Яманака

В деревню они приехали уже глубокой ночью, когда малышня давно спала, а взрослые разбрелись по дому и вокруг участка — им потребовалось какое-то время, чтобы собраться и поприветствовать их. От усталости Ичиро даже не помнит с кем здоровался, а все мысли сводились только к желанию доползти до комнаты и лечь спать, но кое-кто из родственников всё не унимался, расспрашивая о причинах задержки. Даже получив ответ, тётя Сора не успокоилась: под видом помощи в переносе вещей увязалась за ними, да начала в якобы шутливой манере стыдить за некую свалившуюся на них всю грязную и неблагодарную работу, успокоившись только когда мать совсем раскраснелась и извинилась перед ней дюжину раз. Тётя ушла с самодовольной улыбкой, не получив в ответ ни одного обидного или резкого слова — за закрытыми дверьми мама обрушила на них с двойняшками весь свой гнев, обвинила в медлительности, из-за которой якобы и опоздали, что недостаточно уважительно относятся к родственникам, а в завершении упрекнула, что без её контроля они запихнули в чемодан всё подряд. Справиться с её истерикой получалось только спокойствием — в отсутствие желанной реакции мама медленно успокаивалась, а к её всегда недовольному выражению лица он привык. Но только не к тесноте. Дом бабушки и дедушки оказался для всех слишком маленьким. Вмиг из подобия дворца превратился в крохотный скворечник, куда всех затолкали, вынуждая радоваться тесноте и непрекращающейся суматохе. Всё чаще в семье случались перебранки. Нерасторопная тётя Рико с печальным выражением лица всегда была задумчива и неразговорчива — даже если вынудить её хоть что-то рассказать, то она говорила запутанными фразами, отчего сама начинала нервничать и сбиваться. Казалось, во всём доме был только один человек, способный заставить тётю улыбнуться — её годовалый сын, над которым та тряслась, словно он был стеклянным и при любой возможности брала на руки, страшно переживала, стоило ему быть менее подвижным и просила отца или Наоми проверить малыша своей причудой. Разумеется, её зацикленность на ребёнке часто становились предметом насмешек тёти Соры. «Всё никак не нарадуешься привалившему счастью?» — спрашивала та с мерзкой ухмылкой: «Не моё дело, конечно, но проще было взять ребёнка из детдома, и не пришлось бы тебе бегать столько лет по врачам. А так отведёшь его в сад, и все тебя примут за бабушку. Вот посмотри на меня — ты старше всего на пять лет, а выгляжу я, уж прости, гораздо свежее тебя. Не думала записаться в салон красоты? Научиться краситься? Или это у тебя такой стиль?». Тётя на эти бестактные замечания никак не отвечала, но лицо её говорило лучше любых слов. Она глубоко обижалась и лишний раз с сестрой не контактировала, а не получив ни от кого поддержки и вовсе старалась свести общение с ними к минимуму. Ичиро было её немного жаль: возможно, сказалась проскользнувшая мысль об их схожести. Мама в разборках не участвовала: при первых признаках «жареного» просто сбегала к дедушке, якобы проконсультироваться по работе или решала заняться уборкой. Бабушка на это только осыпала её щедрыми комплиментами, от чего у тёти Соры сводило лицо, словно ей положили в тарелку опарыша. — Конечно, как я могла забыть, кто у вас любимица, — говорила она, а неловко становилось всем. После этого начинался новый круг претензий, обвинений в фаворитизме и толстые намёки на разговор о завещании: не зря родственники часто спрашивали о планах стариков и настойчиво предлагали услуги «образованного и порядочного» нотариуса. У Ичиро от этих разговоров кровь вскипала в жилах: да как им только совесть позволяла такое обсуждать?! Кому вообще нужен будет этот дом, если бабушки и дедушки не станет? Да, он был огромным, обжитым и хранил в себе много воспоминаний, но разве в этом вся его ценность? С каждым годом приезжать сюда становилось сложнее: прекрасные моменты детства всё чаще перерывались ссорами, вытягивающими из всего прежнюю значимость. Большой семейный дом станет пустым и тихим. Как не попытайся его обжить, из этого не выйдет ничего толкового: всё равно что скакать на костях. У тёти Соры было иное мнение и озвучивала она его всякий раз, когда полагала, что для этого наступил подходящий момент. То есть, всегда. — Хочешь сказать, что ты откажешься от дома, если они оставят его тебе? — Это их дом. Они сами решат, как им распорядиться. С каким бы холодом не говорила мама, у неё не получалось скрыть обиды от обвинений, но и её слов было достаточно, чтобы впечатлить сына, не говоря уже о старых родителях. — Но ты обидишься, если они оставят его кому-то из нас, а не тебе? — Я буду уважать любой их выбор. Комплименты бабушки и дедушки в сторону мамы были далеко не единственной вещью, способной испортить настроение тёти Соры. Она возмущалась, как распределились между ними комнаты, что именно дети Наоми все каникулы проводили в деревне, что у них много совместных фотографий, когда как с другими внуками такого нет — претензиям не было конца. — Почему её комната так хорошо обжита? Она тут круглый год живёт, я не понимаю? — Летом это комната Хинаты. Если что-то не нравится — приезжай к нам чаще, обживай, убирай, а не скидывай всё на старую мать!.. — Так вы нас и ждёте здесь! Всё лучшее для ещё одной звёздочки в семье, да? Вы, наверное, просто вне себя от счастья, что ваша любимая дочка родила ещё двоих особенных детей, да? — Да как у тебя язык только поворачивается говорить такие вещи мне в лицо?! Ругань в семье стала извращённым ежедневным ритуалом. Женщины грызлись друг с другом из-за комнат, вещей и даже занавесок. Для него так и осталось загадкой почему тётку так волнуют старые бирюзовые шторы в комнате мамы, но уже был готов их сжечь. Мужчины в женские разборки не лезли, но выясняли друг с другом отношения. Так, например, супруг тёти Рико и сожитель тёти Соры были полной противоположностью друг друга и никак не могли найти общий язык, оттого могли устроить дискуссию с последующими громкими спорами из-за какой-то глупости. Однако этих двоих объединяло отвращение к дяде Такуйи: оба зверели от одного его присутствия, воспринимали каждое сказанное им слово за оскорбление и даже не скрывали к нему своего отвращения — дядю же их нелюбовь не волновала, он вовсю продолжал пользоваться покровительством бабушки, поэтому позволял себе курить, где ему вздумается и говорить, что хотелось. — В кого ты превратился? Позорище, — говорил дедушка после каждой дядиной выходки, голос его в такие моменты был наполнен злым разочарованием. Дядя в ответ всегда вызывающе и нагло улыбался, демонстративно закуривал: — Живу, как умею, по-другому не учили. А комментарии придержи для других: я к ним привык. Так что взаимоотношения в семье оставляли желать лучшего, и заставляли задуматься о том, было ли так всегда или на них