Яманака

Это раннее утро ощущалось иначе, чем все прошедшие, но, если бы у Ичиро спросили в чём же заключалась эта непохожесть, он бы ни за что не нашёлся с ответом. Было ли дело в холодном, пронизывающем ветре, что заставлял дрожать и сжиматься от каждого его порыва? Сегодня оно было необычайно сильным: редкие прохожие, гонимые ветром, проносились по улицам смазанными пятнами, а те несчастные, которым приходилось идти ему навстречу, передвигались медленнее улитки. Редкие, но крупные капли дождя громко били по окнам, без слов напоминая взять с собой зонт – изо окна всё чаще можно наблюдать незавидную ситуацию, когда люди открывали зонты и были вынуждены вечно поправлять их выгибающиеся «шапки», а то и бежать за ними по проезжей части. Может особенность была в осознании конца осени? Непогода ноября практически смела с деревьев всю листву – красочные пёстрые листья, переливающиеся от ярко-жёлтого до багряного цвета лежали на земле некрасивыми, грязными ошмётками, превратившиеся от постоянных дождей в кашу, липнувшую к обуви хуже жвачки.   Хмурое небо, переливающееся всеми оттенками серого, а то и чёрного; непрекращающийся дождь с ледяными порывами ветра; слякоть и грязь, пачкающая брюки и обувь – любой из этих пунктов тысячу раз перекрывал всевозможные хвальбы любителей осени. В интернете публиковали подборки осенних пейзажей, выкладывали фотографии с охапками опавших листьев, делились рецептами чая и какао – Ичиро сомневался, не живёт ли он в каком-то параллельном мире с мерзкой погодой или его просто окружают сумасшедшие эстеты.  Экран смартфона показывал начало шестого утра. Это была не первая и далеко не последняя бессонная ночь, проведённая за домашней работой. Чем стремительней приближался конец триместра, тем больше становилось заданий; с учётом усложнения программы, они сжирали всё больше времени, оставляя лишь крохи на жизненные потребности, не давая и шанса отвлечься на что-нибудь иное, будь то просмотр фильма, прохождение в игре квеста или чтение манги.  Учёба, учёба, учёба – его скоро будет тошнить от одного только взгляда на учебники и тетради, не говоря о бесконечных напоминаниях об экзаменах; уроки не оставляли и дома, прорываясь во сны – судя по обрывкам чужих разговоров и случавшимся на уроках истерикам, подобной проблемой страдала большая часть одноклассников, но учителя на это почти не реагировали, оправдывая количество заданной работы единственной фразой: «Вы просто не умеете организовывать своё время», но золотой формулой «успешного дня» с ними, естественно, никто не поделился.  С улицы раздался оглушительный гудок автомобиля, когда он дописывает предложение и падает лицом в открытую тетрадь, вдыхая запах дешёвой бумаги, чернил и, кажется, своих последних нервных клеток. Впереди так и не начатое эссе и наполовину заполненная рабочая тетрадь по биологии, но на них не было никаких сил. Глаза слипались, но сон уже не шёл: прошёл мучительный промежуток ночи, когда спать хочется больше всего, но тяжёлая голова, наполненная путающимися между собой мыслями, не давала и шанса скорей разобраться с остатками домашнего задания и прилечь хотя бы на час.  Сегодня четверг – семь уроков, классный час и дополнительное занятие по зарубежной истории из-за с треском проваленной контрольной работы. Ну, когда же, когда наступят каникулы?  — Ты почему так рано встал?  Тихий голос матери его напугал. Он выпрямил спину и спешно тёр глаза, прогоняя навалившуюся слабость – а может это была простуда, которой сейчас болеет каждый второй?   — Я не ложился. Это была констатация факта, но прозвучала обречённо, как просьба о поддержке. Мама почему-то не уходит, продолжая молча смотреть на него нечитаемым взглядом, потом осматривает комнату, будто находится здесь впервые – это невероятно злит, и Ичиро всё ждёт, когда она попрощается и убежит на работу.  — Много ещё осталось? — Типа того.  Невыполненные задания в рабочей тетради бросаются в глаза первыми – делать их самостоятельно он не собирается, поэтому открывает сайт с готовыми заданиями и ищет нужную страницу. — А ты всегда списываешь? — мама поджимает губы и в который раз поправляет сползший с плеча ремешок сумки; тон её голоса рушил все надежды на скорое прощание. — Ты же понимаешь, что так у тебя в голове никогда ничего не отложится?  — У меня много домашки, мне некогда самому искать ответы.  — А вот если бы ты не откладывал всё до последнего и делал уроки сразу, как приходишь домой, то не пришлось бы сидеть за ними всю ночь.  Ичиро со всей силы сжимает ручку и пытается не вслушиваться в смысл маминых слов, но её упрёки были схожи с комариным писком в глухую ночь. Всего несколько слов пробудили в нём жгучие волны злости. Неозвученные мысли только больше распаляли его гнев – чувствуя себя обнажённым, искрящимся проводом, он жмурится, чтобы лишний раз не смотреть ей в глаза и случайно не закричать: «Почему ты всегда замечаешь только плохое?!» — Что ты закатываешь глаза? Разве я не права? Учиться осталось всего-то ничего, давай, подсоберись ради оценок.  — Да на них никто не смотрит. Кому они вообще нужны?  — В первую очередь, тебе, — говорит она с напором. — Это ты сейчас думаешь, что они ничего не значат, что это так, глупости, а как ты думаешь люди в университеты поступают? Как проходят в хорошие старшие школы? Выбрось из головы все глупости! Твоя основная сейчас задача – у-чё-ба! Не друзья, не девочки, не игры и тем более не подработка!    Но ведь ничего из этого у него и не осталось! Всё время было отдано на растерзание уроков, а всё хорошее, что когда-то грело его мысли, отгоняя тяжёлую тоску, оказалось выжжено проблемами и бессмысленными запретами! Скольким надо ещё пожертвовать, чтобы заслужить хотя бы кроху спокойствия? Ему не нужно признания или похвалы – он давно понял, что никогда этого не услышит, но хотя бы тишины!..  — Ты мне мешаешь делать уроки.   «Да уйди же ты! Уйди! Оставь меня одного!» — Ты их не делаешь, а списываешь! Это не домашняя работа, а… писульки какие-то! — злость добавила её неестественно бледному лицу красок, и она громко запыхтела, отдалённо напомнив реакцию бабушки на какие-нибудь выпуски скандальных передач. Впервые в голову закрадывается мысль, что среди них двоих именно он сейчас больше похож на воскресшего мертвеца; мама же, напротив, оживала с каждой секундой, будто питаясь его эмоциями. — Ладно, я уже опаздываю из-за тебя. Спасибо тебе за хорошее настроение с утра пораньше.  «Бу-бу-бу» — беззвучно шевелит губами Ичиро, не находя в себе сил изумиться несправедливому обвинению. Все кругом только и говорят об уроках, оценках, институтах, но неужели не осталось больше других тем? Правда ли, что от этих постоянных нравоучений и разговорах об успеваемости его должна переполнять мотивация, а из головы должны исчезнуть все мысли, кроме идей «достигаторства»?  Родители совершенно не видят его стараний, а ведь он действительно пытается исправить оценки, берёт дополнительные задания и честно посещает необязательные факультативы, записывая всё, что диктуют учителя и старается вызубрить каждую строчку. Но на контрольных все знания куда-то улетучиваются, оставляя после себя звенящую пустоту и, как итог несправедливости, посредственный результат и очередной выговор – сначала от учителя, а потом от папы. Недавно к вопросу его успеваемости подключилась мама и если раньше жить казалась совсем безрадостной, то после того, как она повадилась заходить к нему в комнату и начинать разговоры о будущем, жить стало почти невыносимо.  Судьба в целом играла с ним злую шутку: стоило ему только заикнуться, что хуже быть не может, как та подбрасывала ему новые неприятности. Открыв окно, Ичиро с трудом глотает свежий воздух – до этого он не чувствовал, каким раскалённым было его лицо. Как же хотелось выкинуть из головы все сводящие с ума мысли, и чтобы ветер унёс их как можно дальше! В такие моменты он отвлекал себя просмотром школ-пансионов, где можно было жить едва не круглогодично, но долго фантазировать он себе не давал, зная, что стоит провалиться в грёзы, и возвращаться в реальность захочется всё меньше.   Самой большой иронией было то, что, первой ссылкой в интернете по запросу «школы-пансионы» был сайт академии Юэй. Беспричудный парень в хвалёной академии будущих геров – смешнее шутки представить было нельзя.  — Я хочу поступить в Юэй на факультет менеджмента, — поделился Риота в своём эссе. Несмотря на то, что сегодня в расписании не было дополнительного занятия по литературе, учитель Аканэ разрешала всем желающим выступать на обычных уроках. Удивительно, но многие из тех, кто не записан на кружок, подхватили идею и по своей инициативе готовили презентации и получали за них дополнительные оценки. — Аттестат даст мне шанс поступить в любое престижное высшее учебное заведение, в том числе, и иностранного государства… Риота видел себя бизнесменом. Масами – адвокатом. Араки – ветеринаром. Ацуши – пилотом. Накамура – профессиональным спортсменом. Список одноклассников, уже выбравших для себя профессию, рос с каждым новым занятием, пока сам Ичиро просто хотел дождаться каникул и выспаться.  — Неужели тебе совсем неинтересно? — с фальшивой участливостью спросила у него Масами. Её громкий голос привлёк к себе внимание остальных и у него с трудом получалось делать небольшие вздохи под эти испепеляющие взгляды. — Не обижай Риоту-куна. Вы же были когда-то друзьями…  Цокания ребят ещё можно было вынести, чего не скажешь о визгливом голосе учителя, который точно был слышен на всём этаже. — Яманака-кун! Ты почему не слушаешь своего одноклассника?! Что это ещё за неуважение к окружающим?! — Я слушал, — ответил он как можно более спокойно. — Зачем кричать сразу?  — Это ещё что за поведение?! Ты ещё пререкаться со мной будешь?!  — Ну что за бесстыдник, у, — как бы Ацуши не старался говорить с серьёзным лицом, его распирал несдерживаемый смех.  — Ты это, осторожнее, — сказал Накамура, наклонившись в сторону друга, — а то получишь от него по роже и сказать ни чё не сможешь.   — От него-то? — А ты слепой, то ли? Не видишь, как Яманака-чан раскабанел?  — Он скорее сожрёт меня, спутав с булкой! Из-за начавшегося тремора ослабить галстук у него вышло не сразу; не мог он и сконцентрироваться на одной точке, из-за чего «бегал» взглядом по всему столу, пока его рубашка липла к мокрой от пота спине.  Какое-то время учитель была лишь молчаливым наблюдателем, смотря на каждого из них как на набедокурившего ребёнка, но мягкий прищур резко сменялся злым ликованием. Единожды она постучала ручкой по столу, призывая к тишине и в том же настроении продолжила урок.  Одноклассникам, как это обычно бывает, быстро наскучило перебрасываться однотипными шутками, и они нашли новую тему для дискуссии, обсуждая идеи бизнеса Риоты. Ичиро же до конца урока был нервным и дёрганным. Чтобы унять трясущиеся руки, так и норовившие застучать по столу, он начинает вырисовывать на середине тетради всё, что только приходило ему в голову: резкие, витиеватые линии постепенно складывались в геометрические фигуры и корявые цифры, а вглядевшись в конце урока в получившийся результат, он не сразу поверил собственным глазам. Вместо несвязных между собой каракуль у него получилась виселица. Развидеть её не получалось ни под каким углом.     «Это всего лишь рисунок» — повторял он про себя, машинально растирая сквозь рукав рубашки свежие царапины. Со звонком Ичиро отчего-то не вырывает тетрадный лист, а прямиком идёт в столовую, где заедает стресс купленными в буфете пирожками – уши пылают огнём от издёвок одноклассников, решивших комментировать количество булок; силком впихивает в себя обветренное тесто, казавшееся ему совершенно безвкусным, и запивает его водой только когда чувствует, что не может проглотить вставший поперёк горла джем.  Еда не переваривается – уже к концу перемены он сгибается у туалета от рвотных позывов, потом долго стоит над раковиной, умывая лицо ледяной водой. Увиденное краем глаза собственное отражение его совсем не радует, напротив, вгоняет в ещё большее разочарование и убеждение в слова одноклассников о его уродстве. Ичиро старается убедить себя, что отсидеть классный час будет не так трудно, как какую-нибудь биологию или историю. С трудом передвигаясь по коридорам на подгибающихся ногах, он жалеет лишь о том, что не может найти в себе силы сбежать домой, ведь какой в этом смысл, если классный руководитель тут же нажалуется папе?  А папа не станет его слушать, что уж говорить о маме.  — Яманака-кун, тебе помочь? — из-за шума он с трудом узнаёт из-за спины голос Юзуки, а повернувшись к ней, видит непривычно обеспокоенное, тревожное лицо.  — Ты плохо себя чувствуешь? Тебе помочь дойти до медпункта?  Одноклассница, что была совсем ненамного ниже него, пыталась прикоснуться к его лбу – Ичиро отвернул голову, не желая чувствовать чужие пальцы.  — Не мельтеши, — он почти взмолился, стоило ей завертеться вокруг него курицей-наседкой. — Нормально всё. — Ты просто такой бледный, вот я и… — она на что-то уставилась, выпучив и без того большие глаза. — Что с твоими руками?! Ичиро одёрнул рукава рубашки, ругая свозь зубы свою забывчивость.  — Ничего. Забудь.  — Ты… давай сходим вдвоём к директору! Я-я всё ему расскажу, как есть! Ты не должен из-за них!... Я п-поддержу тебя, обещаю!  Голова закружилась от яркого цветочного запаха, ощущавшегося даже на языке – в волосах Юзуки один за одним появлялись и расцветали огромные бутоны неизвестных ему белых цветов, что наполнили сладостью весь коридор. На них стали обращать внимание – кто-то бросал мерзкие, сальные шутки, некоторые в отрытую хихикали, называя их парочкой или кем-то вроде того. Одноклассница только густо покраснела, но не сводила с него взгляда.   На мгновение он подумал о лучшем для себя сценарии, в котором они идут в кабинет директора и рассказывают обо всех издевательствах, показывают заснятые тайком видео, записанные разговоры и полотна переписок с оскорблениями и угрозами. Директор по началу будет пытаться мирно урегулировать конфликт, не допустив, чтобы хоть какие-то подробности вышли за пределы школы, и вызовет к себе классного руководителя, Накамуру с его дружками и проведёт с ними долгую и нудную беседу… Но на этом ведь всё и закончится: разовая лекция никогда не искоренит в прогнивших людях желание сделать другому больно, самоутвердиться за счёт более слабых, неконфликтных людей.  Ничего ведь не изменится даже если рассказать обо всём родителям. Будет только хуже: они снова обвинят его в неумении общаться со сверстниками – нет сомнений, что даже не подумают о переводе, максимум, скачают ему с интернета книжки о социализации и подобной ереси, а Накамура не простит донос и сделает всё, чтобы испортить жизнь ещё и Юзуки, которая меньше всех в этой богомерзкой школе заслуживала такого существования.  — Не лезь не своё дело, — ему почти что совестно от скопившихся в глазах Юзуки слёз. — Мне твоя помощь не нужна, ясно?  Цветы в её волосах скукожились, засохли и опали целыми бутонами, захрустев под ногами проходящих мимо школьников.   — Только хуже сделаешь – и себе и мне.  С тех пор они не сказали друг другу ни слова.  Классный час прошёл без результатов: учитель Кимура опять объявляет о переносе спектакля и долгие полчаса жалуется на отвратительную организацию работы. Одноклассники ему поддакивают, врут так, что Ичиро почти верит в их разочарованность, но сердце пропускает удар, когда кто-то из них ставит в одно предложение проблему получения разрешения на использование причуд и самих беспричудных.  — Почему мы должны страдать из-за каких-то обиженок?! — почти что кричит Масами и только не бьёт кулаком по парте, чтобы собрать все пункты напускных театральных возмущений. — Должна же быть на них какая-то управа! — Вот именно! Такое шоу может быть только раз в жизни! — … нам просто завидуют!  — … такое ещё увидим?! — Чем мы это заслужили?! В кабинете стоял страшный гул. Классный руководитель с трудом заставляет их замолчать. — Дело не в обидах, — говорит он. — Такое мероприятие требует большой подготовки и согласование большого количества документов. Как мне кажется, обвинять надо не нашу администрацию, а руководителя театра, что заранее всё не подготовил. Запомните это и пусть это будет вам уроком: никогда не откладывайте работу на последний день. Вам сейчас проще, потому что максимум, что вам будет – неудовлетворительная оценка, а в профессиональной сфере могут возникнуть большие, большие проблемы!  — А я считаю, что дело как раз в обиженках, потому что в других префектурах такого не было! Этот спектакль везде показывали, и только мы какие-то обделённые.  — Погодите! А разве начальник администрации, который и выдаёт такие разрешения, не беспричудный?  — А ведь точно! Ну я же говорила!  — Всё, ща-с Масами составит нам иск! — Можно начать с коллективной жалобы, — сказала та с видом знатока. — Пусть скажут нам, чем провинились обычные, порядочные школьники.  — От беспричудных одни проблемы….  — Во-во, а ещё говорят, чтобы мы были к ним добрее! Да и они же сами нарываются!..  За всё время занятия учитель Кимура сделал им единственное замечание – и то было за повышенный тон.  Вечером же школьный чат разрывался от призывов Масами подписать коллективную жалобу и жарких дискуссий о психологическом потрете беспричудных, которые бы так и остались в пределах их класса, не распространи Накамура эту писанину своим дружкам. На переменах не стихал недовольный галдёж, что переносился в комментарии под публикациями обращения и разрастался до сотни одинаковых в своей беспросветной глупости сообщений. Учителя хвалили ребят за сплочённость и энтузиазм, с поразительной упертостью игнорировали вылетавшие из их ртов мерзкие слова, оседавшие в душе Ичиро тяжёлым, неподъёмным грузом.  Спустя какое-то время и в его руках оказалась безобразная писулька, громко обозванная жалобой, по факту представляющая из себя не более, чем вопли обиженных школьников. Подписать её он отказался не только из-за личной неприязни к составившей её Масами, но и потому что был в корне несогласен со всей ситуацией.  — Вы и правда придурки, если считаете, что дело в какой-то зависти, — ответил тогда Ичиро на последовавшие возмущения после его отказа.  А на следующий день его самая безобразная фотография, сделанная исподтишка криворуким Накамурой (а кто это мог быть ещё, кроме него?), висела на местной доске позора вместе с другими лицами. Их стали разукрашивать, подрисовывать уродливые зубы, члены и ручьи из носов и ртов.  И только на лбу Ичиро было написано: «ущербная мразь». Доска позора не прожила и до конца первого урока – учителя быстро её сняли и для вида пообещали посмотреть камеры и наказать её автора.  Наказания, разумеется, никто не понёс. 

