Яманака

До назначенного времени встречи осталось чуть больше часа, который Ичиро коротал за телефоном в недалеко расположенном KFC, заедая нервозность ведёрком закусок и запивая всё большим стаканом газировки. Нахлынувшее волнение, одновременно и радостное, и пугающее, проскальзывает на лице быстро сменяемыми друг друга бесконтрольными эмоциями. Силясь их прогнать, он то и дело вжимал голову в плечи, прикрывал нижнюю часть лица и до боли кусал себя за внутреннюю сторону щёк, но всё было без толку. Отвлечься получилось не сразу и только благодаря бездумной игре-бродилке.   Перепрыгивая через виртуальные препятствия (и этим разочарованием брат выносил ему мозг последнюю неделю? Что ж, у него и правда был отвратительный вкус), Яманака продумывал все детали встречи: о чём они будут говорить, что делать, какие ему могут задавать вопросы и сразу придумывал на них ответы, а если те его чем-то не устраивали, то скрупулёзно сочинял новые. Всё дошло до того, что он перестал следить за мимикой и потерял момент, когда снова начал корчить рожицы (чаще выражавшие крайнюю степень безнадёги), отчего лицо сидящей напротив него девушки вытянулось от изумления, а её подруга с проказливой усмешкой начала что-то нашёптывать той в ухо. В конечном итоге они схватились за подносы и пересели за освободившийся неподалёку стол.  Щёки обжог стыдливый румянец, грозящий перерасти в ядрёную красноту. Ой, дурак! Дурак! — Как девчонка, — упрекнул он себя и всем сердцем желает никогда не вспоминать сегодняшний позор. Вот разве крутые взрослые так себя ведут? Нет! Так чего вечно выставляет себя клоуном?! Боясь услышать хоть слово из чужого разговора (ему всё казалось, что девчонки непременно над ним потешаются, ведь не зря они постоянно оглядываются на него и хихикают!), выкручивает на максимум громкость наушников, и спустя мучительное долгое время, когда неловкость перестаёт красить его кожу в цвет мака, вновь концентрируется на продумывании встречи.  Правило номер один: никаких разговоров о школе, а если она будет затронута, то только не им. В случае её упоминания срочно сказать нечто малозначащее и перевести тему. Правило номер два: не обсуждать семейные склоки и двойняшек. Но вспомнив о брате с сестрой, сам же ерепенится, не желая понимать почему Фумико принципиально не хочет о них слышать. В самом деле, они же не чужие ему люди! И он не собирается говорить ни о чём плохом! Как прикажете ему хвалиться новым хобби, если сейчас оно неразрывно связано с этими маленькими энтузиастами?..  Разве не забавно, что Юу загорелся идеей создать канал на YouTube и выкладывать туда свои «выступления»? Да можно вечно рассказывать, как они с Хинатой по-доброму смеялись над фантазиями, в которых их ролики набирают много просмотров, и они вмиг станут знаменитостями!.. — Смейтесь, смейтесь! — передразнивал их брат, бегая от одного к другому с дурацким голосованием за лучшее название канала. — Вот стану я один популярным и будете меня просить отвезти вас в путешествие! Без вас буду везде кататься, ясно? — Но одному ведь скучно. — А вот и нет! Я буду веселиться, есть всё, что захочу и гулять где захочу. Буду иногда присылать вам фотки, а вы будете мне завидовать, вот. — Спустись с небес на землю – ты ещё название каналу не придумал, а уже тут вообразил невесть чего, — сказал тогда Ичиро.  — Не придумал, а поставил цель!   — А я видела, что ты перед зеркалом давал интервью, — замечание Хинаты вогнало Юу в ядрёную краску, отчего он громко вздыхал, не находя достойного ответа.  — Это не… Я готовился к концерту!..  Из приятных воспоминаний его возвращает неожиданная боль, когда он по неосторожности счесал корку крови со свежего пореза. Безразлично замечает, что вышел за установленные границы и ни капли из-за этого не переживает: с наступлением холодов под великоватую толстовку или рубашку можно было надеть кофту и раны оказываются скрыты за плотной тканью, а на физкультуре было достаточно надеть мастерку. Переодеваться ему всё равно приходилось в туалете, чтобы никакому придурку не вздумалось снова комментировать его тело, отпуская мерзкие, сальные шутки, от которых неизбежно портилось настроение и падала самооценка.  Уши простреливает болью от громкости пришедшего уведомления. Если бы не заколотившееся от волнения сердце, то совершенно точно не сдержался бы от крепкого словца.  «Я на месте» — гласило короткое сообщение. — Давай, соберись, — приказывает он самому себе, но легче от этого не становилось.  Холодный ветер вмиг остужает горящее лицо, но Яманака не успевает насладиться прохладой и разрождается на улице громогласным ругательством, когда ему в глаз попал срывающийся с неба снег. Рядом раздаётся заливистый смех, грозящий перейти в истерику – то веселились уже знакомые девчонки, с которыми ему не повезло снова пересечься.  От вновь нахлынувшего стыда хотелось провалиться сквозь землю. Опять они! Да что же за проклятье на нём такое, а?! — Да пого… ой! — кричит одна из них, но прерывается на полуслове, свалившись в сугроб вслед за своей подругой. Они хохочут, бросаясь друг в друга горстями снега и обсуждают нечто понятное только им – Ичиро чувствует себя лишним, жалким подглядывателем, отчего сильнее натягивает капюшон, игнорируя проснувшуюся зависть. «Даже не мечтай о таком» — шёпот проникал под кожу, пачкал его фантомной грязью и был способен уничтожить с трудом сохранившиеся крохи хорошего настроения. Так и сорвался с места, побежав к парку.  На подходе к месту встречи он увидел только Сузуму, а поздоровавшись, удивился чужой непривычной серьёзности. Внутри ужом завертелось дурное предчувствие, окольцовывавшее внутренности при каждом вздохе: друг определённо не так уж и рад был его увидеть. Спрашивается: вот чего тогда припёрся, а?  Ичиро озирался по сторонам, неестественно вытягивая шею в попытке разглядеть Фумико. Проходит минута, вторая, а её всё не видно. С каждой секундой в груди угасает радость и начала разрастаться тревога, изводившая нутро бесконечными сомнениями.  — А где?..   — Она не придёт, — выдыхает друг.  Неожиданное признание заглушило для Ичиро окружающий мир: будто с абсурдными словами резко стих ветер, погасли развешенные повсюду яркие гирлянды, а люди испарились, оставив после себя лишь следы ботинок на снегу. Он замирает, позабыв все слова и пытается передать взглядом повисшие на языке вопросы: «Я тебя правильно услышал? Ты имел ввиду именно это?». И Сузуму будто видит это по его глазам, оттого резко бледнеет, выпячивая челюсть и вытаскивает из карманов сжатые кулаки.  «Тебя будут бить!» — вопит с утроенной силой предчувствие. У Сузуму не получается долго притворяться самоуверенным индюком и затараторил, проглатывая окончания слов, совсем как во времена младшей школы:  — Я скажу прямо, ладно? Оикава и я… типа вместе. Нет, без «типа», мы уже давно встречаемся. А не писали тебе, чтобы поговорить с глазу на глаз. Она тоже хотела прийти, но я подумал, что справлюсь сам, потому что я же не знаю твою реакцию, а ей видеть наши разборки не надо.  В голове творился хаос: будто все воспоминания оказались вмиг перемешаны, растасканы по разным углам памяти, а он остался в эпицентре урагана и вынужден раскладывать всё по полкам. Рациональное уступило место эмоциям, что обрушились на голову губительной волной.   — Ты врёшь мне, да? Да, конечно, это твоя новая хуёвая шутка, — грудь разрывает от всеми силами сдерживаемого хохота. — Я купился, ладно. — Это не пранк, — чеканит Сузуму каждое слово. — И куда ты телефон достал? — Я тебе не верю, — повторяет он себе под нос, вслепую набирая номер Фумико. Друг не двигается, не пытается помешать звонку, и эта мелочь даёт слепую надежду, что всё это было действительно одной огромной, жестокой шуткой.  «Ты мне очень нравишься!.. Я помню, как мы встретились… А мне нравится, что ты не строишь из себя тупого мачо!.. Ты просто нежный мальчик…» — когда-то сказанные ею слова прозвучали в голове так громко, словно Фумико стоит рядом с ним и нашёптывает их ему на ухо. Надежда горела в нём ярким светом ровно пять телефонных гудков, а потом его сбросили и с этим в груди что-то взорвалось, рухнуло вниз и оказалось растоптано.  — Да веди ты себя как пацан! — неожиданно рявкает друг, толкнув в плечо. — Чё опять себя как баба ведёшь, а?! Не будет она с тобой говорить, ясно тебе?!  От болезненного хрипа поперёк горла встал мерзкий ком. Впервые всегда преимущественно спокойный Сузуму предстал перед ним упрекающим взрослым, бестактно тычущим других в их несовершенство. В этом жестоком, абсолютно чужом человеке он не узнавал друга, с которым обследовал в деревне все заброшки, с горе-пополам пытался сыграть на гитаре первые аккорды и придумывал самые необычные способы списывания.  Отчаянно хотелось верить, что происходящее сейчас было очередным кошмаром, но «сон» всё длился, длился, и никак не заканчивался; с какой бы силой не сжимал кулаки, этого всё равно было недостаточно, чтобы вырвать его из тисков сна.  Потом пришло понимание и осознание: чёрт возьми, это же всё происходит взаправду. И чуть не задохнулся от охватившей его ярости. — Да как ты!..   — Что я?! Виноват, что провожал её до дома? Что поддерживал её в отборочных? Что вёл себя с ней как пацан, а не как рохля без яиц?! Да, я поступил как гандон, я знаю! Но я хотя бы сдерживаю обещания и не ною вечно ей в переписке!.. Ты хотя бы раз перечитывал свою чушь, а? Да твою слезливую херню даже под сакэ не разберёшь, а у неё их десятки, блядь, сотня! Знаешь, как я ахуел, когда увидел твою писанину?! И это я увидел только последний твой высер – да я бы блеванул, если бы прочитал всё с самого начала! Ты, блин, вообще пацан или кто после такого?!   Каждое услышанное грубое слово, совсем несвойственное зажатому другу, расплавляло его изнутри – Ичиро было так жарко, что в пуховике вовсе чувствовал себя в жерле вулкана.  Это что же, получается: рассказанная им малая часть переживаний была всего лишь… «высером»? И выходит, Фумико неохотно отвечала на сообщения не от усталости? Не из-за плохой связи отказывалась разговаривать по видео? Признание объясняло абсолютно всё, вписывалось в общую картину недостающей деталью большого пазла, но…  — Скажи ей, чтобы она взяла трубку, — требует Яманака, хотя больше всего хотел разбить смартфон о чужое лицо.  — Не будет она с тобой говорить, чё тут непонятного?  — Я не верю тебе, ясно? Я хочу услышать это от неё. Сузуму закатывает глаза и, кажется, сам едва сдерживается, чтобы не ударить его. Последовавшее за этим молчание предательски укрепило слепую веру в Фумико, в их нежные друг к другу чувства и всё, что их связывало. Не могла она с ним так поступить! Эта добрейшая, милейшая девушка никогда бы не стала высмеивать его переживания, и тем более раскрывать их кому-то другому! А если уж у неё действительно прошли бы к нему чувства (думать об этом категорически не хотелось, но даже если предположить... представить на доли секунды), то она непременно сказала бы ему об этом сразу, а не пряталась, трусливо сбрасывая звонок.  Снова мучительно долгие гудки – в этот раз ему не дают шанса и сразу сбрасывают; в следующий раз раздалось бездушное «абонент разговаривает по другой линии».  — Быстро скажи ему, что это правда и отключайся, — дождавшись ответа, Сузуму протягивает ему смартфон. — На, убедись. Только постарайся не расплакаться.  Ичиро не задумывается, хватается за телефон, как за спасательный круг, и судорожно кусает себя за щёки, пытаясь сохранить перед бывшим другом остатки достоинства. По прошествии времени он не вспомнит, что спросил у неё в первую очередь и что отвечал после, но леденящую душу ответы остались выжжены в памяти раскалённым клеймом: — Я люблю его… Зачем тебе это?.. С осени, с сентября, если точно... Да, почти сразу, как ты уехал!.. Потому что мне надоело тебя вечно ждать, понимаешь?.. Нечестно?! А честно бросить меня в этой дыре и вечно выбирать близнецов, а не меня?..  Сузуму толкает его всем телом, чуть не выкручивает руки, отбирая телефон – Яманака бы и сам вернул, попроси его об этом по-человечески, а не бросаясь бешенной шавкой, дав повод для драки, на которую у него не было моральных сил.   Горькая правда не разожгла в нём пламя ненависти – погасила то, что уже было внутри него, принеся с собой страшное разочарование. Любимая девушка не испытывала к нему ответных чувств, а некогда надёжный друг оказался предателем. Он чувствовал, как медленно превращаются в пепел счастливые воспоминания, связанные с некогда близкими людьми, и не был уверен, что когда-либо сможет говорить о них хотя бы с беспристрастным лицом.   Мир вокруг оставался бесцветным и практически бесшумным, а всё его внимание было обращено на Сузуму.  — Тебе самому норм всё время ныть?  Ответить было нечего, зато вопросов было столько, что они не успевали формироваться в осознанную мысль, оттого встали костью поперёк горла.  — И чтобы я тебя рядом с Оикавой не видел. Ясно тебе? И чтобы не слышал, что ты её по имени называешь, а то будем разговаривать по-другому.  «Он не был мне другом» — старается внушить себе Яманака. Повторяет раз за разом, что предают только самые низкие и отвратительные люди, которые могут долго притворяться хорошими, и делать вид, что им на тебя не всё равно, а в душе точить зубы, чтобы вгрызться в шею. Сузуму не был ему другом, только временным товарищем. А кем тогда была Фумико?  Глубокие вздохи ледяного воздуха раздирали горло, а пронизывающий ветер задувал за шиворот куртки снег и закладывал уши. Разгорячённое, влажное лицо стремительно остывало – Ичиро крупно задрожал, затрясся, но всё стоял, безучастно наблюдая в свете фонарей, как с неба скрываются крупные хлопья и медленно опадают на землю.  Гирлянды, как в насмешку, переливались яркими цветами, раздражая уставшие глаза – за это их хотелось снять, оборвать и закопать в ближайшем сугробе, но не мог заставить себя разжать онемевшие руки. Хотелось помчаться в сторону дома, закрыться в комнате и не выходить оттуда до конца жизни, но он едва плёлся по заснеженной дороге, окинув безразличным взглядом толпу людей на остановке.  Уши горели адским огнём, но шапки в карманах не оказалось. «От тебя даже головные уборы сбегают» — язвит неугомонный внутренний голос, от которого не получается спрятаться за высоким воротником пуховика: «Высер всё это, вы-сер. Вёл себя как девчонка – тебя и бросили; что заслужил – на то напоролся, придурок. Неужели так сложно было засунуть язык себе в задницу и помалкивать? Нежный, нежный мальчик – фу, какой мерзкий». А была ли проблема в Фумико и Сузуму? Мог ли их поступок оказаться закономерным результатам его неправильных решений?  Навстречу движется компания ребят – дорожка слишком узкая, чтобы все могли пройти и каждый жмётся, лишь бы не столкнуться лицом к лицу, но они ненароком и едва ощутимо задевают друг друга плечами. Подростки никак не реагируют, продолжают переговариваться о своём, но ему мерещатся прожигающие затылок недовольные взгляды – внутренний голос изводится унижениями: «Ну ты и жирный, а. Уже не можешь пройти, никого не задев. Ну что ты за ущербная сволочь, а? Не думал похудеть или просто перестать жрать, как свинья? Не смотри на них, а то увидят твою мерзкую поросячью рожу и как вдарят – а ты и только «спасибо» им скажешь, да? Конечно – тебя хоть помоями облей, а ты ничего и сделать не можешь. Фу, какой нежный – блевать тянет»    Когда он оказывается дома, то не чувствует ушей и пальцев, а вместо горячего душа и чая выбирает уйти в комнату. — Ичи, как ты погулял? — с вопросом сестры в комнате загорается слепящий глаза свет, от которого пришлось спрятаться под подушкой. Хината не унимается, пытается привлечь к себе внимание: подходит близко-близко, гладит по руке, то и дело пытается заглянуть ему в лицо. — У тебя всё хорошо? Ты замёрз? Поставить тебе чайник?   От трогательной и будто незаслуженной заботы у него только сильнее затряслась челюсть, а глаза снова заволокла пелена.   «Ну давай, заплачь ещё при ней, пусть тебя восьмилетка пожалеет – что тут такого-то?»  — Хи… — «Молчи, терпи, закрой рот!» — Отвали от меня.  От чужого удивлённого вздоха его накрыла слепая ярость – такая яркая и сильная, что будь в нём меньше любви к сестре и больше желания сделать кому-то больно, то бросился бы на неё, ударил и наговорил таких гадостей, которые не смог бы простить себе до конца жизни. — Отвали от меня! Закрой дверь! Не мешай мне!  