повлияла теснота. Яманака берёг свои нервы в телефоне, поначалу зачитываясь рассказами разной степени паршивости, а потом засматривался картинками чужой счастливой и успешной жизни. «Да когда ж ты уберёшь свой гаджет?! Ещё раз увижу — выкину!» — без конца причитала бабушка, а когда поняла, что угрозы бессильны, возложила на него должность семейной няньки — теперь он, как самый старший из внуков, должен был присматривать за детьми, чтобы они меньше донимали занятых разборками друг с другом родителей, и не получили повод написать провокационное сочинение на тему: «Мои каникулы». К его досаде, времяпровождение с двоюродными братьями и сестрой было ненамного приятнее школы: если годовалый Рё большую часть времени проводил с тётей Рико, то задиристые и обидчивые Ясухиро и Сацуки, семи и десяти лет, были невыносимы, как их мать, также любили сунуть везде свои длинные носы, приврать и наябедничать. Каждый новый день повторял предыдущий. Скандалы вытягивали из него последние силы. Завтра уже Новый год, но вместо праздничного настроения ему хочется взвыть и потому всё чаще поднимает глаза к небу, вознося мольбы, чтобы на него упал метеорит, а во время долгих прогулок ненароком смотрит вдаль — туда, где виднеются крыши домов его бывших друзей и вспоминает прошлое, но теперь оно не грело душу, а оставляло в ней склизкий осадок. Вдруг уже ничего нельзя исправить? — Ичи, иди к нам! — зовёт его Хината, повиснув на турникете. Юу с завязанными шарфом глазами ходит вокруг горки, и вторую игру не может никого поймать. Пока брат пытался добежать до перекладины, сестра с помощью причуды уже допрыгнула до горки и заливисто хохотала с Ясухиро и Сацуки. — Давай, используй причуду, а то сто тыщ лет будешь искать нас! — Я не жульничаю, в отличие от тебя! — Юудэй сделал ещё два шага, споткнулся о качели и рухнул лицом в снег, а встав, долго отплёвывался и снял шарф. — Да ну, дурацкая игра! Давайте сыграем в кто быстрее слепит снеговика? Ичи, будешь в моей команде? — Без меня. — Ну и стой там один! — крикнул Ясухиро, бросив в него снежок. Паршивец попал ему точно в скулу, сбив этой глупой выходкой последнюю надежду на хотя бы нейтральное расположение духа. По неприятной ухмылке, так свойственной бессовестным людям стало очевидно, что извинений ждать не придётся, но Яманака их не ждёт, лишь в мыслях позволяет встряхнуть сопляка и бросить лицом в сугроб. Потом его голову занимают мысли об отце: как он там? Когда вернётся домой? Почему не отвечает даже на сообщения? А вдруг с ним там что-то случилось? Нет, всё же лучше, чтобы папа был рядом, и не оставался там неизвестно насколько! Да лучше бы приехал сюда, в этот дурацкий скворечник! Это всяко лучше, чем переживать такое горе в одиночку. Спрашивать у мамы об отце было бесполезно: она всегда отвечала, что ничего не знает и что его лучше не беспокоить. — Смотри, как бы другая не утешала его там, — едва не пропела вмиг повеселевшая тётя Сора, не смутившись даже присутствующих при разговоре племянников. — Бесстрашная ты, сестра. Совсем не боишься, что он уйдёт от неидеальной тебя? Или думаешь опять забеременеть? Лицо мамы тогда побагровело от бешенства. Ичиро во избежание проблем забрал двойняшек на прогулку, а Ясухиро с Сацуки увязались следом. Где-то рядом раздался знакомый девичий голос, вырвавший его из мыслей и заставивший окаменеть. Перед глазами всплыли чёрные пятнышки, становившиеся с каждой секундой всё больше — пришлось заставить себя проморгаться. Это был голос Фумико — его невозможно спутать ни с каким другим; краем глаза смог разглядеть её силуэт — она разговаривала с кем-то по телефону и будто совсем их не замечала, раз шла им навстречу. И только когда между ними остались считанные метры, резко ссутулилась, закрыв лицо капюшоном и ускорила шаг. В нём боролись две части — одна заставляла его стоять на месте, но другая всё хотела посмотреть на Фумико. Что-то в нём продолжало тянуться к ней, хотело увидеть и услышать, разглядеть в ней каплю сожаления — нельзя же так просто выбросить из памяти всё, что между ними было? Но она просто прошла мимо. В груди что-то болезненно встрепенулось — возможно то были все воспоминания о их времяпровождении, наивные мечты о будущем — и умерло, испустив последний страдальческий вздох. — Эй, чего не здороваешься? — возмутился Юудэй, показывая в её сторону пальцем. — Почему она не подошла к тебе? — Забей. — Почему? Вы поругались? — Не твоё дело. — А Хигути к нам почему не приходит? — Посмотрите, там птицы летят! — Хината с присущим ей искренним, добрым восторгом смотрела на небо, показывая на стаю; прокричала им вслед, что тоже хочет научиться летать, и что однажды сделает это с помощью причуды. — Ичи, улыбнись! Давай! Скажи, что они красивые! Но от вида чистого, бескрайнего неба у него закружилась голова — не от восторга, а от пугающего своей неопределённостью будущего. Почему самые близкие ему люди так легко вычеркнули его из своей жизни? Чего ему ждать по возвращении домой? А от завтрашнего дня? А от приближающегося триместра, застывшим над ним дамокловым мечом? — … ты не сможешь летать, у тебя нет крыльев! Думаешь, ты в мультике? — сказала ей недовольная Сацуки. — С причудой я могу всё, что захочу. — Да перестань уже хвастаться! У нас тоже есть причуда, вообще-то, и она лучше вашей, ясно?! И хватит называть себя собачьими именами! — Они не собачьи!.. За высматриванием чего-то вдали, вспомнил себя прошлым летом. Сейчас хотелось рассмеяться в лицо себе прежнему и сказать: «О, погоди, ты ещё не знаешь, что тебя ждёт». Спустя шесть месяцев он всё также стоит на месте и ничего не меняет в своей жизни. Почему? А как, если каждый день чувствует себя истощённым и выпотрошенным даже когда ничего по сути и не делает? Где брать силы на подработку? А на экзамены?.. И непроизвольно склоняет голову, смирившись, что жизнь покатилась в ад. У него не осталось сил что-либо менять — только плыть по течению, надеясь, что однажды доберётся до берега, что увидит в кромешной темноте свет, указывающий путь. — Бегом ужинать, если не хотите остаться голодными, — кричит им дядя Такуйи, но сам разваливается на качелях, почти что падает с них и закуривает дешёвую, вонючую сигарету. Его появлению Ичиро совсем не рад и едва сдерживается от резкого: «Только тебя тут не хватало». Ясухиро бестолку пытается столкнуть дядю с насиженного места. — Ну встань! Это наши качели! — Встал — место потерял. Слыхал такое? — Тебе нельзя на них кататься: ты их сломаешь! — Юу наваливается на него сзади, обхватывает за шею, будто намеревается то ли поднять, то ли задавить. — Прям сломаю? — Да, потому что ты старый и толстый для них! — Во значит, как, — кривая усмешка на худом, будто высушенном, бледном лице казалась зловещей, а вид его наполовину жёлтых, наполовину гнилых