***

Синоптики оказались правы: дожди будто в одночасье сменились многодневным снегопадом, обрушившийся на их головы в конце рабочего дня. Многие до сих пор обсуждают тот проклятый вечер, когда большинство людей вернулись домой почти что ночью – оледеневшие, уставшие и злые, подолгу стоявшие на остановках в ожидании транспорта, а затем и в длинных пробках, красовавшиеся на картах бесконечными, бордовыми полосами, напоминавшими реки крови. С того злополучного дня на дорогах никогда не было пусто, а расписание общественного транспорта менялось каждую секунду.  На дорогах стало больше аварий, в общественном транспорте – больше карманников, а очередь к травматологу тянулась от самого входа в больницу.  В домах было холодно. Иногда Ичиро просыпался посреди ночи, не чувствуя на ногах пальцев, а утром тяжело выползал из кровати, долго убеждая себя скинуть с плеч теплое одеяло; брат не заморачивался и выходил из комнаты укутанным в него с головой, пока мама не начинала злиться и отказываться пускать за стол в таком виде. В школе дело обстояло ещё хуже – многие ребята вместо школьных рубашек надевали свитера, из-за чего долго ругались с учителями, не терпящих никаких отклонений от формы, пока остальные носили под рубашками по паре футболок.  На первых уроках все пытались отогреться. К середине дня ребята вовсю открывали в коридорах окна, сгребали снег и начинали бросаться снежками – хохот не затихал до начала звонка и многие возвращались в кабинеты насквозь мокрыми и взопревшими от беготни, пока в коридорах росли лужи и крики случайно в них упавших. Учителя по началу проводили с ними воспитательные беседы, составляли какой-то график дежурств, стараясь всех проконтролировать, но сдались спустя неделю и взяли за правило задерживать всех после уроков и заставлять отдраивать коридоры. Недовольства росли, пока не наступила пора экзаменов и всем стало не до игр. Стихли и оскорбления в сторону Ичиро – одноклассников больше стали волновать оценки, и они предпочли делать вид, что его не существует.  Рассказывать обо всём друзьям оказалось себе дороже: они посоветовали не обращать внимание на всяких дураков и на этом переписка затихла, а Фумико расплывчато рассказала про некого человека из её окружения, который говорит только о плохом, из-за чего с ним почти невозможно общаться.  Ичиро в тот день сорвался и исполосовал на руках последний нетронутый участок кожи, поклявшись больше никогда и ничем с ними не делиться.  Но больше его тяготило одиночество, вызванное почти что полным отсутствием общения с братом и сестрой. Так вышло, что сначала двойняшек со школы стал забирать папа, и они стали видеться лишь вечером во время ужина и немного после, а к концу триместра Ичиро приходил домой смертельно уставшим, отказывался от еды и сразу заваливался в кровать. В единственный выходной он подолгу сидел над домашней работой, а потом мог проводить время только с Юу, потому что Хината почти всегда была с мамой, шла за ней маленькой, яркой тенью даже на работу.  Брата он видел чаще: тот боялся надевать или снимать линзу, нервничал и едва не рыдал, прибегая за помощью каждые утро и вечер. В такие неприятные дни приходилось подолгу сидеть вместе с ним в ванной, успокаивать и помогать с глазом, параллельно включая в интернете видеоролики о линзах; в их единственный выходной они могли немного поиграть в приставку или пересматривали старые выпуски их любимых передач. Когда наступила пора контрольных и тестов, Юудэй переключился на отца и постоянно хвастался, как они здорово проводят вместе время.  Затем появилась новая странность: папа без повода начал дарить им дорогие подарки, например, так у брата появился новый телефон, гораздо лучше утерянного, у сестры – её первый фотоаппарат, а Ичиро вернули компьютер и купили навороченные наушники, о которых говорили в каждой рекламе.  Впрочем, наушники быстро исчезли где-то между уроками физкультуры и биологии. Расследование проводить никто не стал, обвинив во всём самого Ичиро, мол, нечего было приносить в школу вещи, место которым только дома. Рассказывать об этом родителям он не стал: не хотел расстраивать папу, боялся возможной взбучки и дать родителям повод для ссоры. Мама эти подарки никак не комментировала, но её перекошенное от злости лицо было красноречивей любых слов и вскоре она сама начала вести себя донельзя странно: то первой начнёт разговор, интересуясь ничего не значащими вещами, то пораньше придёт с работы и приготовит поесть, а однажды сама предложила сходить на премьеру очередного фильма о подвигах Всемогущего.  Всё его нутро кричало о подставе, которая не заставила себя долго ждать. Семейный ужин сопровождался уже почти привычной напряжённой атмосферой, когда родители молчали, уткнувшись в ноутбук и телефон, а двойняшки старались заинтересовать его разговорами о подготовке к школьному спектаклю и идеями для новых фотографий. — Вы фотосессию решили устроить, что ли? — спросил Ичиро, выслушав их задумки. — Фо… фосе… что?  — Фо-то-сес-си-я. Это когда люди делают за раз много фоток на какую-то тему.  — Как здорово! А давайте и мы устроим фотосессию? Самую настоящую! А я буду вас фотографировать! А потом мы всё распечатаем и вставим в наш альбом!  — Давай оставим это до каникул? Сейчас мне вообще не до этого. Так, стоп, не смей перекладывать мне свою еду!  Юудэй не унимался, почти встал на стул, чтобы дотянуться до его отодвинутой тарелки и сбросить остывшие овощи, когда же он понял, что ничего у него не выйдет, стал упрашивать Хинату. За столом начался балаган – сестра отказывалась от несправедливого, по её мнению, обмена, а брат ныл, что ненавидит овощи и что вообще не будет тогда ничего есть.  Ичиро сначала пытался убедить его в полезности брюссельской капусты, затем предлагал смешать их с рисом и налить побольше соуса, но потом сдался и разрешил ему не доедать.  — А давайте мы сходим на каток?  Он не сдержал уставшего вздоха, когда сестра навалилась на него, обняла за руку и всё старалась заглянуть в лицо, разжалобив своими грустными, умоляющими глазками.  — Пожалуйста, пожалуйста! Скоро весна, а мы туда ни разу не сходили! — Ещё декабрь даже не закончился, ты о чём?  — Она просто времён года не знает, — брат корчил некрасивые рожицы и, кажется, был страшно разочарован, когда сестра никак не отреагировала на его шутку. — Ты падала там постоянно и плакала, что у тебя попа болит! Ты сама говорила, что больше не будешь кататься!  — Я передумала! Я хочу ещё раз попробовать!  — Будешь вместе с мелкими у бортика ходить! Я с тобой за ручку больше не буду кататься! — А вот и не надо! Меня Ичи будет держать!  — Он будет со мной на перегонки кататься!  — А вот и нет!... — Дети, — мама окликнула их несколько раз, посмотрев так, словно они совершили какое-то преступление. — Детский сад какой-то. — А можно мы завтра пойдём на каток?  — Нет, — ответила она грубым, непреклонным тоном. — Мы с Ичиро идём на день открытых дверей. — Не собираюсь я никуда. — Это не обсуждается. Папа впервые с начала ужина отвлёкся от ноутбука, чтобы посмотреть на мать тяжёлым, холодным взглядом, на который она ответила неприятной усмешкой.  — На субботу мы записаны в старшую школу Фукуи, а на воскресенье в Юэй. — А моё мнение вообще учитывается, нет?! Возмущения Ичиро потонули в мольбах двойняшек взять их с собой.   — В воскресенье приезжают Фумико и Сузуму, — Ичиро прячет под столом руки, лишь бы не показывать всем усилившийся тремор. — Я договорился…  — Твои друзья подождут. Запомни: у тебя на первом месте всегда должно быть твоё будущее. Ясно тебе? Друзья приходят и уходят, а шанс получить образование в достойном месте может быть только один.  — Я обещал им встретиться в воскресенье!  — Когда ты обещал, у тебя могли быть одни планы, а сейчас…  Из-за воцарившейся за столом тишины папин смешок казался неприлично громким; не смутившись происходящего, отец подлил себе чай и хмыкнул в кружку.  — Тоже мне советчик.  — Хочешь сказать, я не права?  — Поощряя балаболство? Даже не знаю, что здесь не так.  — А ты считаешь, что ему нужно поставить в приоритет друзей?! Сегодня он с ними дружит – завтра уже нет, а шанс получить достойное образование может быть только один!  — Я до сих пор не понимаю, как у тебя получается говорить такую чушь с серьёзным лицом. У Ичиро скрутило желудок, к горлу подступила знакомая желчь, которую он старался заглушить остатками супа. Почему, почему из-за него всегда начинаются конфликты? Неужели окружающим достаточно одного лишь факта его существования, чтобы завязать бессмысленный спор? — Встретишься тогда с ними вечером, раз тебе это так важно! Сколько же на языке вертелось обидных, злых слов в её сторону за это неуместное одолжение! Кто бы его спросил, нужно ли ему это хождение по школам, да ещё и в компании мамы! Какой смысл подавать документы в ту же старшую школу Фукуи, если туда проходной балл выше, чем все оценки Ичиро вместе взятые?! А смысл идти в Юэй? Какой толк пытаться пробиться в академию, что изначально создавалась как исключительно геройская?! — Ты не выйдешь из-за стола, пока всё не доешь, — сказала она попытавшемуся выскочить из-за стола Юу. — Но я не хочу больше! — Ты ещё будешь на меня голос повышать?! Ты никогда не вырастешь, если… — Да пусть не ест, если не хочет, — перебил её отец.  — Сколько можно ему потворствовать?! — мать взвизгнула, заставив их поморщиться, а заметив их перекосившиеся лица, она громко задышала и почти впала в настоящую истерику, жалуясь, что никто не ценит её стараний, что никогда не дождётся в свой адрес доброго слова и вообще больше никогда не будет им готовить, добавив:  — … вот и ешьте тогда всё время свою лапшу! Заработаете себе гастрит – даже не думайте ко мне со слезами приходить!  Вместе пожеланий доброго вечера она хлопнула дверью, закрывшись в спальне.  — А я, значит, на диване сплю, да? — после её криков папин голос казался полушёпотом; он показательно махнул рукой и включил телевизор, жалуясь, что надо было это сделать с самого начала.  По новостям рассказывали об очередной аварии, кратко описывая количество пострадавших и их состояние, затем долго распинался в благодарностях профессиональным героям – отец выругался, когда крупным планом показали лицо Старателя и стал яростно переключать каналы. — Давай мне, я доем, — Ичиро забирал у брата тарелку, когда увидел, что за его поникшей головой скрывались слёзы. На ум не пришло ни одно успокаивающее словечко – когда Юу громко всхлипнул, то он понадеялся, что уж папа точно скажет что-то хорошее и приободряющее, но отец только уставился в экран ноутбука, едва слышно читая текст на иностранном языке.    — Всё в порядке, — сказал он двойняшкам, когда был уверен в своей собранности и что не выместит на них бушующий в глубине души гнев. Немного позже Ичиро проводил их комнату, кое-как успокоив обещаниями сходить в первый же день каникул на каток, купить им бургеров и что вообще на этих праздниках им будет некогда скучать. — … не буду я с ней жить, не буду! Я с папой останусь!..  От яростного шёпота брата он только вжимает голову в плечи и не до конца понимая свои действия, просто включает им первый попавшийся мультик, делая вид, что совсем не слышит вырывающиеся в сторону матери оскорбления и сбегает к себе в комнату.  Прийти в себя у него не получается и там: душа требовала погрома, грохота, рваных тетрадей и криков, но стены их квартиры были не настолько толстыми, чтобы заглушить и крупицу того, что бушевало внутри него.  «Ненавижу их! Ненавижу! Ненавижу!»  Злость клокотала изнутри, проявляясь внешне в дёрганных движениях – он ненароком ударился об угол стола и в ту же секунду захотел выкинуть его в окно, но здравый смысл охладил его слепую ярость, заставил вспомнить, что чувство всесильности, когда ты уверен, что в гневе способен разрушить всё, что только может встать на твоём пути, всего лишь жалкая иллюзия.  Ичиро трогает своё лицо, дышит в ладони, приводя в норму бешено колотящееся сердце.  Надо выдержать. Но вот что конкретно? Раньше он считал, что сюда относится школа и всё, что с ней связано, потом к этому добавился кризис родительских отношений, а теперь? До конца учебы в средней школе остался год и четыре месяца – этот срок вполне подходит под цель «Выжить любой ценой».  «А что потом?» — спрашивает он себя и чуть было снова не впадает в истерику, оттянуть которую у него получилось лишь благодаря циркулю. Потом, повторяет себе, будет колледж. Никакой старшей школы, никакой геройской академии. Колледж и только он. Желательно в другой префектуре (идеально было бы в другой стране, но задача должны быть осуществима, иначе ещё больше закопает себя в яму безнадёги).   