Яманака

Дополнительные занятия по литературе казались театром абсурда, где все должны восхищаться каждому прочитанному слову и громко вздыхать над скучными и непоследовательными пересказами учителя Аханэ, когда в одну минуту она могла живо разглагольствовать о книге, а в следующую говорить о своей якобы интересной и захватывающей юности. Собравшиеся ученики охотно её слушали, вступали в дискуссии и задавали интересующие вопросы, чтобы потом сплетничать об услышанном со своими друзьями — она же, наивная дурочка, верила в их искреннюю заинтересованность и чуть не выскакивала из своего костюма, охотно делясь такими вещами, о которых непринято разговаривать даже с родителями. Ичиро бы пожалел её: в конце концов нельзя остаться отстранённым, когда видишь с каким усердием высмеивается искренность человека, но всякий раз он вспоминал разговор в учительской и сочувствие в нём испарялось. «Она ведь такая же, как и остальные» — крутилось в голове на каждый укол совести. Во время кружка им приходилось объединять парты и сидеть на неудобных лавочках, имитируя лекционный кабинет. Учительница считала, что так они будут больше мотивированы для занятий и коммуникации между собой, мол, сидя с человеком плечом к плечу, невольно больше о нём узнаешь и, соответственно, прикипаешь к нему добрыми чувствами. Рядом с Яманакой всегда было свободное место: с ним попросту никто не хотел сидеть, о чём активно шептались с первого дня, поэтому он скидывал на стул свои вещи, специально бросал их друг на друга, как бы ограждая себя от остальных. Ноябрь был щедр на хорошую погоду, радовал всех редкими дождями и преимущественно солнечной погодой. Ичиро сидел возле окна — яркие солнечные лучи попадали на парту, его лицо и шею, но совершенно не грели, как бы долго он не сидел неподвижно, подставляясь под каждый лучик. Скоро и до него дойдёт очередь читать отрывок из романа, а пока он развлекал себя ковырянием новой царапины на мизинце и в мысленно напевал навязчивую мелодию из рекламы, раздумывая над собственным значением слов о приближающимся празднике. Назвать праздником единственный выходной? Но ведь до каникул ещё, казалось, целая вечность, тогда какой это повод для радости? Когда до него дошла очередь читать, Ичиро охотно встал с места, размяв затёкшие ноги и прочитал скороговоркой: — «Чудное было лето: прекрасная пора безмятежного детства, беготни по лугам и ребяческих криков. Ах, вернуться бы в то время, обняв далёких друзей, которых потерял я с годами; погладить собаку, с которой давно распрощался, по мокрому носу, и вернуться домой». Учитель Аханэ оскорблённо поджала губы, покачав головой. Она не единожды пыталась заставить его читать так, как нравилось ей, но со временем перестала донимать из-за такой мелочи — возможно, просто приняла тот факт, что кому-то могут не нравиться любимые ею произведения и человек имеет право не хотеть наслаждаться каждой строчкой романа, каким бы известным тот ни был. — Как-то медленно ты читаешь, конечно. Ребята захихикали. Разумеется, не из-за того, что им понравилось её остроумие, а потому что сказала она это про него. — Какое произведение — такое и чтение, — не удержался он от ответа. — Нет плохих произведений, есть невнимательные, не чувствующие читатели! С таким подходом можно вообще ничего не читать, в самом деле! Кто может сказать почему автор делает такой акцент на воспоминаниях героя? Не кажется вам, что есть какая-то закономерность? Почему он пишет о тех, кого герой, по сути, уже и не помнит? Ой, садись, Яманака-кун, с твоим-то чтением страшно представить, что ты там надумаешь ещё… Ичиро пожал плечами, сев на место. Если раньше это произведение ему просто не нравилось, то после прочитанных строк возненавидел его всей душой. Учитель Аханэ как специально подбирала для занятий литературу, поднимающую темы тоски по прошлому и неизвестного будущего — всего того, о чём он предпочитал не думать, задвинув в самый далёкий угол памяти. Он провёл ногтем по бледно-розовой полоске на указательном пальце, представляя в руках что-то острое; в плечах и бёдрах отозвалась фантомная боль от ещё незаживших порезов. За последний месяц их стало больше. Длинные, уродливые и глубокие — они вызывали отвращение одним своим существованием, зато обладали поразительной силой отвлечения. Ичиро был просто рад, что у него есть средство, помогающее отвлечься от происходящего кошмара, а внешний вид его совсем не волновал. Лишь единожды, впервые исполосовав себе руки, он вспомнил о завтрашнем уроке физкультуры и испугался возможной реакции окружающих. Хината без проблем повелась на выдуманную историю о бродячем коте и неудачной попытке его погладить, и быстро вылечила все царапины. Сестра даже не спросила откуда в их городе были бродячие животные или как какой-то котяра мог так исцарапать руки — в благодарность за доверие и помощь она получила от него новый диск с мультфильмами и была более чем счастлива. — К следующему занятию у вас будет очень сложное и ответственное задание… Ребята ненадолго затихли, позднее кто-то их них попытался надавить на жалость, вздыхая из-за большого количества домашнего задания и приближающихся контрольных, а некоторые уже спрашивали о наказании за невыполненную работу — от последних вопросов учитель едва не разразилась долгой тирадой, но её вовремя отвлекла одна из отличниц, попросив рассказать о задании подробнее. — Я