зубов вызывал острое желание умыться. Юудэй едва не светился изнутри, млея от внимания взрослого, к которому отчего-то испытывал исключительно положительные эмоции — такого милого и очаровательного хотелось только обнять и напомнить весь послужной список непутёвого родственника, превратившегося из когда-то успешного «мастера на все руки» в безработного алкоголика и наркомана. Бабушка всё твердила, что он изменился и пыталась яростно переубедить каждого несогласного с ней, почему-то забывая, сколько сама потратила с ним нервов и здоровья. Ичиро в чудеса самолечения не верил, держался от родственника на расстоянии и не оставался с ним наедине. — Что ты сказал? Старый я, не слышу ничего. Громче. — Ты старый и то… Дядя резко наклонился и выдохнул в лицо Юу весь дым — брат судорожно закашлялся, закрыв себе рот и нос руками. — Дыши, дурак, — сказал ему Ичиро. — Пойдём домой, а то вы все уже красные. — Задержись чутка, — от слов Такуйи рефлекторно закатились глаза: вот что от него хотят? — Валите уже, харэ уши греть. Дети большую часть пути шли медленно, а потом сорвались на бег, явно затеяв какие-то игры. — Сами потом маме будете объяснять почему Юу пахнет этой дрянью, — но от него отмахнулись, сказав что-то нечленораздельное. — Вы же её знаете: она ругаться будет. — Да вот не знаю её, оказывается, — протянул дядя задумчиво. От его неожиданного откровения спёрло дыхание — Яманака не заметил, что почти перестал дышать. — Совсем на себя не похожа. — А вы когда в последний раз виделись? — вопрос был риторический и служил больше напоминанием. — Наоми ведь с пелёнок была такой простой и честной. Правильной. Ещё и папашина причуда досталась только ей. Настоящая гордость семьи. Ей такое будущее обещали… Описание всколыхнуло старые и почти забытые воспоминания. Когда-то мама действительно была такой, но всё это осталось в прошлом. Первые изменения начались незадолго до рождения двойняшек, а стоило ей получить геройскую лицензию, то всё пошло по накатанной. — В кого вы её превратили? — Мы? — А кто? Говорил же ей не выходить за этого хлыща, а она всё: «замечательный, образованный». Тьфу! Мажор охреневший, вот он кто. — Что вы вообще несёте? — А что, я неправ? — Вам не стыдно? Вы же сами… он ведь предлагал оплатить вам лечение, а вы вот так о нём? Как деньги принимать, так папа самый лучший, а как… Это мама поехала крышей из-за своей работы, ясно? — Если рядом нормальный мужик — ни одна баба не станет нырять в карьеру. Их дело простое: мужа дома с улыбкой ждать, хозяйством заниматься, детей рожать — это их цель, понимаешь? — Так сейчас никто не живёт. Лицо дяди исказилось в злорадной, мерзкой усмешке — её тот час захотелось стереть ударом. — Ты так говоришь, потому что папаша твой так не смог. Что взять с беспричудного мажора? Денежки кончились, так он жопой в лужу сел, а сестра теперь превращается не пойми в кого, чтобы такую ораву прокормить. О мамке лучше заботься, а не об этом неудачнике. — Папа — не неудачник, ясно? И уж не какому-то наркоману его судить! Дядя неожиданно резво вскочил на ноги, чем заставил его машинально отпрыгнуть, выставив вперёд руки. — Обосрался? Вали домой и штаны поменяй, а то застудишь все причиндалы, если они, конечно, у тебя есть. Вот не повезло сестре, а. Кто б знал, что у неё так жизнь сложится — никогда б не поверил. А вот не досталась бы ей причуда папаши… Досталась бы мне и тогда бы… Ичиро помчался в сторону дома, хотя ноги его будто окаменели из-за испытанного унижения. Бежал без остановки, сравнивая себя с несправедливо побитым щенком. Стоило ему почувствовать на глазах непрошенную влагу и вовсе выкручивает пальцы, когда понимает, что из-за массивной куртки не может дотянуться до старых порезов и расчесать их. Желание ещё больше изуродовать себе руку, превратить в кровавое месиво казалось таким правильным, что он захотел тотчас запереться в комнате и изрезать её — циркулем, ножом, ручкой, линейкой — да чем угодно, лишь бы остановить растущий под кожей зуд. Череду мыслей прервал толчок в живот, а затем ощущение крепко стиснутых вокруг талии рук и надрывный вой: — Поехали домой, пожалуйста! Я не хочу туда!.. Он лишился дара речи, когда в неистовом плаче смог узнать голос брата. Пытался освободиться от хватки, но не смог. Из-за открытой двери их дома раздался гортанный, яростный мамин крик: — Живо вернись! Я не отпускала тебя! Юудэй взвыл с новой силой, стал толкать его, что почти свалил с ног. — Пожалуйста, пожалуйста! Я не хочу туда! Я её ненавижу, ненавижу! Когда показалась мать, у него с трудом удалось подавить желание сбежать — если бы её дикий, сумасшедший взгляд имел физическую силу, они бы непременно лежали горой трупов с оледеневшей в венах кровью; стояла взъерошенной с чьей-то курткой в руках, точно безумная. Эта ужасающая картина отпечаталась в подсознании яркой фотографией — даже закрыв глаза он будто видел её ненавистный прожигающий взгляд, запомнил каким может быть её лицо, перекошенное от нечеловеческого бешенства. — Живо подошел ко мне! Крик заставил машинально прижать к себе Юу и тогда почувствовал, что этот дурак выскочил из дома в одном тонком свитере. — Отдай мне его куртку. — Пусть сам за ней подойдёт! — она продолжала неистово вопить, не стесняясь даже оставшихся в доме родственников, чьи силуэты легко угадывались из окна. В коридор скоро вышли бабушка и тётя Сора, но даже они не попытались успокоить маму — их равнодушие напугало подростка больше маминой ярости. Тётка дула губы, как бы говоря: «вы сами во всём виноваты». От напряжения у бабушки на лбу вздулись вены — Яманака верил, что вот-вот она разразится упрёками, даст им спокойно вернуться домой, а потом сделает матери выговор за закрытыми дверьми, но… Ничего не произошло. Все застыли в ожидании какого-то чуда, что никак не хотело появляться. Бессердечное равнодушие что-то сломало внутри него, разломало оставшуюся в нём любовь и уважение к родственникам. Почему они ничего не делают? Почему позволяют стоять им на улице, как каким-то попрошайкам? — Живо в дом или хотите ночевать на улице?! Были бы у него собственные деньги, то ни за что на свете не стал продолжать с ними разговор — вызвал бы им такси до вокзала и отвёз домой, но по их милости был беспомощен и вынужден делать то, что ему говорят. — Да что ты с ним сюсюкаешься?! Взял за шкирку и в дом! — от слов бабушки ему самому захотелось где-нибудь спрятаться. Жалобный плач брата разрывал ему сердце, но беспокойство за его физическое здоровье было сильнее страха перед агрессивной матерью. — Я не дам тебя в обиду, слышишь меня? Ты замёрз и можешь заболеть. Брат сдался не сразу, а применять к нему силу казалось кощунством. — Никто тебя не тронет. Держись за мной, хорошо? Когда они зашли в дом, Юудэй всё продолжал жаться к нему из-за спины, мешая