Методом проб и ошибок

Эскель понял, что ему нужно много денег, достаточно рано. Отец умер, когда ему было 16, мать не работала и небольшого наследства, оставшегося от отца, едва хватило, чтобы какое-то время прожить и покрыть долги. С малых лет Эскель занимался спортом и рукопашным боем, поэтому узнав, что где-то в его районе проходят уличные бои, за победу в которых можно получить неплохие деньги, Эскель не думая вписался в это. Сначала его брать не хотели даже: хоть парень и был крупным не по возрасту и достаточно сильным, ему все же было ещё 16. Впрочем, как оказалось, зевак, желающих посмотреть, как малолетка мутузит опытных бойцов, было очень много. Так что у Эскеля появились деньги, периодически сломанные ребра и разбитое лицо. Мать почему-то делала вид, что ничего не замечает, из-за чего Эскель хоть и неосознанно, но таил на неё обиду. Из-за этого у него не было привязанности к дому, к семье. И после школы он сразу ушёл в армию, где начался его бурный карьерный рост. В нем было все, что нужно: устрашающий вид, смелость, сообразительность, быстрый ум и сила. Звания менялись стремительно, доход рос вместе с ними. А потом случилась война. Узнав, сколько можно там заработать, Эскель сразу же вызвался в горячую точку: у него на носу была свадьба и планы о собственной семье. Через год ему пришлось подать в отставку: из-за халатности сапера солдат из его взвода наступил на мину. Погибло несколько человек. Эскеля изрешетило осколками. Почти год реабилитации в больнице, пластические операции, которые собрали половину его лица, оставив на нем глубокие рваные шрамы. Невеста ушла практически сразу же, узнав, что ее жених может стать инвалидом. Инвалидом Эскель не стал, к счастью, но здорово разочаровался в жизни. Когда ему предложили уйти в запас, он даже не удивился. Да и не был особо против. На заработанные деньги первые месяцы пил не просыхая, а потом друг встряхнул его, открыл глаза на то, во что может превратиться его жизнь. Именно этот друг и привёл его в политику: сначала в городскую администрацию, где Эскель быстро освоился и почувствовал сладкий вкус власти. Будучи обезображенным и брошенным, ему приносило удовольствие менять любовников и любовниц как перчатки, вести вольную жизнь. Знать, что он может купить кого угодно. Это кружило голову, и за пять лет он перебрался в Новиград, где занял сладкое местечко в мэрии, а потом пошёл и выше. В мэры он не метил, но вот в парламент — очень даже. Как к бывшему военному, к нему было большое доверие со стороны граждан, подчинённые его побаивались. А сам он начал уставать. Ему уже было к 40, вкус власти и денег приелся. Покупать кого-то больше не хотелось. Пелена «свободы» спала, обнажив давно ноющие раны. Теперь тот факт, что он может купить кого угодно воспринимался не как злорадное преимущество, а как угнетающая необходимость. Ну кто будет с ним рядом, когда у него каша на половину лица? Когда вся грудь, спина и руки в шрамах от осколков, а на бёдрах следы от выстрелов и ножевых ранений? О том, какие вокруг него ходят слухи, Эскель прекрасно знал. Знал, что его считают психопатом и боятся — потому что считали, что на войне ему отшибло мозги. Сторонятся и уважают, а те, кто выше — относятся как к своему. Словом, пока в жизни Эскеля не было каких-то серьезных чувств, а только сожаления о том, что могло бы быть, жизнь была вполне себе сносной. Пока в парламенте не появились два новых члена комиссии парламента. Ламберт и Геральт. Один — наглый, пробивной, достаточно циничный и получающий кайф от каждой секунды той жизни, к которой пришёл. Другой — более спокойный, скорее идущий следом за своим охочим до карьерного роста другом, ответственный, но с прорастающими побегами выученного цинизма. Эскель не знал их обоих лично к тому моменту, как сформировал мнение о них. Хватило понаблюдать за их работой, почитать рекомендации и личные дела, со стороны увидеть на корпоративе. Проблема вскрылась тогда, когда Эскель понял, что наблюдает не за ними двумя. Что на общем собрании, где были все, кто занимает плюс минус значимый пост, его взгляд то и дело возвращается к хмурому блондину, что