Он слышал, как громко и надрывно она задышала, как начала всхлипывать и что-то бормотать, но этого было недостаточно, чтобы заставить его вылезти из кокона и извиниться. Убегая, хлопнула дверью, отчего виски прострелила адская боль – уже за это хотелось встать, поймать её и отчитать, но на это уже не было сил.  В мучительном ожидании, что сейчас к нему зайдёт кто-то из родителей и придётся выслушивать нравоучении, Ичиро сильнее вжал подушку в лицо. Молился в никуда, не понимая, чего хочет больше всего – чтобы сюда пришел папа и, в конце концов, выслушал его, или чтобы о нём все просто забыли.  Последовали минуты – ничего не изменилось. Был ли вообще ещё кто-то дома? Почему в квартире так тихо? А висела ли на крючках ещё верхняя одежда?  Никто так и не пришёл, но облегчения от этого не почувствовал.  Сон закономерно не шёл – сознание восприняло его отсутствие за ещё одно проявление унизительной слабости и добивала изощрённой пыткой поисков крайнего. Ичиро не желал и не хотел верить, что дело было в нём: в конце концов, неужели он действительно заслужил предательства? Можно ли его вообще заслужить?  А потом началось новое издевательство: долгие, мучительные предположения «а что, если бы?..»  Не надо было писать Фумико – с ней вообще не стоило делиться никакими проблемами и, как с бабушкой, врать, присваивая себе чужие шутки и забавные ситуации. Но разве он мог распознать лицемерие в её искренних вопросах и словах поддержки? А умолчи он о проблемах, избежал бы разбитого сердца? Или любое его действие привело бы к этому итогу?  Не надо было соглашаться на треклятый переезд – орать, бунтовать, угрожать, но не поддаваться манящим сказками о крутом большом городе, и тогда бы не было никакой травли, предательства и, может, получилось бы избежать родительских ссор, ведь тогда бы мама не получила геройскую лицензию, а папа продолжал работать преимущественно удалённо.  Если бы он молчал и не трещал о проблемах!.. Если бы нашёл силы вынести травлю и разобраться со своими проблемами в одиночку!..   Лицо горело то ли от жары, то ли от осознания о чём были длинные сообщения для Фумико. Да он ведь уже сто лет не писал ей ничего связанного со школой или родителями! Писал только о том, как хотел бы, чтобы как можно скорее закончился триместр, что очень хочет увидеться и… Да он же ей в любви признавался! Перебарывал дерущее смущение, неловкость и писал, потому что Фумико сама говорила, как ей важно это слышать! Неужели его уже тогда просто терпели? А вдруг Сузуму уже тогда был с ней?  Фумико его заблокировала – никак Сузуму постарался, потому что и этот мерзкий крысёныш сделал также. Ничего узнать он не мог и у Кагеямы: при открытии их диалогового окна красной тряпкой мельтешило уведомление о блокировке.  «Ты знал о них?»  Ответ Хигути пришёл подозрительно быстро – в совпадения больше не верилось: «Ты о ком? И здороваться не учили?»  «О Сузуму и Фумико!» Его переполняла слепая ярость от одной только мысли, что дорогая девушка и вроде-как-друг столько месяцев водили его за нос, обманывая и притворяясь близкими людьми. Ичиро замутило от одной только мысли, что каждый раз, когда он что-либо писал Фумико, она в это время была с Сузуму, что его игнорировали за своими разговорами, объятиями и – как же мерзко об этом думать! – поцелуями, а потом читали сообщения вместо анекдотов. «Я не в курсах»  И Яманака написал обо всём, что было у него на душе. Отправлял сообщение за сообщением, что вылились в длинные односторонние письма, на которые не успевали строчить ответы. «Они сказали, что встречаются с моего отъезда! Ты не мог об этом не знать, не пизди!! Почему ты мне ничего не рассказал?! Я не верю, блядь, что они не лобызались в школе! Меня даже Кагеяма заблочил! Он всё знал – ты не мог не знать! Почему вы молчали?! Нравилось выставлять меня посмешищем и смеяться надо мной, да?! Да я тебя лучшим другом считал, а ты всё скрывал от меня!»  С последнего сообщения прошло много времени – Ичиро уже не надеялся на ответ, а полыхающая внутри него ярость стремительно стихла, затем разгорелась снова в ещё более неистовый пожар – и так до бесконечности.  Не выдержал, стал ходить взад-вперёд; с новым порывом гнева сметал с полок вещи, пиная их в разные углы комнаты.   «Думай, чё хочешь, я реально не знал. Но это так-то ожидаемо: ты как в город уехал, у тебя вообще шары за ролики уехали. А твой высер про лучшего друга я даже комментировать не буду»  Глаза зацепились за одно единственное слово – губы машинально нашёптывали его раз за разом, будто от этого оно могло превратиться во что-то другое с совершенно иным смыслом.  «И ты меня обсуждал?» Он надеялся!.. Видят боги, что был готов простить Хигути абсолютно всё, если тот напишет хотя бы слово поддержки или маломальское извинение! «Иди на хуй, Яманака. Честно слово, заебал. Тоже надо было тебя в блок кинуть нахуй, чтобы не читать эти сопли» Ичиро не успел обдумать, что хочет сделать, как замахнулся и ударил телефон об стол и затем швырнул в шкаф. Закономерный грохот не успокоил бушующую ярость. Он заорал, что есть сил, не понимая, что конкретно заставило это сделать – переполнявшее его отчаяние или ноющий палец, по которому он попал корпусом смартфона.   — Высер, высер, высер! — с каждым словом крик становился громче, а боль в руках только усиливалась – он бил по столешнице так, будто это могло как-то унять дерущее изнутри нечто. Не помогало. Внутри него продолжало что-то резать, царапать длинными, изогнутыми когтями даже когда казалось, что внутри него уже всё было разворочено, переломано и выпотрошено. От неконтролируемых рыданий становилось только хуже – ему и без того было смертельно жарко, а истерика только приливала к лицу кровь и усиливала дурноту.  Он стал дёргать полки и те вылетали, падали на пол с ещё большим грохотом. Перебирал трясущимися руками их содержимое, раскидывал по комнате уродливым ковром и не контролировать вырывавшиеся изо рта грязные слова.   Циркуля в ящиках не оказалось. Задыхаясь, он сметал всё со стола, пока в руках не оказался канцелярский нож – ломает его, вытаскивает лезвие, зубами поднимает рукава рубашки и со всей силы вдавливает в старые шрамы. Ведёт по огрубевшей коже, но не чувствует при виде крови ни боли, ни облегчения. Собственное тело кажется инородным, а чувство реальности притупляется до такой степени, что происходящее ощущается очередным кошмарным сном.    Боль приходит только когда лезвие разрезает совсем свежие раны. Она пьянит, заставляет давиться слезами, вперемешку с разрываемым лёгкие хохотом и повторять выученные движения снова и снова.  Ичиро даже не разбирает, где ведёт ножом – руки полностью красные, отчего-то влажные и у него кружится голова. Трясущиеся ноги вынуждают медленно осесть, уже тогда ему оставалось лишь безучастно осматривать комнату.   От навалившейся сонливости, крепко смыкавшей веки, до него не скоро доходит осознание совершённого погрома. «Мама меня убьёт» — была первая мысль при виде поломанного телефона. Ему смешно до слёз, будто это была какая-то смертельно удачная шутка, от которой в груди стало так легко, что кажется – встанет на ноги и улетит отсюда воздушным шаром.    «Папа меня убьёт» — вторая мысль веселит. Правда, а будет ли что-то другое, когда он увидит испачканный какой-то вязкой дрянью пол? — Что я наделал? — вопреки ожиданиям риторический вопрос его совершенно не веселит. Надо срочно приводить комнату в порядок, но Ичиро не смог даже встать. Попытался ещё раз, уперевшись о пол, но понял, что совершенно не чувствует рук ниже локтя и только тогда решается на них посмотреть.   Предплечья исполосованы длинными, глубокими порезами, из которых обильно идёт кровь – Ичиро заставляет себя коснуться их, надавливает, не веря в реальность, и от ужаса хотел было вскочить на ноги, но едва сумел приподняться и тут же падает.   — Что я наделал? — он оглядывает комнату, будто был здесь впервые и понимает, что вязкая дрянь на полу была его кровью. На лице застыл первобытный страх, когда у него снова не получается подняться, а в глазах потемнело так резко, что он был уверен, что сейчас потеряет сознание и умрёт.  — Что я наделал? — снова шепчет обескровленными губами. Глаза вновь горят от застывших слёз – сколько их там у него? Неужели ещё есть что выплакивать-то? — Что я наделал?  