снять куртку. Попытка разжать пальцы не увенчалась успехом — тот вцепился в него и ни в какую не хотел отпускать. Ичиро сжал зубы, терпя удушающую духоту помещения и растирал его оледеневшие руки, бегло осмотрел помещение в поисках сестры, но её нигде не было и беспокойство забилось в груди с утроенной силой: что же произошло здесь за какие-то десять минут?! — Ну что ты за спектакль устроил? — раздался из кухни голос дяди Дэйчи — сожителя тёти Соры. По характерному стуку рюмки по столу было нетрудно догадаться, чем он там занимался. — Накосячил, так отвечай. — Мне кто-нибудь скажет, что здесь случилось? — Тон смени! Ты как со старшими разговариваешь?! «Ты вообще в этой семье никто! Не смей мне указывать!» — правдивые, но грубые слова застряли поперёк горла, разрывая то изнутри. Их невысказанность вызывало фантомное жжение на губах. — Что случилось? — Это у тебя надо спрашивать, — мама упёрла руки в боки, уставившись на него презрительным взглядом, — как так получилось, что твой брат курит?! Как ты мог этого не знать?! — Что за ерунда? — Ха! Слышали? Они теперь из нас дураков хотят сделать — совсем за тупых нас принимают!.. «Ой, Дэйчи, завались!» — Считают себя самыми умными, а мы так — дураки, — охотно поддакнула тётя. Слова родственников только распыляли мамин гнев, что заставлял теряться в догадках: почему те имеют над ней такую силу? Почему она не может сказать им замолчать и разобраться во всём наедине? — Думаешь, что я недалёкая? Понюхай его куртку, если не веришь! — Это дядя Такуйи курил рядом с ним, а потом дыхнул на него. Не веришь мне — сама спроси. Это все видели: Хина, Сацуки и Ясухиро — спросите их. — Ты его выгораживаешь. Ему захотелось съязвить, сказать что-то вроде: «Да, мам, я покупаю сигареты. Мы вообще фанаты дяди и решили взять с него пример», но остановил себя, понимая, что она будет хвататься за любую возможность, лишь бы остаться правой, и даже откровенный сарказм воспримет за чистосердечное признание. — Тебя не удивило, что запах появился только сейчас? После того как дядя пошёл нас звать на ужин? А ты на Юу сразу начала кричать, да? Даже не спросила его? А меня не хотела дождаться и спросить? — Не ёрничай, молодой человек. Я тебе не подружка. Тёта Сора закатила глаза: — С такими генами можно ждать чего угодно. «Ах ты ж гнилая сука!» Как же велико было в этот момент желание её удавить! — Тогда смотрите за своими детьми: дядя-то у нас общий. Последовали крики, где все пытались перещеголять друг друга в обидных высказываниях и напоминанием о разнице в возрасте, но как бы все не старались, никто не смог унизить его сильнее молчаливой матери. Она не осадила тётку Сору, когда та оскорбила их отца, не указала дяде Дэйчи на место в этой семье (мужик посмел бить по столу, угрожая им поркой), не успокоила дядю Шина (мужа тёти Рико), когда тот стал учить его как общаться со старшими, не упрекнула бабушку за несправедливые обвинения Юудэя. Она ничего не сказала, лишь бросала обвиняющие взгляды: «Видишь сколько проблем из-за твоего длинного языка! Не мог просто промолчать?». Из взрослых в стороне остались только дедушка и дядя Такуйи — последний отсутствовал, а дед сидел за столом с хмурым видом и всё крутил в руках рюмку с сакэ. «Ты же обещал больше не пить» — но напоминать старику о клятве было бесполезно: при нём тот допил початую бутылку и достал новую, щедро наливая себе в рюмку — алкоголь вылился на стол, растёкся на нём вонючей лужей, вызвав единственное желание никогда больше к нему не притрагиваться. — Идите к себе. Живо, — процедила мать сквозь зубы. — Чайник-то дадите поставить? — Ты меня не слышал?! — Отведи его под горячий душ, — сказала тётя Рико. — Я принесу вам чай. Её натянутая, нервная улыбка совсем не придала ему уверенности или чувства безопасности, а лишь иррациональное беспокойство за саму тётю: как бы её здесь не сожрали. — Спасибо, — шепнул он на грани слышимости, но всё же надеялся, что слова дошли до нужного человека. В комнате их ждала Хината — вся опухшая и раскрасневшаяся от рыданий. — Ну, чего плачешь? Хочешь утопить нас слезами? — неудачная шутка спровоцировала новый поток соплей. Пока Юу мылся, ему удалось получить от сестры сбивчивые объяснения что же произошло за злополучные десять минут: запах сигарет, как оказалось, первой унюхала бабушка и сразу подняла страшные крики, оскорбив их отца, якобы испортившего ребёнка. «Она тянула его за руку! Будто оторвать хотела!» — говорила Хината. Тётя Сора, ожидаемо, молча наблюдать за всем не стала — стоило на вопли прибежать маме, стала обвиняя ту в попустительстве, а их с Юу запугивала за плохое поведение детским домом. — Я пыталась сказать, честно, честно! Но меня не слышали! Они у Сацуки спросили, а она наврала, что Юу взял у дяди сигарету! Я сказала, что она врушка, а тётя Сора сказала, что я… Меня наказали! Я слышала, как они кричали потом и…. — Всё, я понял, не волнуйся так, — от неловких объятий и поглаживаний по спине сестра расплакалась только сильнее, заставив задуматься о том, сколько в этом маленьком человеке может быть чувств. Когда брат вернулся в комнату, его глаза казались воспалёнными и нездорово красными. — Никакой он не «без слёз», — хныкал Юудэй, укутываясь с головой в одеяло. Они притворились, что поверили оправданиям. — Это просто реклама. Тётя Рико пришла с чаем, когда её уже никто не ждал, какое-то время постояла рядом, источая из себя неловкость и не зная, что им сказать. Ичиро всучил брату кружку и вышел с тётей в коридор. — Спасибо вам. — Мне несложно. Он внимательно следил за её мимикой, чтобы понять настроение и вытянуть какие-нибудь подробности, но чужое лицо оставалось нарочито каменным, беспристрастным. — Мама давно себя так ведёт? — она нахмурилась, впившись взглядом в одну точку. Интуиция подсказывала, что ей было известно нечто больше. — Как геройствовать начала. — Сколько у неё выходных? — Их почти нет. Может раз в три недели, в месяц. — И что она делает, когда отдыхает? — Спит. — И всё? — Иногда только может начать что-то убирать, но… — Тебе сколько лет? — голос тёти стал неожиданно строгим и враждебным. — Пятнадцать? Уже способен по дому всё делать, разве нет? Возьми на себя ответственность, помоги ей с домом, с младшими — для этого причуда не нужна. Маме нужен отдых, иначе вы её раньше времени в могилу сведёте. Несправедливые обвинения задели его гордость, заставили покрыться красными пятнами. — Мне четырнадцать. И я всё делаю. — Мало делаешь, если твой брат позволяет оскорблять взрослых. У кого он таких слов нахватался? Не от тебя? — А вы считаете нормальным, что ребёнок убегает от мамаши на мороз в одном свитере? — Не «мамаша», а «мама». Как тебе стыдно? Вы плюете в неё, будто так и надо. Теперь понятно почему сестра стала такой нервной. Вы её доводите, трепите