хочу, чтобы вы написали каким видите своё будущее. Всё, что только хотите! О профессии, семье, друзьях, мире — обо всём, что только придёт вам в голову, но важное условие: это должен быть целиком ваш текст, без каких-либо списываний и заимствований. Я буду проверять каждую работу и поверьте, я не поленюсь прочитать все опубликованные на схожую тему работы! — Не доверяете нам, да? — И чем мы заслужили такое отношение? Между прочим, ваши слова нас очень ранили! Ичиро затошнило от этих преувеличенных недовольств и подхалимского тона, а от одного взгляда на разомлевшую учительницу ему стало совсем дурно. Нет, это же просто смешно! Почему вместо анализа литературы они скатываются в примитивные сессии с психологами? Какое ей и всем остальным было дело о чужих мечтах, планах? — А мы это будем вслух читать? — Разумеется. Расскажите, почему именно это будущее вы для себя хотите, и что именно вас в нём привлекает. — А можно это сделать в виде презентации? — спросил Риота, поглядывая на девчонку из параллельного класса — их показательные зажимания, тисканья и оханья часто заставляли щёки Ичиро наливаться яркой краской. Окружающие одобрительно освистывали их публичные проявления эмоций, когда большинство учителей презрительно закатывало глаза и разрождалось долгими нудными лекциями как принято вести себя в обществе. — Только как дополнение, — согласилась учитель Аханэ спустя долгое молчание и странно захихикала, прикрывая рот ладонью. — От вас двоих я жду пародии на свадебные фотографии. — А видео будет? — гоготали ребята, перебрасываясь понимающими взглядами. — Можно и домашнее, да? Главное, чтобы с душой снималось! Я тоже заценю со своей подружкой! — Это которая правая или левая?.. Он представил Фумико, но вместо ожидаемого умиротворения и окрыляющей душу влюблённости ощутил раздражение и досаду — сказывалась её отстраненность в общении и резкость выражений; не поругаться с ней во время звонка было почти невозможно и всякий раз начинали общение с выяснения обид и придуманных на пустом месте обвинений. Общались они всё реже. Была единственная надежда на встречу в городе между концертами и на совместные зимние каникулы — не начнётся ведь их встреча с глупых разбирательств, ведь так? Ичиро лениво перелистывал тетрадь, отмечая на каких страницах остались отвратительные художества одноклассников — в последнее время они повадились брать его вещи и при каждом удобном случае рисовали на чистых страницах мерзкие карикатуры или ограничивались короткими оскорблениями. Там, где это было возможно, он вырывал испорченные листы, а где нельзя, щедро перекрывал чернила толстым слоем корректора. Учителям не нравился ни один из вариантов: они порицали любую неаккуратность, называли его работы свинством, но ему попросту надоело покупать новые тетради и переписывать весь материал. Если кому-то что-то не нравится, решил Ичиро, то пусть одёрнут одноклассников — сам он и пальца не ударит, и больше не станет понапрасну расходовать деньги. Ему было куда их потратить, в конце концов, сегодня они с Юу пойдут к офтальмологу и купят линзы. После занятий он старается не терять ни секунды: бросает в сумку вещи, на ходу подписывая у учителя лист посещаемости, надевает наушники, не включая никакой музыки, как бы при этом не хотелось выкрутить звук на максимум, и мчится к выходу, подгоняемый криками в спину. Воображая себя ребёнком, закрывшим пальцами уши и вопящим во всё горло: «Я вас не слышу, ла-ла-ла», у него получается добраться до выхода без ненужных приключений, например, перепрыгнув подножку у лестницы или увернувшись от попытки забрать его вещи. Поначалу Ичиро находил успокоение в мыслях о жестокой расправе и первое время чувствовал себя тем, кем был каких-то жалких пару лет назад: уверенным, весёлым и целеустремлённым подростком, не знавшим унижений и чьи самым большим разочарованием был алкоголизм дедушки. Неясно, что именно пошло не так, но ранее успокаивающие его фантазии враз превратились во вгрызающийся в душу стыд, вернувший ему все злые мысли в троекратном размере. Посмел пожелать кому-то упасть с лестницы? Вечером ты станешь свидетелем очередной родительской ссоры. Позлорадствовал из-за плохой оценки одноклассника? Следующий тест ты напишешь на самый низкий балл и простоишь весь урок у доски. Вся ненависть превратилась в засасывающее болото уныния и самоненависти, в которое зачем-то запрыгиваешь с предварительного разбега. Как так вышло, что по утрам первой осознанной мыслью было разочарование, сменявшееся безнадёгой и беспомощностью? Весь смысл его существования сводился в томительном ожидании каникул, пусть краем сознания и понимал, что неделя — жалкая секунда перед новым триместром. Не «новым», а «последний в этом году» — поправлял он себя, сжимая от нетерпения кулаки. Выйдя с вагона электрички и пройдя турникеты, Ичиро оцепенел, заметив у кофейни переговаривающихся друг с другом брата с сестрой. — Ичи! Ичи! — начали они махать, когда заметили его среди толпы прохожих. Чувствуя, как с каждым их вскриком глаза распахивались всё шире, он дошёл до них в несколько шагов и с трудом сдержался, чтобы не дать каждому по подзатыльнику. Все возмущения застряли поперёк горла — какое-то время у него только и получалось, что открывать-закрывать рот. Сестра пыталась расшифровать его слова — Юудэй строил ответные рожицы, восприняв это за какую-то игру. — Что вы здесь