Письмо для Фумико пришлось долго сочинять – не раз и не два текст оказывался стёрт подчистую и напечатан заново, проверен, попадает ли новый вариант под заданные критерии: никакой слабости, грубости или – помилуйте боги! – упоминаний домашних разборок. «Ничего, я понимаю» — от немногословного ответа с плеч будто падает Эверест. От происходящего он отвлекает себя просмотром подходящих колледжей, проверяя их отдалённость от родительского дома и стоимость обучения. Один сайт, второй, третий – на место тревоги приходит заинтересованность любительскими короткими видеороликами, где показывают колледжи, проводят опрос студентов и преподавателей. Работы новичков бросались в глаза и Ичиро думал: а как бы сделал он? Будь у него камера и навыки монтажа, чтобы у него получилось? Такое же «разочарование», какое висит на большинстве сайтов или что-то… хорошее? Вдохновляющее?    Пальцы его не слушаются и будто сами вбивают в строку «поиск» любимую передачу о путешествиях. А ведь ему хотелось заниматься в жизни нечто таким творческим, необычным! Может ли это быть тем, чему он захочет посвятить всю свою жизнь?  Не теряя времени на лишние размышления, Ичиро скачивает необходимые программы и долго пытается смонтировать из имеющихся на телефоне коротких записей своё первое видео. Не прошло и двух дней, как брат с сестрой прознали о его новом увлечении – поначалу они с энтузиазмом интересовались любой мелочью, которую он им рассказывал, а затем предложили сделать что-то «запоминающееся». — Давайте я вам спою? — Юудэй не удосуживается дождаться их ответа, долго роется в шкафу и достаёт старую гитару, исполосованную длинными, глубокими царапинами. — Бли-ин, когда я уже вырасту и тоже смогу на ней играть?  — Кто тебе разрешал в нём копаться, а?   Брат его не слушает – пыжится, пыхтит, стараясь сыграть хотя бы один знакомый аккорд. Спустя несколько неуклюжих попыток, он начинает вертеться на кровати, пытается уместить гитару и так, и этак, отмахивается от медиатора, чуть ли не с криком пытаясь доказать, что настоящие музыканты якобы справляются и без него. — Отдай, — выхватить инструмент получилось не с первой попытки: брат вцепился в него мёртвой хваткой, отказываясь идти на уступки, и разжал пальцы лишь после того, как чуть было не уронил его грифом о пол – Ичиро успел подхватить гитару и был готов отвесить крепкий подзатыльник. — Вот ещё доломай мне её.  — Давайте я вас сниму, а ты потом всё соединишь? — Хината забрала у него телефон и что-то старательно выискивала в настройках – Ичиро молился, чтобы она случайно не понажимала лишних кнопок и не сменила язык интерфейса. — Всё, я готова. Брат заголосил под аккомпанемент скромных аккордов – дурачился, пытаясь подражать героям любимого мультфильма, специально растягивал ноты, пел на октаву выше и всё корчил несуразные рожицы. Своим баловством он смешил самого себя, из-за чего всё чаще останавливался посреди куплета, чтобы перевести дух.  Хината часто переминалась с ноги на ногу, готовясь в любую секунду пуститься в пляс; телефон в её руках постоянно трясся и Ичиро не сомневался, что материала для работы у него будет совсем немного, но это его мало волновало. Уж лучше, думал он, пусть дурачатся, чем плачут.  — Не грусти, — сестра взяла его за руку и посмотрела с щемящей добротой и лаской. — Скоро ведь каникулы! Мы поедем в деревню и слепим там самого большого снеговика.

***

Старшая школа Фукуи отличалась от любого другого учебного заведения только высоким ценником за образование и странной эмблемой на нагрудном кармане пиджака – это был первый неутешительный вывод Ичиро спустя час заунывной директорской речи, а спустя ещё полтора часа, отведённых на словоблудие местных учителей, ему и вовсе захотелось сбежать отсюда через окно. Если бы не сидящая рядом мать, он бы давно ушёл и с большей охотой продолжил монтировать видео. Энтузиазма Юудэя хватило на много новых роликов, которые, при желании, можно было соединить и запросто превратить в запись его сольного концерта. К собственному сожалению, вместо хобби он был вынужден сидеть на неудобном стуле и впитывать в себя ненужную ему информацию.    Время здесь тянулось невыносимо медленно. Казалось, что они попали в какую-то аномалию и вынуждены выслушивать разными голосами одну и ту же мысль.  «Наши ученики занимают первые места в олимпиадах! Наша команда по волейболу заняла первенство на летнем спортивном фестивале! Да после выпуска из нашей школы у детей будут открыты двери в любую старшую школу! У нас самые высокие показатели успеваемости!» Мама была в восторге, внимая каждому слову с открытым ртом, кивала каким-то своим мыслям, и всякий раз, когда кто-либо из педагогического состава говорил о блестящих перспективах, её глаза вспыхивали нездоровым восторгом.  Во время экскурсии он попытался сбежать, но мать, как почувствовав намерения, схватила его под локоть. Ещё одним сомнительным достоинством школы была расположенная в холле статуя древнегреческой богини Афины, вокруг которой постоянно толпился народ для индивидуальной фотосессии. Радость и энтузиазм окружающих проходили мимо него – как будто кто-то рассказал всем хорошую шутку, а Ичиро опять пропустил всё самое интересное, и только мог быть сторонним, молчаливым наблюдателем.  — Не хочешь тоже?..  Даже абсурдное мамино предложение не вызвало в нём иной эмоции, помимо лёгкого раздражения. В толпе особо шумных подростков (очевидно, они состояли в одной компании и были хорошо знакомы) хвастались причудами, обсуждали свои перспективы поступления в Юэй и, кажется, совершенно не заинтересовались школой Фукуи, называя её не иначе, чем «запасным вариантом». — Как вам наша alma mater? — спросила одна из многочисленных учительниц, запомнившаяся только необычайно длинными, висячими ушами. — К слову, эту статую нам подарил действующий глава администрации.  — Да вы что?  — В прошлом году его единственный сын выпустился из нашей школы и поступил в институт международных отношений. Как сейчас помню, с какой твёрдостью он рассуждал о своём будущем – никто в школе не сомневался, что у него всё обязательно получится.  — Там очень высокий проходной балл. Нам о таких и мечтать нельзя, да?  Чего бы она не добивалась этими показными упрёками, Ичиро не стал давать ей повод для злорадства. Проигнорировал выпад, мысленно представляя себя за монтажом видео и ушёл так глубоко в себя, что почти смог увидеть результат работы и ощутить приятную усталость в глазах.  — Если начать учиться прямо сейчас, не откладывая до понедельника, то за три года можно всё выучить и попытать удачу.  — Ох, у нас в запасе ещё четыре с половиной, но, боюсь, нам и десяти лет будет недостаточно.   — Не сомневайтесь: если молодой человек проявит инициативу и поступит к нам, мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы помочь ему открыть любые двери.   — «Проявит», конечно. Молодёжь сейчас совершенно безынициативна, им бесполезно что-либо объяснять – только вдалбливать, иначе они совершенно отбиваются от рук и только и будут, что сидеть целыми днями в своих телефонах. — Я придерживаюсь мнения, что важно замотивировать детей, чтобы они хотели учиться и меньше тратить время на глупости.   — Это поколение такое, которому кроме телефонов и компьютеров ничего не надо; для них лучший выходной – закрыться в комнате и сидеть там в своих гаджетах, обложившись газировкой и фастфудом. Это в наше время лучшим подарком была книжка или поездка на экскурсию, а сейчас они пальцем у виска покрутят, если вместо игрушки купишь им сборник рассказов.  Учитель кивала, подобно болванчику – Ичиро не обманывался этой внешней любезностью, чувствовал лицемерие и зарделся, когда понял, что был единственным, кто мог отличить фальшивую заинтересованность от настоящей вовлечённости. Мать же продолжала распинаться перед абсолютно незнакомой им женщиной, будто та была её старой подругой.   — У меня их трое, — сказала она, как на исповеди. — Поверьте, я знаю, о чём говорю. Если им постоянно не напоминать об уроках, боюсь, они бы даже не вспомнили, что ходят в школу. — Думаю, мы справляемся с тем, чтобы заинтересовать детей знаниями: наши учителя постоянно проходят переподготовки, посещают семинары, а внеклассных занятий так много, что каждый сможет выбрать что-то по душе.  Ичиро не собирался задавать вопросов, но его сподвигла развернувшаяся у статуи некрасивая сцена, где ребята отпускали грубые шутки в сторону товарища – тот вжимал голову в плечи и бестолку пытался отшутиться: «просто у меня талант быть офигенным», но остальные не замечали его ужимок, а потом и вовсе не обратили внимание на его отсутствие, когда парень пронёсся по коридорам и вышел на улицу.  — А как у вас относятся к беспричудным?  Мать больно ущипнула его за руку – с её лица спала показная надменность и она вгрызалась в него своими огромными, испуганными глазами.  В самом деле, он же не о похабщине заговорил. Обычный вопрос. Наверное, самый безобидный, какой только можно задать.  Молчание учителя в этот раз заменяла выразительная мимика – она сощурилась, сжала губы, но и это не помогло ей скрыть прорывающийся смех; убрала руки за спину и сделала вид, что её зовёт стоящий в далеке один из заместителей директора – на самом деле тот ни разу не посмотрел в их сторону, больше переживая о сохранности статуи. — Так же, как и ко всем остальным студентам. Беспричудные ведь тоже люди, и мы стараемся никого не выделять и, тем более, не принижать. Здоровье ведь не выбирают.    Холод пробрал всё тело, проникая глубоко под кожу; что-то внутри ожило, заскреблось по рёбрам и завертелось вокруг кишок. В голове крутилось услышанное «тоже люди», вытеснив собой все оставшиеся мысли. — В-вы… Подождите! Он не это имел ввиду! Он совсем не хотел!.. — мама подняла руку, превратившись в один миг из самовлюблённой карьеристки в несчастную попрошайку, и будто старалась схватить учителя за локоть; успела сделать к ней два шага, пока та не убежала к коллеге, на прощание скомканно пожелав им хорошего дня. Осознав, что они перестали быть хоть кому-то интересы, мать обрушила всё своё негодование на него. — Зачем ты вообще влез в разговор взрослых?! Кто тебя просил?!   Она дёрнула его за руку, заставив перевести взгляд от перешёптывающихся учителей.  — Доволен теперь?! Неужели было так сложно молча постоять?!  — Ты согласна с ней?  — Ты о чём? — на неё не подействовал ни один красноречивый взгляд, мать продолжала делать вид, что совсем не понимает, что он имеет ввиду и чего от неё хотят услышать.  Ичиро сам не знает для чего решил спросить. В самом деле, будто мама смогла бы откинуть свою тошнотворную, мерзкую отстранённость и осознать, что ему нужна поддержка – будь то маленькое слово или скупой жест.   Она не позволила себе дать ничего из этого.  Единственное облегчение: завтра он встретится с Фумуко и Сузуму. Осталось потерпеть немного.  Совсем немного.  На следующий день был День открытых дверей в Юэй – руководство сделало из обычного мероприятия помпезное зрелище, уступающее только спортивному фестивалю. Их встречали у ворот академии – высокие, кирпичные стены ассоциировались у Ичиро с тюрьмой и в воображении он дорисовывает к ним проволоку с шипами, а форму местных учителей превращает в полицейскую. На входе был долгий и изнурительный осмотр вещей, дотошная проверка документов и унылая процедура заполнения обязательных бумажек. Надеяться на мать не приходилось: она не хотела пользоваться никакими привилегиями и слилась с остальными слушателями, обсуждая с ними школьный колорит и только снисходительно наблюдала за их попытками разговорить местных учителей и помогавших им студентов. Про-героев было немного, но все когда-то появлялись в телевизоре – кого-то без труда удалось вспомнить по геройскому имени, а некоторые так и остались в его памяти безымянным «знакомым лицом». В присутствии учителей невольно выпрямляется спина, а руки потеют, подрагивают, в беспамятстве сжимая рукава наглаженной рубашки. Перешёптывания подростков только давят на нервы и больше всего Ичиро хочет спрятаться от этой толпы, но она переходит из кабинета в кабинет, растекаясь по коридорам длинным, ядовитым ручьем. Взрослые обсуждали таланты своих детей, перспективы поступления и постоянно буравили всех оценивающим, высокомерным взглядом, прикидывая, кто из местных детишек может конкурировать с их. Науськанные подростки копируют поведение родителей, ненавязчиво хвастаясь причудами, цацками и дорогими смартфонами. — Просто смешно, — нашёптывала ему мать собственное мнение о происходящем цирке. — На моей памяти ещё никто из таких пустых мажоров сюда не поступал. Видишь тех мамочек? — кивает она в сторону группы взрослых женщин, от которых несло дорогими духами. — Слышал, как они всю дорогу хвастались связами и что «у них тут всё схвачено»? Вот только они забывают, что в геройскую академию проходят по вступительным испытаниям, и что экзаменаторов там ни один, и ни два. Директор делает всё, чтобы избежать даже намёка на какой-то подкуп и несправедливость. Здесь испытания проходят даже те, кто пришёл с рекомендацией: пусть даже не думают, что их холёным деточкам предоставят места за пару бумажек.  — Везде хватает нечестных людей, мам.  — Но не в Юэй. Что ты смеёшься? Между прочим, у кого-кого, а у академии нет никаких проблем с финансированием. Одни пожертвования от Всемогущего чего стоят.  — То на академию, а тут – себе в карман. — Хватит пререкаться со мной. Если я сказала, что тут всё честно, значит это так. Лишь бы поспорить со мной. Весь в отца.  Вместить всю толпу в актовый зал оказалось проблематично: мест было ровно на количество присутствующих, но многие из пришедших норовили раскинуть свои вещи, начиная облюбовывать себе угол, закидывать ногу на ногу, отчего постоянно били по спинке чужих стульев, и громко перешёптывались, надеясь поменяться с кем-нибудь местами и жалуясь на чужие причёски, якобы загораживающим им весь вид.  «Не смотреть надо, а слушать» — не без высокомерия комментировала мать их грубые выпады. Знала ли она, что со своей спесью и горделивостью ничем не отличается от пришедших родителей? Их дети хотя бы сидят рядом с ними, о чём-то перешёптываются, тихо посмеиваются со своих шуток – в сравнении с ними они будто совершенно чужие люди, пусть и со внешним сходством, что случайно заняли места рядом.   Мама всё продолжала чем-то кичиться. Окружающие о чём-то переговаривались, заглушая болтовнёй рёв кондиционеров.  Всё было почти нормально, если бы Ичиро не почудилось, что ему сдавливают грудь, а лицо запылало от прилившей к щекам крови.  Он услышал знакомый голос.  Руки крупно затряслись, сжали колени до побелевших костяшек, но он так ничего не почувствовал – ни боли, ни толики дискомфорта. Пересилив дикий страх, смотрит чуть поодаль и узнаёт в смазанном пятне профиль Масами.  Ну конечно, где же ей ещё быть.  Вместе с началом речи директора рушится последняя надежда остаться незамеченным: его заметила сидящая рядом с Авадзи девушка, и бурно зашептала ей что-то на ухо. Он старался не замечать её довольный оскал и не сводил со сцены взгляда, пусть в ушах колоколом звенела тревога.  Надо же им было сесть у прохода! Все громкие слова прошли мимо него. В голове роем жужжали предположения кто ещё из школы может здесь быть.  Сознание кричало ему бежать как можно дальше. Он уже представил завтрашний день во всех неблагоприятных красках: Масами ведь не смолчит и непременно разболтает всем, где они встретились.  — Перестань вертеться! Ради всех богов, что ты ведёшь себя хуже младенца?  — Давай уйдём отсюда? — Куда?.. — его усадили с помощью причуды, и с её же помощью удерживали всё выступление директора. — Сядь! Не позорь меня, в конце концов!  Ичиро глубоко задышал, стараясь не поддаться панике, но каждое с трудом услышанное слово выворачивало душу на изнанку и заставляло жаться. Стены академии давят, превращая просторный зал и широкие коридоры в узкие щели, куда даже если пролезешь – не выйдешь, застрянешь и там испустишь дух. Ему показалось, что он перестал слышать звуки и взмолился, чтобы всё происходящее оказалось дурным сном, после которого он проснётся дома в своей постели и будет переводить дух, поражаясь реалистичности кошмара. Всё вокруг расплывалось, превращалось в смазанную картинку, а затем и вовсе закружилось.  Его, почти завалившегося на бок, подхватывает и помогает выпрямиться оказавшийся рядом студент, затем одним рывком поднимает на ноги и вместе с матерью тащат его к выходу, ведут в столовую, где усадили за первый попавшийся стул.  — Я за водой, — сказал им подросток со знакомым голосом. В груди завертелось дурное предчувствие, поднялось до глотки и осело на языке горькой желчью.  — Не мог просто сказать, что тебе стало душно? — в мамином тоне проскальзывало искреннее беспокойство, грозящее перейти в истеричные вскрики. — Что в пять, что в четырнадцать – ребёнок ребёнком! Неужели нельзя было просто сказать? Ох, Тодороки-кун, спасибо тебе, спасибо! Если бы не ты, боюсь представить, какую бы мы подняли панику.  Ичиро стиснул в зубах внутреннюю сторону щеки, сдерживая рвущееся разочарование: «Вот оно что. Тебя только это и волнует».  — Пей, — Тойя разжал его пальцы, всучив бутылку воды и только не вливал её в глотку.  «Я тебе не псина» — он мысленно огрызнулся, смолчав только из-за тлеющего чувства благодарности. Помог ведь, как ни крути. Пусть и смотрит на него с суровым, почти что злым выражением лица. Кажется, именно так смотрят на шумного ребёнка в автобусе, отвлекающего от музыки или сна.  — Я её уже открыл, — сказал он пренебрежительным тоном, когда Ичиро по привычке потянулся горлышку. — Тебе помочь? От неприкрытой, ядовитой усмешки лицо обожгло огнём. Высокомерный ублюдок. Мама всё распылялась перед ним в благодарностях. Честное слово, будто он ему жизнь спас, а не проводил до столовой и принёс воды! А какое важное лицо строит, вы только гляньте! Вот как выглядит человек, делающий вид, что якобы не сделал ничего существенного, но всё принимает похвалу, как нечто должное.  Хотелось встать и сказать ему в лицо: «Хей, ты всего лишь студент Юэй, а не пуп земли! Сними уже корону, нормально прими благодарность и иди строить из себя героя в другом месте!» Но из глубины души ещё слышится осуждающее: «Он же тебе помог, неблагодарный ты ушлёпок. Или ты завидуешь, что он буквально во всём лучше тебя?» Отринув все рвущие заживо голоса совести и зависти, Ичиро протягивает ему руку.  — Спасибо, — он не помнит, когда ещё ему было так сложно сказать простое слово. «Он помог тебе. Плевать на всё остальное» — Ага, — небрежно отвечает ему Тойя, затем удостоил мать едва заметным кивком, который с большой натяжкой можно было назвать признаком уважения. — Я должен вернуться.  Ичиро чувствует себя полным дураком, застыв с протянутой для пожатия рукой. Ещё никогда он не чувствовал себя таким ничтожеством, глядя на кого-то снизу вверх: Тодороки пусть и кажется тощим и нескладным подростком, но был выше почти на голову и смотрел с таким превосходством, будто окружающие были для него не значимей мухи. — Спасибо тебе ещё раз. Лёгкого дежурства, — мама расплывается в счастливой улыбке и провожает его взглядом до самой двери. — Какой хороший мальчик, не правда ли?  Ичиро как никогда был солидарен с папой: от фамилии Тодороки у него тоже скоро будет изжога.