нервы, не цените её любовь. У него не получилось сдержать нервный смех. — Она любит страдать и чтобы ею все восхищались, а на нас ей наплевать. Как и всем вам. — Тебя послушать, так вы сиротки брошенные. Уже не маленькие, а всё ждёте, что перед вами плясать все будут. — Как вы перед своим сыном? — А вам годик? Или мы в этом мире всё должно быть для вас только потому что ты без причуды, а у близнецов причуда нашего отца? Тётя Рико ушла и даже не догадывалась сколько всего бы услышала о себе, задержись здесь хоть на секунду. Какие они все лицемеры! — Ичи, пойдём к нам? — Хината высунула из комнаты голову и протянула к нему маленькую руку. Да разве она взрослая? Как она или брат могут заслужить в свою сторону такие злые слова? Почему все считают, что если ты младше, то должен принимать как должное любое оскорбление и позволять остальным самоутверждаться за свой счёт? «Ты ещё не понял? Вас все здесь ненавидят. Смотри: они хотят, чтобы вас не существовало, чтобы бедная мамочка не страдала из-за вас. У них хоть причуда есть, а ты так — удобная нянька» Юудэй лежал на матрасе, укрывшись одеялом до подбородка — маленькое, скрюченное тело со страдальческим выражением лица пробудило в Ичиро желание обнять его, спрятать, защитить от всей гнили. Но ему всего лишь четырнадцать. Он ничего не может — ни увезти их домой, ни заставить родственников просить у них прощения. — Мама извинится, точно, точно. Ичи, скажи, что я права. — сказала Хината, разлегшись рядом с Юу. Но он знал: мама не извинится. Расшибётся в лепёшку, выкрутит ситуацию наизнанку, но никогда не сделает первый шаг. После разговора с тётей Рико тем более не было надежды, что кто-то из родственников побудит её попросить прощения. Юу отвернулся от них, не позволяя заглянуть ему в лицо. Громко вздохнул и сказал неожиданно твёрдым, злым голосом: — Я никогда её не прощу.

***

Ужасные слова брата отпечатались в его памяти заезженной пластинкой, мешая сну и не позволяя сомкнуть глаз все последующие дни. Его так не корёжили ни показательное игнорирование родственников, ни папино молчание, ни не просыхающий дедушка. Кто бы мог подумать, что его так шокируют сказанные в порыве эмоций слова восьмилетки! А ведь смогли и даже лишили сна, заставляя смотреть в потолок и прокручивать их в голове раз за разом, гадая в какой момент их семья свернула не туда. Он страстно желал вернуться домой, мечтая об этом так сильно, что, когда у него получалось уснуть, ему снилась дорога с милейшими пейзажами за окном поезда, но вместе с этим знал, что и в городе не будет покоя: родители снова начнут ругаться, а в школе его будут ждать старые проблемы. Ичиро стал всерьёз задумываться сходить в храм. Может быть, долгожданное спокойствие ждёт его там? Боги услышат его молитвы и снизойдут, раскроют секрет счастья и даруют причуду? Не могут же они посылать страдания просто для того, чтобы посмотреть сколько тщедушный человек ещё выдержит? Он и без всяких испытаний может уверенно сказать, что совсем не справляется и даже готов поделиться преследующими его мыслями, где лезет в петлю или умирает в луже крови. У него таких мыслей десятки — выбирайте любую и либо воплотите их уже в реальность, либо пошлите в его жизнь хоть что-то хорошее! Шум на первом этаже заставил его замереть, но тот резко стих и больше не повторялся. Это напомнило о том, что мама так и не легла спать, проводя всё время как можно дальше от них. Для него не стало бы открытием, узнав, что она целенаправленно засыпала где-нибудь на полу, только бы не возвращаться к ним. Неужели думает, что вечно сможет от них бегать? Любопытство заставляет выйти из комнаты. На кухне горел приглушенный свет. Подойдя ближе, услышал голос дедушки — удивительно трезвый и разборчивый, учитывая количество выпитого алкоголя за последние дни — и уже хотел поздороваться, наконец обсудить с ним старые клятвы, как замер, не показавшись из-за угла. Дед был не один. — Перестань измываться над собой. Сколько ещё будешь вести всё на себе? Яманака не помнит, чтобы старик разговаривал с такой нежностью. Этой заботливой интонации не заслужил никто из его внуков, не говоря уже о собственных детях, с которыми редко перебрасывался и парой слов. — А кто если не я, пап? Кто? — в этом надрывном, плаксивом голосе с трудом узнал мать. — Я раньше даже не думала, что героям так нужен человек с исцеляющей причудой. Они столько для нас делают, а я... я так хочу им помочь, показать всё, чему научилась у тебя, но как бы я не старалась, этого будто недостаточно. — Людям всегда будет мало. — Но ведь я могу лучше! Ты же всегда говорил, что я могу стать даже лучше тебя, так почему не хочешь всему меня научить? — Хватит, Наоми. Пожалей хотя бы своего отца: я не могу смотреть, как ты себя изводишь. Тебе это не надо и даже не пытайся меня переубедить. Тебе такие методы не нужны, я... просто не смогу. Какое-то время он слышал только приглушённые мамины всхлипы, потом закипел чайник — тётя Рико спросила сколько кому налить чая. Продолжили разговор так тихо, что Ичиро пропустил большую часть. — ... в этом нет ничего стыдного. — … я так надеялась, что всё… что мы ещё сможем…. Оказалось это нужно только мне. Пока я помогала людям, спасала жизни, он… спал с другими женщинами и даже… боги, даже не скрывал этого никогда, говорил, что всё равно возвращается ко мне, что детей на стороне не делает. Будто я от этого должна прыгать от счастья. Он и детей против меня настраивает, я это знаю, я это вижу, да и вы тоже. Пользуется ими как хочет, лишь бы мне насолить. Задаривает их подарками, покупает всё подряд, а дети радуются, а я плохая, потому что не трачу деньги на дорогие гаджеты. Ему хочется сделать мне побольнее, чтобы это я была в их глазах чудовищем. Я знаю, что он готовит документы для развода, что с имуществом мухлюет, чтобы мне ничего не досталось. — Боги, да всё равно на эти деньги! — Тебе от него ничего не нужно, — твердо сказал дед сквозь зубы. Мама тщетно старалась скрыть истерический смех, но тот всё равно прорывался и казался почти оглушающим в повисшей на кухне тишине. — Как же он удобно строился: сделал детей и будет гулять дальше, а я вези их на себе. — Главное, чтобы к тебе и детям не лез — пусть развлекается, тратит свою никчёмную жизнь на развлечения, а мы тебе поможем, вместе их поднимем. — Он их отец, — перебила дедушку тётя. — Пусть помогает содержать, общается с ними, забирает на каникулах. — Да лучше вообще без него, чем с этим! — Рико, ему на них всё равно. Ты бы видела его глаза, когда ему сообщили о смерти мамы — там была такая пустота, будто у него не мать умерла, а бумажник пропал. Думаешь к детям он по-другому относится? — Все по-разному переживают горе. Может ему не хотелось показывать этого при тебе и детях? — Хватит защищать этого урода! — вспылил