делаете? — спросил он, выделяя каждое слово. — Не говорите, что вы тут одни! — Нет, не одни, — Юу плохо скрывает самодовольство и едва не подпрыгивает на одном месте, готовясь уклоняться от ударов. — Тут ты, ещё есть тёти и дяди. Представляешь, тут дядя с поросёнком гулял! Мы сначала подумали, что это собака, но когда они подошли ближе, то увидели его пятачок! Нам его даже разрешили погладить, а я даже потрогал его нос! — Я тоже его трогала! Он такой мягкий и мокрый! Дяденька сказал, что поросёнок ещё маленький, что он вырастит большим-большим! — Единственные поросята здесь вы! Вы как додумались сюда приехать?! На какие деньги?! Совсем одни!.. — Ичи, не переживай, — Хината сменила поглаживания его руки крепкими объятиями, и едва не повисла на нём, — мы пешком дошли. Мы не садились в автобус. — Да, пешком, но это потому, что я запомнил дорогу! — А я думала, что потому что у нас не было денег, — сестра хитро поглядывала из-за плеча на зардевшегося Юу. — Я бы и так пешком дошёл! Я, вот, не путаю право и лево! — Эй! Я, вообще-то, тоже! — Ты чуть не пошла в другую сторону! — Потому что я хотела почитать вывеску! Там мелко было написано! — Нет, просто я!.. С каждым последующим словом брата, источающие гордость и бахвальство, у Ичиро перед глазами пронеслось по меньшей мере пять страшных вариантов событий — каждый хуже предыдущего — и шумно задышал. К ним шли два мужчины к форме сотрудников железнодорожной станции — Яманака сначала не придал этому какого-то значения, но увидев, как они пронзительно на них смотрят и целенаправленно идут к ним быстрым шагом, недолго думая, схватил двойняшек за руки и рванул к выходу. — Бегом, бегом! Маневрируя между людьми, он игнорировал раздающиеся позади них крики и едва не перепрыгивал через ступеньки — сделай он это, Хината с Юу точно бы упали и явно не отделались парочкой ушибов. От одного настойчивого мужика, быстро смекнувшего что к чему, пришлось отбиваться — тот разжал руку, не ожидав яростного сопротивления. — Почему мы бежим?! — пытался спросить брат, запинаясь от неконтролируемого смеха; горе-помощнику он показал средний палец и, используя причуду, оттолкнулся от пола и оказался перед лестницей в считанные секунды. Его довольный визг был слышен издалека — прохожие, что до этого были больше увлечены своим телефоном, отвлеклись от гаджетов и испуганно подпрыгивали, стоило им пронестись рядом. — Не останавливайся! — Ичиро подхватил сестру на руки, когда она притормозила, боясь обгонять идущую перед ними бабушку. Затерявшись между бесконечными рядами рынка, они остановились на углу местной забегаловки, переводя дыхание. Прохожие сначала неодобрительно на них поглядывали, но не предпринимали попыток завязать разговор, обходясь немыми упрёками и ворчанием между собой о невоспитанности подрастающего поколения. Юу хохотал громче всех — вертелся вокруг себя, сгибаясь пополам и стирая скатывающиеся с глаз слёзы. — А почему ты смеёшься? — Хината в замешательстве крутилась по сторонам. Пребывая неведении о произошедшем, она, впрочем, казалась самой спокойной и собранной из них троих. — Ты видела это?! Видела же?! — от охватившего восторга, брат едва не прыгал на них, тряс за плечи и повторял одну и ту же мысль. — У меня получилось! С первого раза вышло! Ичиро его радости совсем не разделял, напротив, сдерживал растущую в себе истерику. Это что же, он, значит, с трудом уберёг их от проблем, а этого несносного ребёнка волнует только удавшийся приём?! Где же раскаяние? Где осознание своей ошибки? — Перестань ржать, — к его разочарованию, брат не присмирел, и всё продолжал задирать нос. — Из-за вас нас могли забрать в полицию! Вы!.. Да как только ума хватило?! Что за безответственность?! — Фу, говоришь прямо как мама, — Юудэй уворачивался от подзатыльников и корчил сестре рожицы, не давая ей и возможности сделать виноватое выражение лица. От сравнения с матерью настроение рухнуло ещё ниже. И правда: повторил за ней слово в слово, как специально. — А вы не думали, что у нас могли быть большие проблемы?! Нас могли на учёт поставить или ещё чего хуже! Ладно Юу, но ты, Хина! Почему не переубедила его? Ты же знаешь, что в вашем возрасте в такие места надо ходить только в сопровождении взрослых! Вам же в школе это объясняют! Она надула губы, скрестив на груди руки. Молчала долго, пока Ичиро не напомнил, что всё ещё ждёт ответ на свой вопрос. — Нам было скучно. — И поэтому решили загреметь в полицию?! — Прости, — сказала она плаксивым голосом. От её порозовевшего лица и мокрых глаз стало как никогда совестно: мог ведь спокойно объяснить, почему они поступили неправильно и уже потом начать ругать! — Нам мама позвонила, попросила, чтобы мы принесли ей бенто. Она его дома забыла, вот. И мы подумали, что будет быстрее, если мы встретим тебя и сразу пойдём к ней, чтобы ещё за линзами успеть. Слова сестры воспринимались как фоновый шум — до того тихим был её голос или это из-за усталости у него атрофировалась способность понимать человеческую речь? — Больше никогда так не делайте, хорошо? Двойняшки ответили нестройным хором: если Хината чуть не плакала, прося прощение, то Юу всё продолжал источать самодовольство. Всю дорогу до больницы они пытались расспрашивать его о школе — Ичиро отвечал односложно, и с трудом перевёл тему. Перед входом в больницу они поклялись друг другу, что никогда не расскажут родителям о