Скрип двери дал ему надежду на спасение. Хината выглянула из щелочки, так и застыв от увиденного с мертвенно бледным лицом, и широко распахнутыми от ужаса глазами.  «Полный пиздец» — губы произвольно растягиваются в нервной усмешке. Будь в груди чуть больше воздуха – заржал бы, рассмеялся так, как не хохотал за всю свою ничтожную жизнь. — Помоги мне, пожалуйста, — с трудом просит Ичиро дрожащим голосом. — Помоги, Хина, я… мне плохо.  Сестра падает рядом, поскользнувшись на крови. Трясущимися пальцами обхватывает его огромные, в сравнении с её, руки, и пытается что-то сделать. Бирюзовое свечение такое яркое, что перекрывает свет люстры – Ичиро стискивает зубы от нарастающей боли, сжимает глаза, лишь бы не видеть как ему лечат порезы.  — Ичи!... Что ты?..  Он в бессилии кладёт голову ей на плечо, игнорируя ломоту в шее. Старается дышать, хотя внутренности сводит в болезненных спазмах от каждого всхлипывания Хинаты; вдохнуть как можно глубже её кожу и волосы, пропитанные запахом маминых духов и, совсем немного, сладкими отдушками от детского шампуня.  — Прости меня, прости, — горло раздирает от каждого слова, но у него не возникает мысли замолчать. Глаза заволокло чёрным полотном, а тело вовсе перестало слушаться. Неужели таким будет его конец? В котором он умирает на полу в собственной комнате из-за перерезанных в истерике вен, да ещё и на плече маленькой сестры? — Мне так жаль, прости меня. Я не хотел, я так виноват. Прости меня, прости.  «Вот бы здесь были папа и мама» — вместо успокоения в груди нарастало отчаяние. Что если они сейчас вернутся домой и увидят его в таком состоянии? Как им всё объяснить?    — Я почти всё, — заверение Хинаты вызывает в нём панику, но и та вызвана отнюдь не страхом смерти, а пониманием, что, если сестра кому-то об этом расскажет – он труп; его закроют в дурдоме, выдадут справку и посадят на таблетки, превратив в пускающего слюни душевнобольного. Как на него после такого будут смотреть родители?! Да для них же это будет новый повод для ссоры, «пинг-понгом» обвинений и нравоучений – одно хуже другого.  — Обещай мне, Хина, — голову разрывают невысказанные крики о собственной ущербности. «Слабый, безнадёжный, ущербный мальчик! Умоляй, проси, валяйся в ногах! Давай, ты же только это и можешь, да?!» — Пообещай мне, что никому об этом не расскажешь. Поклянись мне.   — Нет! Надо… маме и папе…  — Пообещай! Поклянись мне, Хина, — выдёргивает недолеченную руку, не обращая внимание ни на просящие крики вернуть её обратно, ни на собственное полуживое состояние.                                                                          — Клянусь своим сердцем! Клянусь никому не рассказывать!    Ичиро почти поддался соблазну сна – ещё никогда маленькое плечо Хинаты не казалось удобнее подушки, а её голос таким по-матерински ласковым и убаюкивающим, манящим горько расплакаться у неё на коленях и поделиться со всеми проблемами – но вспомнил об оставшемся в комнате погроме и растёкшейся по полу крови. Страх оказаться пойманным врасплох пересилил желание завалиться спать.  — Хватит, больше не надо. Сестра не возражала, сама тряслась в приступе озноба и с трудом дошла до кровати, тяжело дыша.   Разбросанные вещи он спрятал под кровать несколькими махами ногами. Аккуратно ступал по полу, чтобы не вляпаться в кровь и не испачкать всю квартиру, ушёл в ванну, где взял швабру и кое-как убрался, стараясь наклоняться как можно реже и медленнее.  Хината уснула, сжавшись в комок. Ичиро вытер её руки краем одеяла, снял с неё испачканные носки, бросив их под кровать. Пижаму решил не трогать: та была тёмно-бордового цвета, так ещё и со странными узорами, из-за чего разглядеть на ней кровь было невозможно.  В полный стакан воды он насыпал несколько ложек сахара – хотел всего три, но что-то ему подсказывало, что где-то точно ошибся в счёте – и, растолкав сестру, заставил выпить.   — Ты мне пообещала: никому и никогда.    — Клянусь, — повторила она заплетающимся языком на грани сна и бодрствования.  Поцелуй в лоб было единственным, что Ичиро был способен ей сейчас дать. Лучший ребёнок, идеальная сестра и просто потрясающий человек – на языке крутилось ещё больше слов, которыми он характеризовал сестру, но не посмел открыть рот, зная, что слишком перед ней виноват.  Когда родители с братом вернулись домой, то никто из них не заметил ничего странного: мама с папой были слишком поглощены выяснением отношений, а Юудэй в расстроенных чувствах сразу завалился спать. 

***

С тех пор они с Хинатой почти друг с другом не разговаривали: каждый раз стоило ему поймать на себе её взгляд, она отворачивалась, пряча лицо, и их общение сводилось в тихие посиделки, где младший брат перенимал на себя инициативу, треща без остановки, а они были всего лишь молчаливыми слушателями. С каждым днём замкнутость сестры становилась всё более заметной и уже нельзя было оправдаться перед Юу или папой неудачным днём или дурным сном – пришлось подобрать момент и впервые заговорить с ней о событиях того вечера.  — Я никому ничего не говорила!  — Верю, — Ичиро был в этом уверен хотя бы по отсутствии рядом психиатров, — но если ты будешь так грустить, то все догадаются, понимаешь? Веди себя так, будто ничего не было. Представь, что это был просто страшный сон.  — Я пытаюсь, правда! Плаксивое признание вызвало в нём лишь разочарованный вздох. Как же тяжело, когда твоя судьба зависит от другого человека, и хуже, когда им ещё оказывается маленький ребёнок.  — Делай что-нибудь такое, чтобы развеселиться. Я вот дурацкие считалки вспоминаю, — хотя самого внутри осталось только смиренное безразличие, от которого ничего не спасало. — А вообще… Просто улыбайся почаще. У тебя красивая улыбка. Впервые на его памяти комплимент никак не растрогал Хинату – она всё пребывала в собственных печальных мыслях, от которых её брови сводились в переносице, а на глазах наворачивались так и не пролитые слёзы. Дав ей время успокоиться, он неторопливо перебирал чужие волосы и поддаваясь дурной привычке нет да нет начинал заплетать косичку.   — Может расскажем маме? Или хотя бы папе.  — Ты мне поклялась, — пусть Ичиро говорил медленно и растягивал каждое слово, но сердце забилось в груди в бешеном ритме. — Если нарушить клятву, то будет большое несчастье, поняла? Тебе надо улыбаться, Хина, тогда тебе будет легче.  Сестра сжала его в порывистых объятиях. В её руках мигом вернулись воспоминания того вечера, отчего поперёк горла встал предательский ком.  — И ты мне обещай, что этого больше не повторится! — горячо попросила она, пряча лицо. — И что ты будешь хорошо кушать и... и....  От одной только мысли о еде желудок скрутило в ноющем спазме, а к горлу подступала знакомая желчь. Не может он есть, не может! А что получалось насильно в себя запихнуть вскоре оказывалось выблевано, из-за чего он стал терять в весе, лицо осунулось, кожа посерела, а тело было таким слабым и неповоротливым, будто вот-вот свалится в обморок.  — Я постараюсь.  Родители его состояния интерпретировали по-своему: мама ругалась, что всему виной простуда и заставляла пить много таблеток. Приставучий Юу ходил за ним «хвостиком» и если видел, что он не выпивал лекарство, то угрожал наябедничать папе – пришлось отдать брату старую гитару, разрешив заниматься на ней сколько ему влезет. Папа же оказался наиболее близок к разгадке, но от этого и более далёким от неё, решив, что всё дело в разбитом сердце и только смеялся, уверяя, что первая влюблённость скоро забудется и что из-за этого вовсе не стоит переживать.  Реакция отца послужило началом бесконечной серой полосы, в которой не было места хорошим или плохим эмоциям; всё оказалось маленьким и ничтожным перед несокрушимым льдом истощения.  Он больше не переживал из-за упрёков родителей: оказывается, можно было только кивнуть, ответить что-то односложное и от тебя легко отстают. Издевательства одноклассников, будь то мокрый рюкзак, пропавшие кроссовки, найденные потом в женском туалете, записки с пожеланиями «всего хорошо» можно было игнорировать. Тычки и синяки можно научиться воспринимать как должное и они перестают казаться чем-то значимым. И даже замечания учителей – как сказанные наедине, так и при всём классе – перестали его волновать.  — Ты почему не сделал эссе?! — вопила учитель Аханэ, заставив стоять весь урок у доски.  От бездумного разглядывания происходящего за окном становилось чуточку легче. Многие жаловались на растаявший снег, принёсший собой только слякоть и грязь – Яманака находил в этом нечто умиротворяющие. — У тебя было столько времени, я тебе давала столько возможностей исправится и написать хоть что-нибудь, но ты меня просто ни во что не ставишь! Скажи, в чём была сложность сделать эссе за несколько месяцев?! Ты единственный, кто вообще ничего не сделал! Даже последние хулиганы воспользовались возможностью получить хорошие баллы, но не ты! От воплей зазвенело в ушах. Одноклассники о чём-то громко разговаривают – то о нём, то о своих делах – но обязательно кривили лица.    До конца триместра ещё неделя, потом выдержать ещё один и закончится второй, предпоследний год ненавистной средней школы. Ичиро даже не хочет молиться ни на то, чтобы попасть в противоположный Накамуре и его дружкам класс, ни на скоротечность следующего года, ни на хорошие результаты экзаменов.  Ему настолько всё равно, что почти что насрать.  Была бы его воля – не вставал бы вовсе. Зашил бы себе рот, чтобы ничего не говорить. Учителя воспринимало его молчание за хамство, оттого разрождались бесконечными упрёками. — О чём ты вообще думаешь?! Если ты надеешься, что я буду вечно давать тебе возможность исправить твои и без того слабые оценки, то ты очень, очень ошибаешься!.. Издевательские, ироничные упрёки одноклассников едва ощутимо скребут мозг, но этого всё равно мало, чтобы вывести его на эмоции. — Убираем всё со столов и достаём чистые листы, — слова учителя сопровождались гулом недовольств. — А что думали? Будете сидеть и ничего не делать?  — Но вы нас ни о чём не предупреждали! Осталось всего-то пятнадцать минут! — Зачем портить нам оценки?! А если получим неуд? Да мы исправить его не успеем!  — Чем мы такое заслужили?!  — У нас с вами ведь предпоследний урок!  — А что вы хотели? — учитель разводит руками и лишь едва заметным наклоном головы разрешает вернуться на место. — Я выделяю на каждое эссе по десять-пятнадцать минут, а ваш одноклассник его не подготовил, вот и будете писать контрольную, чтобы не сидеть без дела.  Яманака сжимает губы, когда ловит ненавистные взгляды. Дыхание его остаётся прежним, но сердце изводится, грохочет в груди с удвоенной силой. Контрольная работа его не волновала – смысл переживать, если он и так понимает, что наскребёт минимальные баллы?  Галдёж ребят стал громче и злее – учитель Аханэ заходится в оправданиях:  — Вы не мне выговаривайте, а благодарите своего одноклассника. Но у неё не получилось внушить ему чувство вины. Уж не от этого ли она скорчила такое лицо, будто проглотила лимон?  — Спасибо тебе, Яманака-кун, — растягивает Накамура каждое слово и бросает в него колпачок от ручки. — Как же я рад писать тест.  — Да, как же я хотела в конце года испортить себе баллы, — вторит ему рассерженная Масами. — Вот если получу неуд – сам будешь объяснять моим родителям что случилось. Ты меня понял?  Остальные ему ничего не выговаривают, но эмоции они не прячут, глядят на него рассерженными гарпиями до последовавшей команды повернуться и приступить к работе. К концу урока одноклассники были в ещё более скверном настроении, что достигло пика по окончании проверки – назвать результаты класса «посредственными» можно было только с большой натяжкой. Учитель Аханэ не жалела ни только исправивших оценок отстающих, ни примерных учеников: баллы охотно срезались за каждую помарку, а Ичиро был снижен ещё балл за корявый почерк – об этом учитель распиналась с таким воодушевлением, что того и гляди могла проговорить об этом до конца занятия.  Как жаль, что ему абсолютно всё равно.  Класс загалдел, стоило учителю уйти. Ацуши подкидывал в его сторону всё новые оскорбления, пока остальные шумно обсуждали свои оценки и как будут оправдываться за них перед родителями; особо эмоциональные (и чего уж таить – нестабильные) девчонки начали хныкать и выдавливать из себя фальшивые слёзы, кто-то побежал за учителем, прося дать ещё одно задание или вовсе не учитывать сегодняшние результаты. — Спасибо тебе за испорченные оценки! Вот зачем ты вообще записался в кружок, если всё равно ничего не делаешь, а?! Только место занимаешь.   — Реал, в чём была сложность накалякать сраное эссе? — к воплям неожиданно присоединился Риота – эта мелочь вскрыла старую, забытую рану. — Чё молчишь? Сказать нечего?  Оставалось только ждать, когда иссякнет поток безосновательных претензий, придёт учитель Кимура и прозвенит звонок на последний сегодняшний урок.   «Осталось недолго» — нашёптывал Яманака себе под нос; его пульс участился со звуком отодвинутого стула, и он прикрыл глаза, представляя себя на концерте Юу в младшей школе. Как ему восхищаться выступлению брата, когда на душе такая безнадёга? Что может помочь выцепить радость и восторг, которые от него так будут ждать?  Удар по носу был неожиданным, оттого чувствовался ярче и болезненнее – едва не свалившись со стула, Ичиро в изумлении дотронулся до покарябанного носа.  — Ты ахуел?  — Чё игноришь нас?!  Накамура снова замахнулся учебником – удар пришёлся по вытянутой руке. В месте соприкосновения с вылеченными порезами начался зуд, как случалось из раза в раз после проклятого вечера.   — Какие ко мне претензии? Я виноват, что никто не готовился к тесту? — Да его бы не было, если бы ты сделал задание! — Масами замахивалась пеналом, якобы намеревалась его кинуть. — Даже Юдзуки расплакалась!  — И-у, и как тебе не стыдно?  — Это всего лишь оценки. Чего из-за них рыдать? — Для тебя, может быть, и «всего лишь», — Масами в привычной манере мерзко спародировала его тон, — но не для тех, кто хочет чего-то добиться в жизни.  «Красотка! Молодец, так держать!» — раздавались со всех сторон слова поддержки.  — Шутишь? Это одна плохая оценка по литературе. — Ты такой простой. Как тебя только ещё не исключили?  Комментировать эту глупость Ичиро не стал: в самом деле, да кому во всём мире единственный «неуд» перечеркнул жизнь?   — Бля, я был бы так счастлив, — сказал Накамура. — Больше не пришлось бы видеть твою рожу. Может, это, уйдёшь, наконец, по-хорошему?   «Да ты бы рад, только мамочка с папочкой не разрешат, да?»  — Уйдёт он, ага, — Ацуши подкрался к нему сзади, ткнув маркером в открытую шею. — Но я сам переведусь, если мы и в следующем году будем в одном классе. Класс одобрительно загудел. Их возмущения приходилось слушать вплоть до момента, когда в класс зашёл учитель Кимура. Едва он переступил порог кабинета, как все его три глаза завертелись вокруг оси – того и гляди, вот-вот выпадут и покатятся по классу маленькими попрыгунчиками. Урок начался с выговора за проваленный тест и с долгих нотаций, от которых хотелось положить голову на парту и уснуть.  Как же всё надоело, честное слово. Вот самим учителям не надоедает повторять одно и тоже? Из урока в урок, из года в год – всё как под копирку, будто списано с одного пособия «Как отбить желание учиться». Неопределённый жест классного руководителя в конце урока можно было интерпретировать за требование задержаться, но Яманака сделал вид, что ничего не заметил и сбежал, воспользовавшись моментом, когда возле учителя столпились ребята с просьбой поговорить с учителем Аханэ. А вот в младшую школу Ичиро едва плёлся: он не представлял, как будет выдавливать из себя радость и слова поддержки, которые от него так будут ждать.    — Так, камеру я зарядил. Главное теперь не забыть нажать на старт, — из всей их семьи один лишь папа казался расслабленным и получающим какое-то удовольствие от окружающей суматохи.  — Сынок, — от одного отцовского отклика захотелось вжать голову в плечи, — лицо повеселей. Ты же на концерте, а не на похоронах, в самом деле.   — Всё нормально. Я просто устал.  — Ты всё из-за какой-то девчонки переживаешь?  Папины слова поддержки возымели противоположный эффект, заставив скривится в болезненной гримасе. — Ты мне всё время будешь об этом напоминать? — Пока не отбесишься, — отцовская честность возмутила его до глубины души. Ну почему он не может получить хоть какие-то слова поддержки даже в такой деликатной ситуации?! Неужели папу никогда не бросали? Неужели ему чуждо чувство всепоглощающего одиночества? — Думай об этом так: «Да, это произошло, но я это принял и иду дальше», а будешь так закапываться из-за каждой девчонки – превратишься в размазню.   — Кураус, хватит его задирать, — раздражённый тон матери пресёк дальнейшие поползновения к разговорам.  Начался концерт, и присутствующие резко замолчали, не смея перебивать вышедшего на сцену руководителя театрального кружка – миниатюрная. и миловидная Масудо-сан распылялась в благодарностях перед гостями, руководством школы и всё нахваливала своих юных дарований; когда настало время спектакля, многие достали телефоны и камеры.      Юудэй вышел первым – его яркий костюм в каких-то блёстках в сочетании с огромной обувью казался нелепым и абсурдным. Началась музыка, а затем само пение – тихий голос с каждой нотой становился громче, уверенным и даже дерзким; во время пауз брат странно пританцовывал, корча несуразные рожицы – кто-то начинал смеяться, некоторые комментировали его артистичность и выглядели более чем довольны необычным началом.  Даже без причуды этот недотёпа сумел приковать к себе взгляды – всех, кроме Ичиро, понуро опустившего голову.  Он должен был ловить каждое движение Юудэя, но не мог заставить себя смотреть на него дольше нескольких секунд.  «Какие дети молодцы! Моя такая смешная, ну прямо артистка! А как тебе мальчик в роли джина? Скажи, просто прелесть! Да, так хорошо поёт, а как двигается!» — слышались шепотки восторженных родителей.  Как хорошему старшему брату ему надлежало веселиться вместе с остальными и громче всех выкрикивать слова поддержки, но ему мешало залезшее под кожу одиночество, что распустило корни и заставляло дрожать от фантомного чувства холода.     Он не мог разделить всеобщий восторг. Ему даже не хотелось радоваться: груди зияла дыра, что с каждой минутой становилась больше и глубже.   — Тебе это показушничество тоже не нравится?  Вопрос матери заставил его вскинуть голову и застыть столбом, поражённый её скукой. Разве она не должна распушиться гордым павлином, принимая все комплименты на свой счёт? — Я так и думала, что ты меня поймёшь, — сказала она по завершении концерта, когда все выступающие выходили на сцену за руки и совсем как взрослые актёры благодарно кланялись.  Одобрительный кивок едва ощутимо что-то всполохнул в груди Ичиро. Нет же, нет! Он сидел с беспристрастным лицом не из-за того, что считал спектакль якобы глупым или позорным!  — Могли бы хотя бы для приличия сделать вид, что вам интересно, — от папиного упрёка в ногах осело беспокойство, заставив их позорно трястись; впервые с той ссоры из-за прогулянного урока на него смотрели с ледяным разочарованием.  — Он всё равно ничего не увидел, — мама беспечно пожала плечами, включив телефон.  — Я так не думаю.  Ичиро заставил себя посмотреть на сцену и уже теперь не мог воспринимать покрасневшее лицо брата за переживания или за последствия физической активности, а понурый вид и дрожащие губы за усталость.  Отец схватил его за руку, когда все стали подниматься с мест. Сведённые в переносице брови и сжатая челюсть не предвещали ничего доброго.   — Довольны? Рады, что испортили ему такой важный день из-за своего плохого настроения?  — Кураус! — от возмущения мать широко открыла рот. — Как у тебя язык только повернулся?! И это после того, как ты!..  — Плевать, что я говорил раньше! — папин крик привлёк к себе лишнее внимание посторонних – на них тотчас стали коситься. — Да что ты за мать такая, если не может даже порадоваться за сына?! — Это ты меня будешь обвинять?! А ты давно вспомнил, что он твой сын?! Разрастающуюся ругань остановили Юудэй с его учительницей – брат крепко держал её за руку и постоянно вытирал рукой мокрые щёки. Даже став случайным свидетелем некрасивой сцены, Масудо-сан всё нахваливала его, настаивая, что ему ни в коем случае нельзя забрасывать кружок.  Папа не выглядел ни на малость заинтересованным в лестных обещаниях большого будущего; слушал их недолго и, в конце концов, ушёл с Юу в туалет.  Ичиро последовал за ними не сразу, специально выждал какое-то время и зашёл к ним почти на цыпочках, лишь бы не издать никакого шума. Открывшаяся перед глазами картина – жалобно плачущий брат, пытающий обнять папу, и сидевший перед ним на корточках отец, удерживающий его за руки – заставила замереть, позорно спрятаться за угол, вжимаясь в холодную плитку.   — … но им не понравилось! — слова Юудэя были с трудом разборчивыми из-за постоянных всхлипываний. — Тебе надо успокоиться, а не ещё больше истерить.   — Я… я… старался… а они…  — Так бывает. Жизнь вообще очень несправедливая, веришь? Ты старался? Да. Ты выложился на всю? Да. Ты получил кайф от того, что делал? Юу, я не слышу. Ты получил кайф от того, что делал?  — Да!   — Вот и забей на чужое мнение! Положи на них большущий хер! — Ичиро даже не мог как-то отреагировать на папину ругань. Застыл, точно сросшись со стеной, вслушиваясь в чужой разговор. — Важно только то, что ты – именно ты! – получил от этого удовольствие. Люди бывают разные, понимаешь? Им может просто не нравиться твоё хобби, а может они ханжи и только могут сидеть с кислой рожей. Ты меня понял?  — Д-да.   — Не обнимай, не то сильнее разрыдаешься.  — Чуть-ч-чуть, пожалуйста. — У тебя минута. А потом ты сделаешь вид, что ничего не было, ясно?  Дальше Ичиро слышал только приглушённые всхлипывания.  Вместо жалости и сожаления он почувствовал только раздирающую нутро зависть. Очевидно, в этой семье только его не удостоили словом поддержки.

*** 

Во все времена при отсутствии в окружении живого человека, способного выслушать о твоих проблемах, спасают тетради. Советчики из интернета говорят взять ту, где больше листов, и делать с ней всё, что только вздумается, но упорно настаивают на записывании своих чувств; кто-то писал, что можно каждый день записывать короткие видео, в которых нужно желать себе всего самого хорошо.  Выбор пал на толстую тетрадь с тёмно-синей обложкой. Диванные психологи бы точно возмутились, потому что все говорят, что для таких вещей нужно что-то жизнерадостное и приятное глазу, но Ичиро бы сжёг обложку с единорогами или котиками, а остатки смыл в унитаз. Иногда в нём пробуждалось какое-то желание написать пару строк, но оно так и зависало в воздухе вместе с ручкой – он мог сидеть так действительно долго и по итогу ничего не написать.     Как дневник не назови – тетрадью, черновиком или огрызком мыслей – но его суть от этого не меняется. В голове давно и прочно засела мысль, что секретики в дневники записывают только девочки. Возможно, это было закономерное влияние фильмов и сериалов, где главные героини лежат на кровати и что-то старательно выписывают, а потом по злой случайности их блокноты оказываются найденными и…      Увольте, но Яманака не хочет плодить себе проблем.  Может, тетрадь с тёмно-синей обложкой так и осталась навсегда пустой, если бы в один день он не подумал, что миру было бы лучше, не окажись Хинаты в тот самый вечер дома. С тех пор мысль прочно засела в голове, обрастая новыми деталями. По началу эти фантазии воспринимались плохой шуткой, которые ты сам себе проговариваешь, чтобы хоть как-то поднять настроение, а потом Ичиро понял, что снова хочет взяться за нож – тогда пришло понимание, что это ненормально и что с этим нужно что-то делать.     И ведь пресловутый внутренний голос был не больше, чем не выговоренные эмоции; в отсутствие друзей ты чаще обращаешься к внутреннему «я», выстраиваешь с самим собой диалог и в какой-то момент можно испытать ложное чувство спокойствия. Однако, если заиграешься, то невидимый товарищ становится твоим самым большим врагом, который безостановочно нашёптывает тебе гадости, припоминает самые постыдные моменты, очерняет всё хорошее, что пытаешься сберечь в своём сердце. И ведь если захочешь это прекратить, то быстро поймёшь, что заткнуть его нельзя: он – это слепок твоей мыслей и чувств, и его невозможно просто взять и выкинуть, не получится добавить в пресловутый «черный список», запретив присылать сообщения.  От потока негативных мыслей он стал чаще страдать головной болю, которой оправдывался перед двойняшками за плохое настроение. Аппетит у него так и не появился и вес стремительно таял, отчего в ремнях приходилось делать новую дырку.   