дед. — Чему этот мажор может их научить?! Уже научил не уважать старших, да голос на мать повышать! Пусть отдаст то, что причитается Наоми и катится в свою заграницу! — Тише, не кричи, разбудишь всех. Они резко замолчали, будто проверяя не прервали ли своими разговорами чей-то сон. Сердце в его груди колотилось с такой силой, что непременно должно было сдать его с потрохами. — Что там за наследство ему досталось? — Я не знаю, он мне никогда не говорил. Теперь поняла почему: чтобы в случае развода не претендовала ни на что. Уверена, родители Курауса сделали всё, чтобы их сыночек не умер нищим и его не обобрала злая жена. — Так уж много чего осталось? Они же не императорская семья. Любопытство тёти Рико показалось Ичиро вопиющей бестактностью и цинизмом. Злость была такой сильной, что больше всего хотел наплюнуть на последствия и высказать всё, что думал об их алчности. Проклятая жадность! Его отец остался сиротой, не смог попрощаться с тяжело больной матерью, а их интересуют только деньги! — Сама как думаешь, если его родители предлагали нам в другую страну переехать, когда подтвердилась беспричудность Ичиро? Кураус частную школу заграницей окончил, получил два диплома в международном вузе — за какие деньги? Сам учился дьявол знает где, ещё и сыну мозги промывает, теперь тот вбил себе в голову, что ему нужно школу поменять, представляете? — Ему же год осталось учиться. Даже если поменять школу, то там новый коллектив, учителя, другая программа — зачем ему это перед экзаменами? — В моё время таких называли перебежчиками и пальцем показывали. Он такого же себе захотел? Наоми, даже не думай!.. — Пап, но получится как всегда: Кураус хороший, а я плохая, потому что не разрешаю всё подряд. Нет, подожди, дай договорить. Я устала везти всё на себе. С меня хватит. Я подала на развод. — Когда? — Вчера. Сейчас всё можно сделать через интернет. Вот ему новогодний подарок от меня. Надоел. Вернёмся домой — я все его вещи выкину, пусть катится к своим любовницам и рожают новых детей, раз эти его не устраивают. Всю жизнь мне испортил — никогда его не прощу!.. Больше он слушать не стал. Вернулся в комнату, почти не чувствуя тела. Всё ведь к этому и шло, разве нет? Разве он не думал об их разводе ещё в прошлом году? Это ведь было очевидно, тогда почему так больно? Что страшнее — оказаться разлученным с Хиной и Юу или увидеть, как их разбивают реальностью на мелкие куски? Правда ли что папе на них абсолютно плевать? А если нет? Их будут рвать, пока кто-то не наиграется? А разве они нужны маме и её родственникам? Почему родители не могли потерпеть хотя бы год? Он бы что-то придумал, выкрутился, извернулся, но нашёл бы работу, может даже поступил бы в колледж и смог бы… Да кого он обманывает? Ничего бы у него не получилось — всё ещё недостаточно взрослый, чтобы устроиться на работу без разрешения родителей, но и не ребёнок, чтобы о нём переживать. Руки машинально тянутся к затянувшимся шрамам. Нет, ему нельзя поддаваться истерике. Надо как-то помочь двойняшкам, а особенно Юу: малыш ведь в любом случае окажется между амбициями взрослых. Перед глазами встаёт картина, где брат прощается с ними и уезжает вместе с папой, а мама хватает его, кричит, что никому не отдаст — на душе становится гадко; представил другую, где он остаётся с ними, но всё равно пытается убежать к папе, и оказался ему не нужным — становится хуже. — Грёбанный пиздец. За спиной кто-то завошкался. — Ты чего ругаешься? Голос Юудэя заставил его следить за дыханием, чтобы не выдать своего бодрствования. Притворяясь спящим, всё думал о подслушанном разговоре и с каждой минутой всё больше жалел, что не ушёл, потворствовал нездоровому любопытству и обо всём узнал. Какой был этого толк? Что узнал? Что его родственники — с головы до ног алчные, прогнившие люди? Что его отца здесь ненавидят? Что родители решили развестись? Какой смысл в этой информации, если ничего не может с этим сделать?! Тяжелые мысли и непрекращающиеся из-за них переживания так и не дали ему уснуть. Ночь сменило утро. В доме постепенно все просыпаются, начинают шуметь, превращая тихую гавань в осиный улей. Как же не хочется выходить из комнаты, видеть эти отвратительные лица и тем более быть с ними вежливым и дружелюбным! «Потерпи ещё немного» — подсказывал внутренний голос. От этих слов, показавшихся тёмными, потусторонними, кожа покрылась холодным потом: «Всё равно больше сюда не вернёшься. Попрощайся, будто навсегда» Каким-то образом это помогает. И даже завтрак проходит для него спокойно, несмотря на все попытки тёти Соры кого-то поддеть и начать скандал: теперь он был уверен, что она была вампиром и питалась исключительно их негативными эмоциями. И почему он не может просто встать и уйти? Ответ прост: чтобы не спровоцировать взрослых на новую волну недовольств, оттого тихо сидит и старается перенестись мыслями в любое другое место. — Удивительно, что близнецы на тебя вообще не похожи. Достанься им другая причуда, я бы вообще подумала, что они нам неродные. Почему все разговоры тётки сводятся к их семье? Почему она не могла допытываться до непутёвого брата или старшей сестры? — Не говори глупости. Мама старалась реагировать на издёвки сестры со всем доступным ей спокойствием, но не смогла сдержаться, чтобы не сжать губы в тонкую полоску, когда тётя Сора говорит следующее: — А почему они помогали тебе лечить Всемогущего? Неужели твоих сил было недостаточно? На кухне начался гомон: ничего не знавшие о профессии Наоми Дэйчи и Шин стали допытывать её расспросами, а бабушка с дедушкой упрекали тётку за длинный язык — та только делала большие глаза, притворяясь, что проболталась совершенно случайно и не хотела ничего плохого. Радовало только то, что двойняшки и Ясухиро с Сацуки завтракали первыми и потому уже сидели в гостиной, смотря по телевизору одобренный бабушкой мультфильм. — Потому что я лечила и других героев. И помогала мне только Хината. Всего лишь один раз. Но мама почему-то не стала рассказывать, что за это время довела дочь до полного истощения, а учитывая признания в помощи не только Символу Мира, упала в глазах Ичиро ещё больше. Это что же, получается, сестру использовали, как какое-то мясо?! Это была не вынужденная мера, а очередное желание всем угодить?! Неожиданно голос подал дедушка и сразу заставил всех замолчать, внимая каждому его слову. — У девочки прирождённый талант: если учить её правильно и не давать возможности тратить время на всякую ерунду, то из неё получится что-то похожее на моего отца. Тётя Сора заметно скисла. — Тогда Наоми может ей гордиться. Но в глазах матери не было ни радости, ни признательности за комплимент. Ичиро увидел в них лишь глубинную тёмную зависть. — Жаль только, что твои мальчики не такие, да? На это она ничего не ответила.