произошедшем. Само существование общей тайны подняло настроение брата и сестры до небес: они, вообразив себя великими шпионами или интриганами, безостановочно хитро подмигивали друг другу и заговорчески ухмылялись. Ичиро в их играх предпочитал не участвовать и безмолвно наблюдал за их переглядываниями. — Но всё равно это было круто, — сказал Юудэй, когда Хината убежала от них к маме — та шла к ним неторопливым шагом с другого конца коридора, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. — Даже не думай это повторять. — От злодеев мы убегали, от бомжа убегали, от полиции убегали, — важничал брат, считая на пальцах каждую их передрягу. Ичиро становилось дурно от количества их «приключений» и ему даже не хотелось спорить, что бежали они от обычных контролёров, но никак не от полиции. — От кого ещё можно убегать? — От пиздюлей, — ответил он первое, что пришло в голову, — которые я тебе дам, если ты посмеешь сказать при мне это слово. — Каким ты стал скучным. Слова осели на груди тяжёлым грузом, но с языка не сорвалось ни одного обидного слова: брату не откуда было знать о его проблемах, а обижаться за это на него не было никакого смысла. Мама поблагодарила за принесённое бенто и кажется, совсем не знала, что ещё сказать. В коридоре повисло тягостное молчание. — Как у вас дела в школе? — Как обычно, — Смущаясь безразличному ответу, она напряжённо смотрела куда-то им за спину. — У Юу с Хиной сегодня так-то выходной. — Т-ц, опять называете друг друга собачьими кличками. Ичиро закатывает глаза и старается думать о чём угодно, лишь бы не зацикливаться на услышанном. Ему казалось, что будь мамина воля, то им бы пришлось вести себя как в каком-то абсурдном Средневековье с изжившими традициями и правилами. — А как у тебя дела? — звонкий голос сестры прерывает вновь повисшее молчание, а затем она начинает крутиться вокруг матери и пытается заглянуть ей в лицо. — Ты сильно устала? А ты когда закончишь работать? Ой, а что у тебя с волосами? А что у тебя на глазах? Он оказался поражён увиденным открытием: мама была накрашена. Её ресницы впервые не сливались с бледной кожей, глаза казались большими и яркими из-за тёмной подводки и теней, а губы впервые не казались обескровленными и сухими. Волосы она всегда убирала в пучок или завязывала низкий хвост — сейчас они были распущены и слегка завиты. Мама уже давно не казалась такой… живой. В голову закрадывается мысль, что смотри она на мир хотя бы ясным и весёлым взглядом, её можно было бы назвать симпатичной. Он ведёт плечами, будто сбрасывает с них тревогу, вопящую о какой-то хитрой подставе; старается не думать о причинах изменений и никак не комментирует её вид — Юу тоже молчит, держится от мамы на расстоянии вытянутой руки, зато Хината болтает за них всех и как только не пытается её нахваливать, выцепить из неё слово благодарности. Мама почти не реагирует, а её едва заметные наклоны головы Ичиро воспринимает за разминку затёкшей шеи, но никак не за ответы на искренние комплименты; всё ждёт, когда ей надоест играть в примерную семью и отпустить их на свободу. — Ладно, мне по… Она останавливается на полуслове, глядя им за спины нечитаемым взглядом — обернувшись, Ичиро увидел, что к ним бодрым шагом шла смутно знакомая пожилая женщина. Отчего-то первым делам он подумал, что та идёт к ним с выдуманной претензией: круглое, сильно морщинистое лицо казалось злым и суровым, а стоило ей спрятать руки за спину, как воображение рисовало её в образе мстительного классного руководителя. — Батюшки, сколько же здесь жизнерадостных молодых лиц, — вопреки ожиданиям, старушка поприветствовала их с широкой доброжелательной улыбкой и выудила из-за спины коробочку сладкого драже. — Не хотите конфеток? Угощайтесь, не стесняйтесь. — Здравствуйте! — радостно заохала Хината и чуть ли не замахала руками. Неудивительно, что её звонкий голос почти полностью заглушил мамино едва слышное приветствие. — Это Исцеляющая девочка! Я рассказывала вам о ней! Они с Юу не успели открыть свои рты, как мама зашипела, хуже змеи, и приказала поздороваться с про-героиней. От её слов щёки обжог стыдливый румянец — Ичиро не помнил, чтобы хоть когда-то так переживал перед незнакомым человеком. В её глазах читалась бесконечная доброта и мягкость — то, чего ждёшь от близкого друга или родственника, но никак не от едва знакомого человека. — Полно тебе, Всеисцеляющая, дорогая. Мама чужую отзывчивость не оценила и, осознавала это или нет, закатила глаза, чего никогда не позволяла себе в разговорах со старшими. Лицо старушки не дрогнуло и даже в глазах не промелькнуло ничего похожего на досаду или обиду. Ичиро стало вмиг совестно, как если бы это он проявил неуважение к доброму человеку, совершенно не заслуживающего подобного отношения. — Ни к чему строить ребят. Моя смена на сегодня закончилась, так что сейчас, к счастью, я самый обычный человек, — она посмотрела на двойняшек ласковым взглядом и предложила Юу ещё одну конфету. — Ох, мне тоже нравятся голубенькие, они самые вкусные. Бери, бери ещё, не стесняйся. В моём возрасте всё равно много сладкого есть нельзя. — Спасибо, — с порозовевшими щеками и смущённой полуулыбкой брат казался воплощением кроткости. — А вы правда лечили всех-всех героев? — Юудэй! — пресекла его дальнейшие расспросы возмущённая мать. С неестественно широко раскрытыми глазами и поджатыми губами она окончательно растеряла