Снова перед ним чистый лист, но в этот раз Ичиро поклялся, что не выйдет из-за стола, пока не испишет половину страницы. Пытается приободрить себя, что никто об этом не узнает, потому что он не девочка из тупого сериала и спрячет тетрадь там, где её просто так не найдёшь.   Первые слова выводятся аккуратным почерком, затем сменившийся неразборчивыми линиями. Первые дни приходилось ему заставлять себя написать хоть что-нибудь – когда у него получилось стабильно писать по паре строк в день, то поставил перед собой цель и увеличил количество слов. Самым главным оставалось не перечитывать написанное: казалось, что стоит только это сделать и от стыда больше никогда не захочется возвращаться к этому занятию. Всё равно что увидеть себя со стороны в самый позорный и неловкий момент жизни.    «Сегодня мама сказала, что мы всё-таки едем в деревню на Новый год. Я бы хотел увидеть бабушку и дедушку, да и с другой роднёй давно не виделся, но вдруг я встречу там Фумико и остальных?»   «…бабушка по телефону возмущалась, как потерпевшая, когда узнала, что тётя Сора хочет приехать вместе со своим новым мужиком; поклялась, что не впустит в дом уголовника и всё названивает маме, чтобы она на неё повлияла. Папа сказал, что тогда ей нужно начать с дяди Такуйи и что вообще никуда нас не пустит, если он приедет. Я плохо помню дядю, но папа всегда называет его пропитым наркоманом и бесится, когда мама это отрицает. Мне кажется, что папа когда-то предлагал положить дядю в клинику, но бабушка была против…» «Я жалею, что вообще родился. Какого хера вообще беспричудность не выявляют во время беременности? Уверен, родаки согласились бы на аборт. Может и вообще никакой нашей семьи бы не было…»  «Родители опять поссорились. Я даже не понял, в чём дело – мы с двойняшками вернулись с кино, а они опять орали друг на друга. Мать кричала, что папа её ни во что не ставит, что унижает своими подозрениями и угрожала разводом, если ещё раз узнает, что он водил Юу в клинику – никогда не видел её такой злой»  «Мне кажется, что брат меня так и не простил. Я ненавижу себя за то, что не нашёл в себе силы тогда поддержать его. Может тогда бы он мне рассказал почему папа его во второй раз отвёл в клинику и что так разозлило мамашу» Спустя несколько дней он снова садится за тетрадь – в приступе паники чуть было не рвёт бумагу и склонился над страницами так низко, что мог почувствовать запах чернил.  «Сегодня я точил нож – хотел вообще порезать овощи на ужин, но что-то пошло не так, и я чуть не отрезал себе палец, а пока клеил пластырь, думал, что легко бы мог перерезать себе горло. Я не знаю, что было бы дальше, если бы Юу с Хиной не позвали меня играть в приставку. Мне пиздец страшно, потому что я не знаю, как это контролировать, как перестать об этом думать. Эти мысли преследуют меня повсюду: в лифте я жду, что он обрушится, еду в автобусе – жду аварию, иду по дороге – надеюсь, что в меня влетит пьяный водитель. Мне очень, очень страшно»  «Родители опять ругались, потому что папа узнал, что дядя Такуйи всё-таки приедет на праздник. Пиздец, они вообще могут не ругаться?»    «Я не знаю, что делал бы без Хины и Юу. Их присутствие меня успокаивает и мне становится легче. Я хочу, чтобы у них всё было хорошо. Я бы хотел, чтобы мы могли уехать и жить без родителей: я бы не пошёл в старшую школу, устроился на работу, снял бы нам маленькую квартиру и сделал бы всё, чтобы у Юу и Хины было счастливое будущее. Только думаю об этом и даже чувствую себя немного счастливым. Но родители никогда этого не позволят. Им на нас насрать, но их же, блин, будут обсуждать, если их дети не будут с ними жить. Им надо быть для посторонних идеальными-распрекрасными, а на нас им плевать» «Сегодня мы создали Юу канал на YouTube и залили первые видео. Просмотров, конечно, мало, но зато есть комменты. Брат пиздец какой счастливый – я рад, не зря монтировал. Теперь он поставил себе цель набрать как можно больше подписчиков и подать заявку на детский конкурс певцов. Хината всё время ищет новые песни и всё хочет сама нас снимать, типа, чтоб я на камеру играл на гитаре, а Юу пел. Пиздец, не дай бог кто из школы увидит»  «Я нашёл старшую школу, где можно получить образование экстерном за год. Там не очень дорого, думаю, папа бы согласился оплатить. Но там мало мест и высокий проходной балл. В паблике, где сидят студенты этой школы, писали, что поступить туда «из вне» нереально, что надо обязательно окончить среднюю школу в той префектуре. Проходной балл там не такой уж нереальный. В принципе, я могу пройти, но надо жесть как хорошо сдать экзамены»  — Ты прямо как мама, — сказала ему Хината, как-то застав за тетрадью. Это был единственный вечер, когда Ичиро забыл закрыть дверь и сестра успела разглядеть, как он расписывал сегодняшний день.  Юудэй, само собой, пришёл на шум, но был менее заинтересован чем он занимается и, воспользовавшись моментом, пытался стащить у него старый комикс о профессиональных героях.   — Ты о чём?  — Ну, она тоже что-то пишет, — на догадку, что мама могла просто работать, сестра покачала головой. — Нет, я видела, что она сильно грустила и потом взяла свой маленький блокнот и стала туда что-то писать, а потом вырвала листик. Я хотела посмотреть, что там было, но она его мелко-мелко порвала.  — Так собрала бы, как пазл, — брат загоготал над своей шуткой и разлёгся на кровати, кинув на неё все найденные комиксы. — Ну блин, ты почему не дособирал все выпуски? Два журнала всего оставалось! — Вот ты сам их и купи. Брат что-то недовольно пробурчал и уткнулся в телефон. После школьного концерта им потребовалось какое-то время, чтобы просто научиться смотреть друг другу в глаза без немых обид и сожалений, и только сейчас они пришли к какому-то шаткому миру.  — Их больше не выпускают! И никто не продаёт их, капец блин!  — Может потом кто-то захочет их продать.  — Дети, ужин готов! — кричит им папа, характерно стуча лопаткой. Запах свежего карри распространяется по квартире, оседает на языке, и почти что пробуждает в Ичиро аппетит. С кухни слышится знакомый голос ведущего новостного канала, рассказывавшего о погоде, приближающемся празднике и повышении цен. — Кто не придёт через минуту – останется голодным!     Что удивительно, мама успела ровно к началу ужина – едва они успели сесть за стол, как открылась входная дверь и из коридора раздался её голос. Не надеясь на приятное времяпровождение в кругу семьи, Ичиро хочет как можно скорее расправиться с едой и вернуться в комнату, но еда слишком горячая, да и порция огромная.  Родители сидели рядом, но совсем не смотрели друг на друга. Папа разве что положил ей еды и достал приборы, а она выдавила из себя едва слышимую благодарность. Пожелание приятного аппетита вовсе походило на какое-то кодовое слово – если бы не шум телевизора, то на кухне стояла бы гробовая тишина.   Ичиро по привычке следил за рукавами толстовки – причуда Хинаты всё же не избавила его от шрамов, от того предплечья казались разрисованы бледно-розовым маркером.  От молчаливых переглядок папы и мамы еда встала поперёк горла, а грудь распирало от бешенных ударов сердца. Не было сомнений, что они с секунды на секунду что-нибудь скажут и разразится новый скандал, оттого затянувшаяся тишина сильнее давила на мозг, вызывая головную боль и лёгкий приступ тремора. Что за люди?! Неужели нельзя спокойно поужинать?    — Мы с мамой…  Уши стремительно заложило, а перед глазами всплыли тёмные пятна. Ну зачем так тянуть?   — … поговорили и решили, что оплатим тебе твою крутую школу.  Сердце ухнуло в пятки, а палочки выпали из рук, громко ударившись о посуду.  — Если ты правда так хочешь сменить школу, то дерзай. Сдавай свои экзамены, а мы оплатим твою учёбу.  Не веря в услышанное, Ичиро так и застыл с выражением на лице полнейшего шока. Если это дурацкий сон или – ещё хуже! – злая шутка, то он не выдержит и точно что-нибудь с собой сделает. Сравнивая себя с оголённым проводом, он медленно кивает, до глубины души боясь услышать чужой смех.  — Спасибо. И даже задавать вопросы не хотелось: а вдруг передумают или вовсе решат, что он в себе не уверен?  