***

В поезде он читал статьи как справиться с подавленным состоянием и что делать, если при малейшем стрессе хочется исполосовать себя — нативная услужливо предлагала перейти по ссылкам на страницы психиатрических больниц или сайтов психологической помощи. Отчего-то в душу закралось беспокойство, что если продолжит искать такую информацию, то об этом станет известно его семье, поэтому с тех пор больше на эту тему ничего не искал. Околонаучные и любительские публикации на тему: «Как помочь детям пережить развод родителей» больше касалась самих взрослых. У него же были сомнения, что мама в какой-нибудь жизни решит прочитать об этом хоть одну статью. Подслушанный разговор накануне отъезда обещал одни проблемы: если матери будут промывать мозги самые авторитетные члены семьи, она может их послушаться и запретить общаться с отцом. «Как у неё это получится, если мы уже взрослые?» «Криком» — подсказка внутреннего голоса заставила крепко задуматься. Да, вопить у неё получается лучше всего, но разве так не самолично отвадит их от себя? Неужели не предполагает, что если будет на них давить, то они взбунтуются и просто не захотят с ней жить? Единственная надежда была на последнего здравомыслящего человека в их семье — на папу. Возле дома стояла их машина, а горящий на кухне свет словно зажёг в его груди надежду, что сейчас всё будет хорошо. От волнения у него вспотели ладони. Двойняшки ликовали, также посчитав, что папа ждёт их дома. Мама хранила молчание, однако её суровое лицо, точно готовое к бою, не сулило ничего хорошего. В квартире стоял запах только приготовленного ужина, и рот в секунды наполнился слюной. — Мы пришли! Мы дома! — закричали двойняшки, спешно скидывая с себя рюкзаки и снимая обувь. Не успел отец показаться из-за угла, как брат с сестрой кинулись ему на шею, громко зацеловывая и обнимая так крепко, что вынудили в шутливой манере умолять сохранить ему жизнь. «Как же ты постарел» — была первая мысль, стоило заметить полуседые волосы, неестественную бледность его кожи и боль, читавшуюся в зелёных глазах даже когда тот старался притворяться счастливым. Обниматься с ним было страшно: а вдруг нечаянно сломает? Раздробит кости? Но не смог отказать себе в минутном счастье — бросил вещи и сгрёб его в объятия, держа до тех пор, пока отец сам не стал настойчиво хлопать по спине, призывая отпустить. — Здравствуй, жена, — приветствие в сторону мамы сочилось ядом. — Здравствуй, Кураус, — она вздёрнула подбородок, и совсем немного показалась взволнованной. — Тебе понравился мой подарок? Папа усмехнулся, но вопреки первому впечатлению и очевидному маминому ожиданию, счастливо рассмеялся. — Очень. Признаюсь, это твой лучший подарок. Подсказал кто или сама придумала? — Сама, — мать поджала губы, стараясь не выдать своего разочарования. — Рада, что ты его оценил. Двойняшки заканючили, расспрашивая подробности о его подарке и не забыв спросить о собственных. Их позвали на ужин — брат с сестрой убежали на кухню, едва успев переодеться и помыть руки, а Ичиро медлил. Обратился в слух, когда услышал подозрительные перешёптывания из комнаты родителей. — Я хочу, чтобы ты ушёл. Прямо сейчас. — Не переживай за это. Проведу время с детьми и уйду. — Да кому ты врёшь?! — Я буду общаться с ними, когда захочу. Тебе ясно? На него будто поочередно выливали вёдра с ледяной и горячей водой. Всё его нутро кричало о необходимости бежать, уйти из квартиры и найти безопасное место. — Ичи, а ты уже придумал, что хочешь на День рождения? — До него ещё далеко. — Неправда, совсем немного! Вот я уже придумала, что хочу. Я хочу щеночка, как там! По телевизору шёл старый фильм про пятерых щенков, что по глупому стечению обстоятельств оказываются на Аляске и принимают участие в гонках на собачьих упряжках. Знакомое название вертится на языке, но никак не хочет всплывать в памяти; единственное помнит, как они впервые посмотрели этот фильм и двойняшки весь следующий год канючили у родителей золотистого ретривера. — Нет, мы договорились на котёнка! — Я с тобой об этом не договаривалась! И ты сказал, что хочешь на День рождения новую игру! — Нет! — Ты только что это сказал, когда её в рекламе показывали! Ичиро слышит, как ругань из комнаты родителей становится всё громче, а шум телевизора перекрывают её всё реже и поэтому на всю мощность открывает кран на кухне, набирает воду в чайник — ему понадобилось несколько попыток, чтобы трясущимися руками поставить его на место и включить. — Что за игра? — Герои объединяются, чтобы победить «Все-За-Одного». Тут можно создать новых героев, а можно поиграть за настоящих: за Старателя, Всемогущего — за кого угодно. Даже за Снайпа, прикинь! Ещё крутая настолка вышла — там играешь за Всемогущего-ребенка, Всемогущего-подростка и Всемогущего-героя, и на каждом этапе ты должен собрать как можно больше очков, чтобы в финале победить злодея. Там покупаешь игру и тебе в подарок могут дать что угодно! — Хватит болтать, давайте ужинать. Присутствие родителей заставляет рефлекторно выпрямиться, нервничать ещё больше, не понимая на что можно смотреть и куда стоит деть руки. Ужин проходил в гнетущей тишине, прерываемой только рассказами двойняшек о прошедших каникулах. «Что происходит?» — безмолвно спрашивает у него Юу. Потом замечает дёрганность Хинаты: она не может усидеть на стуле и всё смотрит вопрошающими глазами. — Ты уезжаешь? — голос сестры совсем жалобный и не скрывает плаксивого тона. — Что? Опять? — брат выдёргивает руку, не позволяя себя схватить и усадить обратно. — Ты же только приехал! Ты по нам совсем не соскучился?! — У меня очень много важной работы, — оправдывается отец. — Это ненадолго. Потерпите ещё немного, хорошо? Ичиро стискивает зубы так сильно, что почти чувствует, как те крошатся; кусает себя за язык, щеки, лишь бы остановить накатывающую волнами истерику. — Вам не о чем переживать, — мама оставалась привычно беспристрастной и спокойной. — Потерпите до конца года, — вторит папа. — Точно. Всего лишь пару месяцев. В груди грохочут отчаянные, подавленные крики. — … я буду жить совсем рядом. — … для вас ничего не изменится, а папе будет удобнее работать. Враньё. Всё здесь сказанное — наглая, сотканная на ходу ложь, в которую поверят только маленькие дети. Даже двойняшки верят в это с трудом, но родители действуют неожиданной слаженно. — Всё нормально? Вопрос весь был продиктован не заботой, а самым настоящим эгоизмом. Им нужно убедиться, что все поверили в эту гнусную ложь, что никто не