваться. Папа не уходит, всё продолжает стоять прямо перед ним. Смотреть ему в лицо было физически больно, поэтому опустил взгляд на его ноги, у которых болтается несчастный провод от зарядки. Взад-вперёд; туда-обратно. Очаровательный вид. — Ты мне бессовестно врал. Я очень, очень в тебе разочарован. Надеюсь, ты поменяешь своё отношение, и мы больше никогда не будем возвращаться к таким мерам. Хотелось закричать, чтобы все проваливали, чтобы убирались куда-угодно и оставили его одного; пусть занимаются своими важными, взрослыми делами, а его оставят в покое. — И взгляд по-проще... Ичиро не хотелось верить своим ушам: не мог их папа разговаривать с ним таким тоном! — ... сам довёл всё до абсурда, а теперь ноешь, как маленький ребёнок. Нет, он этого не слышал. Этого не было. С хлопком двери мир будто бы рухнул из-под ног. Вместо облегчения, в голову пришла мысль, что это ещё мама не в курсе всей ситуации — или в курсе, но тренирует лёгкие перед воплями. Конечно, с его оценками ни о каком «престижном» вузе не может идти и речи, и плевать, что он ещё учится в средней школе и что в институты берут по результатам экзаменов. Ичиро трясущимися руками раскладывает на столе необходимые учебники и тетради, но вместо того, чтобы открыть их, берёт телефон и открывает переписку с Фумико. Ему надо с кем-то поговорить. Он не может молча стерпеть несправедливые, лживые обвинения и сесть за грёбанные уроки. Но даже написав огромное сообщение, у него не хватает сил его отправить, вспомнив все горькие слова: «нежный мальчик», «всё за тебя решат», «пока папа всё разрулит». Первым он открывает учебник геометрии, хрипя проклятья в адрес классного руководителя — угораздило же поставить его урок два дня подряд. Ичиро берёт циркуль, запоздало понимая, что для задачи тот совершенно не нужен. Выдвинув полку, он неосторожно бьёт по ноге острым углом. Да что же такое. Неужели в этой жизни у него не получится сделать хоть что-нибудь нормально? Или чтобы выдвинуть несчастный ящик тоже нужно обладать чёртовой причудой или получить два образования? Ему показалось странным, что от боли он перестаёт чувствовать, как изнутри его что-то жрёт. Это длились короткие секунды, но они показались ему маленьким глотком свежего воздуха. Укол циркулем в подушечку указательного нелепо сравнивается с щекоткой. Нет, это совершенно не то. Оно не помогает отвлечься. Ичиро вдавливает его глубже и ведёт к ладони. Кожа оцарапана совсем немного, даже не идёт кровь — с осознанием этого под кожей начинает клокотать ярость и он снова проводит циркулем по начерченной полоске. Раз, второй, третий — вместо бледной полоки на пальце был яркий порез. Ощущающийся зуд был терпим и вызывал совершенно иррациональное чувство сделать так ещё раз, только на большем участке тела, вдавив иглу ещё глубже. Закатывая рукав, Ичиро запоздало думает, что не сможет объяснить родителям что это такое, но изо рта вырывается истеричный смешок: если заметят, а этого не будет, потому что они проверят сделанные уроки, залезут в рюкзак, в компьютер, но никогда не спросят о том, что действительно было важно. Папа был прав: никто не хочет разбираться в чужих проблемах. Ичиро не сомневается, что это относится и к собственной семье.