красоту и больше напоминала Ичиро разъярённую тётку Сору, от чьей злобы и вспыльчивости бежали все её ухажеры и два бывших мужа. — Не надо отвлекать человека своими глупыми вопросами. Выместив на нём свой гнев, она обратилась к Исцеляющей девочке более услужливым тоном, будто та не была свидетелем некрасивой сцены. — Простите его заинтересованность, мальчик иногда забывает, что ещё не дорос разговаривать со взрослыми… — Что?! — Юу задыхался от несправедливости — его смущающий румянец на щеках сменился яркой неестественной краснотой. Ичиро успел крепко прижать его к боку и закрыть рот, прежде чем он выкрикнул какую-нибудь глупость. — … вы не сердитесь на него, он слишком любопытный. Отдыхайте, не будем вас отвлекать. Мать настойчиво стала подталкивать их в противоположную сторону — если сестра выкручивала шею, упиралась пятками в пол, чтобы ещё немного поговорить с доброжелательной старушкой, то Юу громко пыхтел, краснел всё сильней, и так и норовил сбежать в туалет. — Это женский, — пытался утихомирить его Ичиро, мысленно удивляясь температуре его щёк. — Мы скоро уйдём, потерпи ещё чуть-чуть. Вместо ожидаемых слов прощания, Исцеляющая девочка сказала: — У вашей девочки впечатляющая подготовка для такого возраста. У неё есть все шансы стать достойной героиней. Мама остановилась и вдруг перестала подгонять их к выходу; в её глазах блеснуло самодовольствие — кто бы мог подумать, но она даже задрала нос, будто этот комплимент был сделан лично ей, а не ребёнку! Хинату переполняло искреннее, но разрывающее и бесконтрольное счастье: забыв про все приличия, сестра затараторила на одном дыхании слова благодарности. Ичиро опустил руку ей на плечо, безмолвно призывая к спокойствию, пока мама не сказала и в её сторону едких колкостей. — У мальчиков тоже ваша причуда или?.. Исцеляющая девочка даже не успела полностью озвучить вопрос, когда брат встрепенулся: — У меня такая же, точь-в-точь! Ичиро не сразу понял, как от нарастающей неуверенности начал кусать внутреннюю сторону щеки. Конечно, как же без вопросов о способностях! Это ведь единственное, что может быть у человека, не так ли? Обязательно все хотят хвастаться своей уникальностью и желать поступить в хвалённую геройскую академию! Ему хотелось выдержать этот безобидный вопрос со всем возможным хладнокровием; ответить уверенно без тени сомнения или разочарования, поэтому старался источать доброжелательность, не обращая внимание на участившийся пульс. Исцеляющая девочка — в голове подростка не складывалась картинка, как можно называть старуху «девочкой», хотя его веселило предположение как могли смущаться матёрые герои, произнося её псевдоним — выслушала Юу, не показав скуку ни одним мускулом. — Сколько в вас, молодёжи, энергии, — сказала она со странной тоской и заохала, качая головой. — Сломя головы бежите геройствовать и забываете про все радости жизни, головы свои забиваете всем подряд — чем надо и нет. Вы, вот, лучше живите, пока есть время, а на подвиги всегда время будет. Запомните: злодеи никуда не исчезнут, а молодость у вас одна. — Это достойный выбор, — мамин тон отдавал ледяной строгостью. — Прекрасно, что дети стремятся сделать наш мир чуточку лучше. Исцеляющая девочка кивала каким-то своим печальным мыслям, от которых у неё вмиг сел голос: — А потом вырастают и за головы хватаются, когда понимают, что потратили всю жизнь на книжки, тренировки, да ловлю преступников; осознают, что лишили себя всех радостей, да только изменить ничего уже будет нельзя. — У вас не слишком… общепринятая позиция, — мамино благодушие исчезло, сменившись злым осуждением. — Мы ведь жертвуем всем не ради почестей, а… — «Жертвуем», да, — она на какое-то время замолчала, бездумно смотря в стену. — И молодёжь туда же: вместо того, чтобы учиться на наших ошибках, они за нами всё и повторяют. Нет, мы тоже хороши: вместо того, чтобы объяснить им откуда герои черпают силу, учим их, как отдавать-отдавать-отдавать. Ичиро с трудом сдерживал зевоту, не находя ни одной положительной мысли в прозвучавших нравоучениях и молился, чтобы взрослые скорее отпустили их и продолжили унылые беседы уже наедине. — А вы, молодой человек, тоже хотите стать героем? От этого обращения он почувствовал себя вмиг постаревшим и почти ощущал, как седеет на голове каждый волосок, как любимая музыка сменятся бессмысленными и скучными песнями, которые так любят превозносить взрослые, особенно, если они сравнивались с современными, и как удобная одежда превращается в отжившие свой век балахоны — обязательно колючие и пахнущие лекарствами. — Нет, я вообще беспри… — У него другие планы на жизнь, — громкий мамин голос заставил его поморщиться. — Простите, но мы пойдём. Доброго вам дня. В этот раз она не дала и шанса продолжить разговор, уводя их всё дальше. С каждым новым поворотом длинные коридоры больше напоминали хитрые, петляющие лабиринты — в какой-то момент ему стало казаться, что их ведут кругами. Ичиро чувствовал крепкую мамину хватку на своём запястье и старался не думать о неприятных ощущениях, что вызывали на коже её холодные, мокрые пальцы. Остановились они почти у самого выхода из больницы — между ними снова повисло тягостное молчание, не прервавшееся даже когда мать всеми силами старалась им безмолвно указать на выход, смотря то на них, то на двери и чуть не ежесекундно поглядывала в телефон. Поперёк горла застрял не то смех, не