взбунтуется. — Полный порядок. Надо быть слепыми и глухими, чтобы принять за правду эти слова, но ему верят — или, что больше вероятно, считают их приемлемыми, потому, добившись иллюзии идиллии, закрывают эту тему. Чего они ждут? Думают, что дети привыкнут к мысли, что родители живут отдельно и… а дальше что? — Сегодня вам надо лечь пораньше: завтра в школу. Напоминание мамы вырывает из него нервный смех. Вот оно как. Дело не в заботе об их психике, здоровье, а в том, что завтра им надо какую-то школу? Чтобы не истерили? Не рассказали одноклассникам и учителям ничего лишнего? Поэтому билеты были куплены в последний день? Чтобы не оставаться с ними в каникулы наедине? Папа ушёл, а Ичиро всё думал. Почему родители будут спокойно жить, будто ничего не произошло, а он будет каждый день изводить себя неопределённостью? Если они разводятся, то ему не стоит рассчитывать на смену школы? Или стоит, но на какую-то другую? Или вообще готовиться к переезду? — Куда собираешься? А посуду кто будет мыть? — грубо спросила мама. — Потом помою. Я забыл папе отдать кое-что. — А до выходных это не потерпит? Почему надо всё бросать и… Её недовольства остались за закрытой дверью, но даже знание о последствиях проявленного неуважения не может заставить его вернуться и выдавить из себя насквозь фальшивое извинение. По лестнице он бежит, перепрыгивая через ступени и всё боится, что опоздал. Лишь каким-то чудом папа ещё не уехал — стоял чуть поодаль от машины и разговаривал с кем-то по телефону, озадачился, увидев его и завершил звонок. — Что-то случилось? — Почему вы мне соврали? Нет, подожди, я понимаю, правда понимаю, почему вы так сказали двойняшкам, но мне почему нельзя сказать правду?! Я совсем не заслужил вашего доверия?! Громкий вздох показал истинное (наплевательское) отношение к разговору. — Боги, послали же вы мне сына с характером Наоми, — замечание ощущалось хуже любого плевка. — Зачем устраиваешь громкие сцены, если такой понятливый? — Потому что вы разводитесь, а почему-то делаете вид, что у нас всё круто, и что волноваться не о чем, хотя это вообще не так! — Не... драматизируй, — Ичиро был готов поклясться, что вместо этого слова должно было прозвучать какое-то оскорбление. — Это всего лишь развод, от которого все будут только в плюсе. И ты в том числе. Так что прекращай ныть. Сколько уже можно? — Она говорила о тебе с дедушкой. Они хотят запретить нам с тобой общаться! — Что ещё узнал, шпион? Смех заставил его жутко покраснеть: что с этим человеком не так?! Почему его веселят такие серьёзные вещи?! — Говорили о твоём наследстве и что должно отойти маме после развода. Мама сказала, что знает, что ты что-то с документами делаешь, чтобы ей ничего не досталось. Ещё она говорила… И осёкся на полуслове и кожей ощущал, какими пунцовыми становятся его щёки от смущения. Обсуждать такие вещи казалось неправильным и неловким. — Ну? — Что любовниц у тебя дофига и что ты запудрил мне мозги по поводу школы. Папа хмыкнул что-то неопределённое, и не казался даже немного обескураженным их разговором: повеселел ещё больше, включил в машине радио и довольно напевал под нос любимую песню. — Ты сам что об этом думаешь? — Мы не маленькие дети, чтобы нас науськать и настроить против тебя. Знаешь, в деревне много что произошло и… Я не хочу туда возвращаться. Вообще. Думаю, Хина с Юу того же мнения. — Напомни, почему я должен тогда переживать? — его полуулыбка заставила немного успокоиться, перевести дух. — Не забивай себе голову взрослыми проблемами. Всё нормально, слышишь меня? Многие разводятся — мы не первые и не последние. Сказали бы мы тебе сразу, это бы что-то поменяло? — Наверное, нет. — Ну вот и всё, — он по-ребячески запрыгнул в машину, сделал музыку погромче и закурил. — Нормально всё будет. — Да, прости, я, наверное, слишком парюсь из-за этого. — Во-от, что я и говорил. Мысли оптимистичнее. Жизнь прекрасней, чем кажется, и уж точно не стоит убиваться из-за таких пустяков. Не будь пессимистом, как мать. — Это точно, — пусть их разговор подходил к концу на приятной ноте, но ему ужасно захотелось оттянуть момент прощания и поговорить ещё немного, как раньше, будто не было никакого тяжелого года и горьких обид. — Я просто переживал как вы будете нас делить. Мне-то всё равно. Хина хочет с мамой, а вот Юу ни в какую. — Вы это уже обсуждали? — Немного. Не представляю какой будет скандал, когда он ей скажет, что будет жить с тобой. Волнение папы выдавало только нервное постукивание пальцев по рулю — будь подросток внимателен, то непременно заметил это, задался вопросами. Но это осталось мимо его зрения, оттого сердце не сковывало грузными мыслями, а язык был лёгким и щедр на подробности деликатных разговоров. — А по поводу школы ничего же не меняется? Вы сдержите обещание? — Конечно. Ты, главное, экзамены сдай нормально, а там я найду тебе другую школу. — Спасибо тебе. Для меня это правда важно, и… — Мне надо ехать, — его оборвали на полуслове. — На следующих выходных увидимся, поговорим ещё. — Да, конечно. Прости. На мгновение Ичиро понадеялся, что он передумает и всё же решит задержаться, но чуда не случилось: только и мог, что взглядом провожать папину машину, пока та не исчезла за поворотом. Но он старался не думать о плохом. Надо занять мысли чем-нибудь другим. Идёт домой и понимает, как права была Хината: у них совсем скоро День рождения. Это значит, что надо заранее подготовиться, купить подарки, чтобы не бегать за ними в последний день, пытаясь найти что-нибудь приличное и недорогое. Для себя он решил, что потратит оставшиеся деньги с подработки на подарки брату и сестре, а сам будет довольствоваться переводом в новую школу — это будет для него лучшим подарком. Ему исполнится целых пятнадцать лет! «Всё хорошо» — напоминает себе Ичиро, перепрыгивая через ступени. Осталось потерпеть всего один триместр и сдать экзамены; поклялся себе сразу же по возращении домой подготовиться к завтрашнему дню, пролистать учебники, старые конспекты, сделать план, чтобы подготовиться к экзаменам как можно лучше и… Он оступился, успев в последний момент схватиться за поручень и не упасть с лестницы. Щиколотку прострелила боль, заставившая выругаться сквозь зубы. «Блин, надо осторожнее, а то так заниматься не смогу», — говорит себе Яманака, подразумевая завтрашний урок физкультуры. Вопреки приподнятому расположению духа, смех, вырвавшийся из его груди, нервный и нездоровый. «Куда собрался прыгать? В преисподнюю?» В этот раз подбодрить себя не получается.