Это что же, его спокойно отпустят в другую префектуру и дадут шанс выучиться в нормальной школе? — Ты не рад, что ли?  — Нет, нет, очень рад, правда. Спасибо. Я вас не подведу.  Папа объяснил Хинате и Юудэю о чём они только что говорили, но по мере рассказала двойняшки становились всё более обескураженными и печальными. По сестре и вовсе казалось, что она готова расплакаться.  — Ты нас бросишь? — с недетской обидой спросил брат.  — Нет! Нет, я быстро отучусь и вернусь, буду приезжать на каждых выходных.  — То есть бросаешь?! — злость Юу росла с каждой секундой и окрашивала его бледную кожу в яркий румянец под цвет волос. — А как же мы?! А наш канал?!  — Тихо, — мамин голос заставил брата вмиг затихнуть, закусив губу. — Ему ещё надо этот год закончить и экзамены хорошо сдать, а там уже видно будет.  Звонок папиного телефона оказался неожиданным и почти заставил Ичиро подпрыгнуть, но даже это не могло умалить переполнявшую его радость, от которой приходилось прятать нижнюю часть лица в вороте толстовки. Боги, это что же, остался один триместр мучений и после ему никогда не придётся видеть омерзительные лица одноклассников и учителей? Хотелось кричать от счастья и поселившейся в груди лёгкости – нужно всего-то хорошо сдать экзамены! Шрамы рано или поздно станут белыми и незаметными, самооценка восстановится, а весь пережитый ужас останется в далёком прошлом!   Пребывая в эйфории, он не замечал маминого недовольства (ей не нравилось, когда кто-то за столом говорил по телефону), и даже совсем забыл, что в деревню они поедут без отца, которому снова нужно вернуться к бабушке на неопределённый срок.  — Да, простите, забыл позвонить, — в таком извинительном тоне папа мог говорить лишь с сиделкой. — Уже завтра я…  Он резко смолкает и немигающим взглядом смотрит куда-то в середину стола, неопределённо кивает, затем рассматривает потолок и встаёт, громко отодвигая стул – его тело кажется грузным и неповоротливым, а лицо нездоровым, почти смертельно бледным – и уходит в спальню, закрыв за собой дверь.   Ичиро, в самом деле, не понимает, что случилось. Переводит беспомощный взгляд на маму, расчитывая, что сейчас ему всё объяснят, но она сложила пальцы «домиком», уткнув в него нос и совсем не хотела что-либо говорить.   — Идите к себе, — было им сказано на грани слышимости.  Двойняшки тут же умчались к нему в комнату – они пытались утянуть за собой и его, но куда им было против застывшего каменной глыбой подростка? – закрылись и вели себя совсем тихо.  — Что случилось?    Мать посмотрела на него так, как если бы он сказал какую-то несусветную глупость.  — Бабушка умерла. Что тут непонятного?  Он чувствовал, как болезненно сходила с лица краска, а на глаза против воли наворачивались слёзы: бедный, бедный папа! Себя Ичиро жалеть даже не думал, ведь с трудом вспоминал бабушкино лицо, а её голос и вовсе почти стёрся из памяти, оставив лишь фантомное ощущение тёплых, морщинистых рук, наглаживающих ему спину, запах постельного белья, на котором он спал в её доме и что приготовленный ею пирог всегда был удивительно вкусным, несмотря на часто подгоревшие почти до черноты коржи.  Немного прийти в себя помогла боль от крепко сжатых кулаков.  — Ты не пойдешь к нему?  — Зачем? — её искреннее удивление вмиг разозлило его до почти слепящей ярости. Неизвестно, какие бы страшные, унизительные слова были бы сказаны, если бы к ним не вышел отец.  — Я поменял билет, у меня рейс через три часа, — его голос твёрдый и уверенный, несмотря на отчётливо слышимую хрипоту.  От услышанных слов перед глазами предстала печальная картина одиноко скорбящего отца – Ичиро захотелось его обнять, сжать со всей силы и никуда не отпускать, найти хоть несколько слов поддержки, а не замереть с открытым ртом, как сейчас.  — Хорошо. Тебе собрать вещи?  Возмущение встало поперёк горла и заставило закашляться. Что ещё за «хорошо»?! Нихера ведь не хорошо! Всё настолько плохо, что он даже не знает, что ему нужно сделать в первую очередь и только может, что беспомощно переступать с ноги на ногу. — Собери, — цедит отец сквозь сжатые зубы. — Я пока покурю и такси вызову.  Ичиро идёт следом, прихватив за собой две куртки.  Запах табака щекочет нос, но он старается этого не показывать. Протягивает папе куртку, которую тот, впрочем, не надевает, повесив на перила между ними.  — Иди к себе, — говорят ему низким, усталым голосом.  — Мы едем с тобой?   — Без вас справлюсь. Но он не ведётся не показательную небрежность. Его пробрал страх от одного взгляда на сгорбленную спину, почти перевалившуюся через перила. Вдруг не удержится, упадёт и разобьётся?   — Пап, я…  — Готовься к своим экзаменам или иди собери вещи в свою деревню – делай что хочешь, только отвали. И вспомнил, как сам совсем недавно говорил Хинате нечто похожее и к чему это потом привело.   — Я просто хочу тебя поддержать, чтобы ты знал, что мы всегда…  — Помолчи, — молят его сквозь сжатые зубы. За секунды из его голоса исчезла скорбь и пришла жгучая ярость, высушившая стоящие в зелёных глазах слёзы. — Мне не нужна твоя поддержка. — Я не хочу тебя злить, просто всем нам…  — Знаешь, чем отличается мужик от сопливого мальчишки?   За бешенными ударами сердца, что закладывали уши, он едва разбирает следующие слова: — Первый не ждёт помощи, ему не нужны чужие слова, сочувствие или пинок под зад – он берёт ответственность за себя, свою женщину и детей, не ожидая, что ему за это будут вылизывать задницу. Мальчишка же и пальцем не пошевелит – всё за него сделают другие, так ещё и будет ныть, что ему и почестей мало, и поддержка не та.  Возразить было нечего. Продолжал стоять на балконе, хотя больше всего на свете хотел отсюда сбежать. Каждое слово, якобы описывающее образных людей, он воспринимал на свой счёт, оттого чувствовал себя оскорблённым и уязвимым.       Искреннее стремление протянуть близкому человеку руку помощи, желание разделить вместе это страшное горе, закончилось плевком благодарности – будто человек перед ним не его папа, а какой-то грубый, неотёсанный незнакомец, который похож на него только внешне.    «А я точно его знал?» — спрашивает себя, проводя параллель с мамой, Фумико и друзьями. Могло ли всё это быть обманом? Теми самыми «розовыми очками», через которые дети смотрят на этот мир? А какая тогда реальность? Лицемерная и враждебная? Каким должен быть человек, чтобы в ней выживать и строить своё будущее?    Папа делает вид, что рядом никого нет, отворачивается и закуривает вторую сигарету.  Мама была занята сборами и даже не взглянула на него, не поинтересовалась состоянием отца. «Тоже мне, про-герой!» — зло думает подросток, укореняясь во мнении, что его мать, что семейка Тодороки, что остальные герои – всего лишь кучка самовлюблённых лицемеров, которым не наплевать только на себя.   В комнате его ждали брат и сестра – несчастные, перепуганные и единственные, кто точно не заслуживают расти в этой семье. Ему приходится самому рассказать, что случилось с бабушкой, в одиночку их успокаивать, а потом убеждать посмотреть вместе какой-нибудь мультфильм, лишь бы не сидеть в скорбящей тишине.  «Всё хорошо! Почему? Потому что я здесь!» — говорит персонаж ненавистную коронную фразу Всемогущего. — Я тоже таким буду, — слезливое обещание Юудэя трогает сердце, заставляет на секунду поверить, что они живут вовсе не в прогнившем мире.  — Обязательно станешь, — говорит Ичиро от всего сердца, хотя больше на свете всего хочет, чтобы никто из двойняшек не был связан с геройским обществом, чтобы они были в безопасности и не подвергали себя риску из-за незнакомых людей. Вот бы однажды Юу захотел стать профессиональным актёром или певцом, но никак не героем! — Лучше всяких Всемогущих и Старателей.   — И я буду героем, — вторит им Хината, разлегшись одновременно на них двоих.  — И ты будешь лучшим героем. — Повторюшка-хрюшка, — бурчит брат, но совсем не кажется хоть немного этим разочарованным.  Ночью его опять мучает бессонница, но в этот раз он осознанно включает настольную лампу и достаёт тёмно-синюю тетрадь, скрупулёзно и со всей старательностью выводит даже не обещание – клятву во что бы то ни стало сделать мечту, в которой они с двойняшками живут отдельно от родителей, реальностью.