то горькая обида за такой недвусмысленный намёк. С каждой секундой ожидания в груди разрасталось мерзкое чувство, как если бы на свете существовал паразит, который мог перескакивать по внутренним органам, цепляясь за них маленькими клешнями, причиняя резкую, острую боль. Раз укол. Два. Три… — Когда мы пойдём? — громким, настойчивым тоном спросил Юу, сильно дёргая Ичиро за рукав. — Мы опоздаем! Пошли быстрее! От облегчённого маминого вздоха в крови начал вскипать гнев — кажется, она сама поняла, что не стоило показывать этого так явно, но было поздно: звук уже застрял в ушах и отдавался в мозгу долгим, пронзительным эхом. — Ты специально нас увела, когда я хотел сказать, что я беспричудный? Безумная мысль не хотела срываться с языка осмысленными фразами. Ичиро не сомневался, что мама прекрасно осознаёт, что он имеет ввиду: она безостановочно кусала губы и «бегала» глазами по коридору, с поразительным упорством не желая пересекаться с ним взглядом. — Ты меня стыдишься что ли? Как же ему хотелось спросить это уверенным и безмятежным тоном! В эту секунду он был готов отдать всё, лишь бы не чувствовать себя жалкими и морально избитым — голос его соответствовал душевной агонии и казался ему отвратительным. — Не говори глупости, — она подняла руки, намереваясь закончить разговор неловкими объятиями, но Ичиро не позволил ей этого сделать, демонстративно отступив. — Я просто не хочу, чтобы все подряд знали про мою семью. Исцеляющая девочка всего на всего моя коллега — ни приятельница, ни, упаси боги, подружка, чтобы рассказывать ей о личном. И вы тоже хороши! Повелись на конфетки, как маленькие дети! Вам дома сладостей не хватает, я понять не могу?.. Слушать этот трёп было невыносимо. Отвратительно. Чем дольше говорила мать, тем отчётливее он ощущал, как дёргается его подбородок. Неизвестно, сколько бы мать ещё распиналась о их безответственности, не раздайся знакомый басистый голос: — Добрый день, Всеисцеляющая. Это был Старатель, что возвышался над ними огромной скалой, буравя их неприятным, тяжёлым взглядом. Ичиро сначала не понял, чем заслужил этот немой укор, но мать снова потребовала поздороваться, и все вопросы улетучились. — Д-добрый, — сказала она с придыханием, смотря на Старателя, как на ещё одно чудо света; суматошно поправляла причёску, заламывала пальцы и резко выпрямлялась, стоило ей привлечь его внимание. — Вы просто поздороваться или?.. — К вам, — его лицо оставалось беспристрастным, а глаза смертельно холодными. Не впечатлённый ни её поведением, ни изменившимся внешним видом, он перешёл сразу к делу, предложив пройти в её кабинет — ни одного вопроса не помешал ли он своим появлением или может ли она уделить ему немного времени. Это казалось возмутительным: да будь ты хоть пять раз профессиональным героем, неужели нельзя иметь хоть толику такта? С чего этот высокомерный мужик вообще взял, что может так спокойно влезть в чужой разговор и чего-то требовать?! Мать беспрекословно его послушалась: — Да, разумеется, — на контрасте с тем, какими глазами она смотрела на Старателя и какими одарили их, на ум невольно шли самые нелестные сравнения. — Мальчики, вы идите, а ты, Хината, посиди пока здесь. — Зачем это? — Ичиро всем нутром почувствовал на себе испепеляющие взгляды взрослых, совершенно не ожидавших, что от них потребуют объяснений. Тем дольше длилось тягостное молчание, тем больше он начинал жалеть, что открыл рот. — Никуда не уходи, — её требовательный тон показался вылитым на голову ведром воды. — Потом вместе поедем домой. Ни с ним, ни с Юу она не попрощалась — не удостоив их ни взгляда, ни коротких объятий, она ушла со Старателем к лифту. Уж не ради этого Тодороки мама так странно выглядела? С этой мыслью поперёк горла встала отвратительная желчь, и вмиг Ичиро почувствовал себя мерзким, оплёванным грязью. А вдруг это всё правда? Вдруг папина неприязнь к Старателю, на самом деле, была ревностью? Теперь обвинения матери в изменах отца казались совсем жалкими. Хороша же она сама, раз так открыто, не стесняясь, пожирает глазами эту сволочь! Значит, пока их отец сходит с ума из-за бабушки, эта женщина смеет заглядываться на других, удобных мужиков с яркими причудами?! Чувствуя, с какой силой начинает полыхать лицо, Ичиро испугался, что снова начинает задыхаться — глотков воздуха было настолько мало, что перед глазами плыли чёрные пятна и так сильно сжал зубы, что они заскрипели, отзываясь ноющей болью. — Я в туалет. Сейчас приду, — бросил он в сторону Юу, чтобы затем бегом скрыться за дверью уборной и включить холодную воду. «Это всё бред. Это бред. Это херня собачья. Это неправда» Наплевав на брезгливость, он пьёт ледяную воду, растирает её по щекам и сквозь рубашку начинает расчёсывать самые свежие царапины. Ичиро старается придумать любую отговорку, лишь бы убедить себя, что все его домыслы абсолютно пусты и лишены капли здравомыслия. Их всегда правильная мать?.. Разве измена соответствовала её понимаю идеальности? Вот папа бы… Его окатило воспоминаниями самых отвратительных моментов: его несправедливые обвинения, упрёки, несдержанные обещания, выпотрошенная школьная сумка, отобранный ноутбук и многое другое, что произошло между ними за последнее время. Чего только стоят его нравоучения про друзей! Он ведь и сам, получается, лицемер! Разве справедливо, что папа, человек, который не воспринимает никого за друзей, окружает себя потрясающими, яркими личностями, относится к ним как к потенциальным врагам?! Да они ведь друг друга стоят! Что мать, что отец — оба лицемеры, каких только поискать! — У тебя всё хорошо? Все переживания вмиг переместились в ноги — Ичиро схватился за край раковины, лишь бы не рухнуть на пол, не устояв на трясущихся ногах. Брат смотрел на него жалостливым взглядом напуганного оленя — это отрезвило лучше любого пореза. — Нормально, голова просто разболелась, — он закрыл кран и затряс руками, мысленно прогоняя от себя всё, что могло спровоцировать новый приступ истерики. — Пойдём домой? — Сначала проверим тебе зрение и купим линзы. Юудэй состроил несуразное выражение лица, точно стараясь так скрыть удовлетворение от ответа. Кажется, покрасоваться перед одноклассниками он хочет гораздо больше, чем вернуться домой. «Не покрасоваться, а смотреть на мир двумя глазами» — исправился Ичиро, упрекая себя за неправильно подобранные слова. — Фу, не вытирайся об меня! — возмущался брат, по-своему расценив поглаживания по голове; завизжал, когда почувствовал на шее мокрые пальцы и всё пытался дотянуться до его ушей и дёрнуть за них. Отчаяние отступило перед глупыми, ничего не значащими препирательствами. В кабинете офтальмолога Юу не стушевался, подробно отвечал на вопросы и охотно выполнял всё, что ему говорили делать. — С такой разницей в глазах помогут только линзы, — безапелляционно сказал врач, вручив им яркий буклет с инструкцией. Затем он терпеливо показал, как правильно ими пользоваться и во всех подробностях рассказал о возможных последствиях несоблюдения гигиены. — Аж целых минус три! — спустя время заохал Юу и выпросил разрешение «самому оплатить», но, по сути, просто забрал у него банковскую карту и приложил к аппарату, до которого так и не смел допрыгнуть — Ичиро пришлось взять его под подмышки и поднять. — А второй идеален! — И чем ты хвастаешься? — Так круто же! Я буду совсем как взрослый, только ещё лучше! — Юудэй крепко его обнял, надолго повиснув на плечах. — Спасибо, спасибо тебе! — Пользуйся на здоровье. Оттягивая возвращение домой, они поели бургеров, пропустили одну маршрутку, чтобы затем наплюнуть на всё и пойти пешком, но даже так им показалось, что вернулись слишком быстро. Несмотря на поздний час, дома никого не было — и без того неуютная, полупустая квартира казалась совершенно чужой, как если бы они поселились в гостинице. Первым делом Ичиро включил всё, что было можно — свет, телевизор и едва работающий чайник вдохнули в это место крохи жизни. — Чем ты за?..— вопрос брата потонул в последовавшем грохоте — на пол рухнули неаккуратно сложенные на краю стола учебники и тетради, последние загнулись в разные стороны, смяв листы. Жаль, что их нельзя было сжечь — вспомнились все нашумевшие видео, где по окончании года школьники под весёлую музыку рвали и сжигали тетради, особо креативные ребята вовсе устраивали им похороны. — Папа ещё злится на тебя? — Сам как думаешь? — Список домашней работы казался бесконечным — Ичиро понимал, что никак не успеет всё сделать до возвращения папы и потому, не желая нарваться на волну недовольств и упрёков, выискивал в интернете готовые задания. — Вау, а это что за символы? Это какой-то язык? — Юу уставился на тетрадь по химии большими, удивлёнными глазами. — Это химия, дурень. На тетради же написано. — А она интересная? Вы тоже рисуете большущие круги со странными знаками? — Так только в мультиках делают. Юудэй принёс стул и какое-то время молча наблюдал за чужими потугами, а затем, обнаглев, забрал его кружку с недопитым чаем. — Чего над душой сидишь? — после мудрёных формул по алгебре, однотипные задачи по физике показались Раем. — На, вон, сделай пока химию, раз тебе она так понравилась. — Я?! Но я её не проходил! — Ну и выучи тогда, — от глупых подтруниваний, которые Юу никак не замечал, времяпровождение за домашней работой не казалось таким унылым. — Держи учебник и читай. Как бы брат не крутил в руках учебник и с каким бы умным видом не пытался вчитываться в теорию, он, в конце концов, бросил его к стопке с несделанной работой и с большей охотой потянулся к учебнику по литературе. — Я лучше почитаю тебе вслух! — Не-е, тогда уж напиши мне эссе, — Ичиро выхватил из его рук учебник и с плохо сдерживаемым злорадством отдал ему тетрадь по внеклассным занятиям. — Напиши мне листов двадцать и можешь идти. — Сколько?! Но я не знаю, что такое эссе! — Не поверишь, я тоже, но мне его надо написать. На какое-то время стало тихо: забыв о сидящем рядом Юу, Ичиро закончил с половиной уроков, просто списав их с интернета и уже был готов наслаждаться отдыхом, отложив на завтрашний день самые объёмные задания. — Я придумал, — брат с деловитой важностью положил перед ним тетрадь. — Напиши, что я стану самым лучшим героем. — Ты за это время ничего не сделал? — он положил голову на стол, наслаждаясь едва ощутимой прохладой столешницы. Глаза часто слипались, а рот не закрывался от зеваний — дремота навалилась на всё тело, вопреки собственному убеждению, что время было ещё «детским». — Я много думал, — напирал Юу с поразительным упорством и положил перед его носом ручку. — Ты запиши, что я придумал, а то забудешь самое главное! — Готов, — Ичиро достал одну из старых тетрадей, служивших ему черновиком. — Вещай. — Пиши: «мой младший брат станет самым крутецким героем!..» — «Крутецким»? Это эссе, а не смс-ки, давай литературным языком. — Т-ц, но я красиво не умею. Давай ты потом подставишь свои красивые слова? — Опять скидываешь на меня всю работу, — вопреки сказанному, он послушно выводил каждое произнесённое братом слово — было ли оно грубым или простым, совсем уж «детским» или не к месту вычурное. — «Он станет лучшим героем, даже лучше Старателя и Всемогущего! Он поймает всех злодеев и посадит их в тюрьму, и они никогда-никогда оттуда не сбегут. Но сначала он поступит в Юэй — лучшую академию для героев, будет самым лучшим учеником и будет выигрывать каждый спортивный фестиваль. Я буду гордиться братом, и всем буду рассказывать какой он крут… кхм… сильный, вот! На его выпуске из Юэй я буду вместе с Хигути, который тоже будет очень-очень рад, что Юу станет самым лучшим» — Думаешь, мы с Хигути ещё будем дружить? — Конечно, — брат ни на секунду не задумался над ответом, смотря на него с неожиданно серьёзным взглядом, как если бы услышал какую-то чушь. — И со мной он будет дружить. И в гости будет к нам ходить и… вообще… Юу порозовел и неловко поправил футболку, тихо возмущаясь, что его сбивают с мыслей. — «Мой брат будет много зарабатывать и будет отвозить меня с родителями на каникулы в разные страны, и мы много куда полетим, а ещё у нас будет кот — рыжий и пушистый, а ещё будет собака, но кот всё равно будет главным, и собака будет его слушаться, но на самом деле они будут друзьями. И у нас будет большой дом, где у каждого будет своя комната…. Моя сестра Хината тоже станет героем, но она будет лечить, но она будет сильнее мамы и никогда не будет такой злой, как она….» — А кем буду я? — Не знаю, — брат пожал плечами, а у Ичиро сердце упало в пятки — не из-за слов брата, а из-за непонимания своего будущего, смысла своего существования и от отсутствия в жизни какой-либо цели. — А ты кем хочешь быть, когда вырастишь? — Я не знаю. Каждая секунда молчания были по голове невидимой кувалдой — в горле вмиг пересохло и он в один глоток допил холодный чай, едва не застрявший поперёк горла. «Напишите, каким вы видите своё будущее, каким станет мир, в котором мы будем жить…» Возможно ли, что через несколько лет все перестанут смотреть на беспричудных, как на уродцев? Наступит ли то время, когда всех перестанут интересовать причуды и окружающие перестанут придумывать себе какие-то нелепые сходства между инвалидами и людьми без причуд? — Ну, а кем бы ты хотел работать? — Я не знаю. А куда его возьмут с отметкой «беспричудный»? Где вообще люди не будут тыкать в него пальцем, бросаясь мерзкими словечками? — Тебе же нравятся наши передачи! Ты бы хотел тоже снимать про путешествия? Придумал, ты станешь пилотом! Помнишь, ты когда-то говорил, что хочешь летать? Или если хочешь, можешь стать моряком, а я буду рядом и буду призывать волны, чтобы было весело плавать! Круто же, скажи! Будем плавать и искать эти… как их там? Башни, в которых свет мигает, во! — Маяки. — Да, точно! Будем их искать и будем ловить рыбу, а ещё будем много плавать! Нырнём глубоко-глубоко и посмотрим на самых жутких рыб. А ещё мы найдём сокровища и привезём Хинате много всяких украшений, а папе найдём книги, и он их будет переводить! А, точно, они же будут мокрыми… — Юу, скажи, — с трудом подбирая слова, Ичиро молился за тем, чтобы разрастающаяся в душе дыра не становилась всё больше, а жар в глазах был только от сонливости, — а если бы у тебя не было причуды, ты бы кем хотел быть? — Героем, конечно. — У тебя бы не было причуды. — У Бэтмена тоже нет причуды, но он всё равно крутой. — Бэтмена не существует, Юу. Я говорю про реальный мир, про наш мир. — Тогда я был бы первым Бэтменом, — совершенно не понимая серьёзность разговора, брат стал широко размахивать руками, пародируя взмахи крыльев. — У меня было бы много всяких крутых штук и с ними я был бы героем! — А если бы ты не пошёл бы в герои, — Юудэй открыл было рот, но Ичиро перебил его. — Вот не пошёл бы и всё, без всяких там «но». Чтобы ты делал? — Стал бы моряком. — У тебя нет причуды, помнишь? Ты бы не смог нырять и никаких сокровищ бы не было. — Я бы стал актёром! И пел бы тоже! — А если бы в актёры брали только тех, кто благодаря причуде может менять лица? И брали бы тогда не нескольких людей, а одного. — Я был бы лучшим и меня нельзя было бы заменить. — А если?.. — Я был бы лучшим! — перекричал его Юу. — Я бы много работал и стал лучше остальных! Как бы глубоко Ичиро не дышал, лёгкие продолжало обжигать невидимое пламя. С каждой следующей минутой он чувствовал себя беспомощным младенцем, не способным и суток прожить без родителей и видел своё будущее абсолютно безрадостным и поистине жалким; какими бы он не старался приободрять себя словами и успокаивать надеждой, что ему просто стоить стать чуточку жёстче и циничнее, он был уверен, что это не будет иметь никакого смысла, поскольку тогда он озлобится и приобретёт те же черты, что ненавидит в родителях. Его малолетний брат же, напротив, будто нёс в себе уверенность двух взрослых и уже за это он не знал, то ли восхищаться им, то ли смертельно завидовать. Упрямый осёл, вот кто его брат! — Не переживай, — сказал ему Юу, неловко обняв, — ты ещё придумаешь, кем захочешь быть, когда вырастешь. Но в душе продолжала разрастаться дыра и чем больше она становилась, тем сильнее крепло в нём убеждение, что его единственным достижением будет то, что он старший брат будущих героев