постоянно что-то записывает в свой ежедневник и с кем-то переписывается. «Наверняка у него дохера и больше любовников», — промелькнуло в голове Эскеля, когда он в очередной раз окинул взглядом статную фигуру. Геральт был красив. Как бы сказал его бывший руководитель — породистый жеребец. Он, кстати, всегда рекомендовал держаться от таких подальше. Говорил, что характер у таких не сахар. А Эскелю было плевать. Ему хотелось как можно чаще видеть это лицо с постоянно сведёнными бровями, эти светлые карие глаза, широкие плечи и крепкую грудь. Его личное дело было заучено наизусть. Если бы Эскель не имел совести — он бы перевёл этого красавчика к себе поближе, посадил бы секретарем и любовался им каждый день. Эскель знал, что мог купить кого угодно, но на Геральта это точно не распространялось. Если верить слухам, то тот и сам постоянно заводил какие-то интрижки и в вопросе разгульности и вседозволенности не отставал от своего более бойкого друга. Через полгода работы в комиссии Ламберт сам завалился в его кабинет с вопросом о повышении в должности Эскель даже слушать не стал — выставил из кабинета, а потом эти двое почти в одно время получили повышение. Потом случился еще один большой корпоратив, во время которого Эскель хотел подойти к Геральту поближе пообщаться, узнать его получше. И так и не подошёл. Испугался, забоялся, что его отвергнут, что Геральта напугают его шрамы и изуродованое лицо. Все, что он позволил себе, — это поздороваться, пожать руку, обменяться ничего не значащими комплиментами и уйти к своим приятелям. И постоянно отвлекаться на этого зачем-то чересчур красивого мужчину. А Геральт ещё и был в джинсах, которые в заднице как будто были ему маловаты, настолько сильно она была обтянута. Друзья Эскеля то и дело отпускали сальные фразочки относительно этой задницы, сетуя, что сам Геральт не в их вкусе — слишком уж «альфач». А Эскеля это заводило ещё больше. Потому что этот «альфач» все ещё был не таким крупным, как Эскель, и в то же время не был как приевшиеся уже изрядно тонкие-звонкие любовники. Эскель вляпывался в это дерьмо все больше и больше. Однажды даже распорядился, чтобы Геральт лично принес ему документы, после чего полночи дрочил на его светлый образ: зауженные классические брюки, приталенная, заправленная за пояс рубашка, подчеркивающая узкий торс, круглая, упругая задница, волосы, собранные в низкий хвост с выбившимися у лица прядями. Иногда Эскель стеснялся собственных фантазий, которые возникали в его голове при виде Геральта. Когда ему пришла с анонимной почты видеозапись, где его Геральта какие-то два обмудка дерут в обе дырки, Эскель чуть не сошёл с ума от ревности и злости. У него ушли сутки, чтобы прийти в себя, нанять знающих своё дело людей, чтобы те нашли отправителя и, наконец, вызвать к себе Геральта. Он не особо долго думал, как ему поступить. Больше вот так пускать слюни со стороны не хотелось, хотелось наконец-то прибрать к рукам этого блондина, рычать на каждого, кто подойдёт к нему и каждую ночь доводить до оргазма в постели. И обязательно оставить свой укус на видном месте. Эскель прекрасно помнил, что когда он кого-то клеил, обещая то помочь решить проблему, то отстегнуть денег, он получал подпитанную благодарностью страсть и пусть и неестественную, но любовь. Он морально себя настраивал, что Геральт будет испытывать к нему те же чувства, что это не будет чем-то настоящим. Но ошибся. Геральт был слишком настоящим. Растерянным, напряженным, испуганным. Эскель делал все, что мог, чтобы Геральт с ним был такой же раскрепощенным, так же самозабвенно отдающийся, как на той записи. А получил что-то очень скомканное, непонятное. Он даже не стал держать Геральта рядом с собой, хотя не хотелось отпускать его. Толку-то, если он будет лежать как каменное изваяние и смотреть в потолок. Похуй. Эскель пытался напиться, но не вышло. Утром Геральт не пришёл на работу, и Эскель распорядился, чтобы ему дали ещё два выходных. К концу дня он решил, что даже если Геральт продолжит быть вот таким деревянным рядом с ним, то он все равно его не отпустит. Не позволит кому-то ещё лезть к блондину. На столе уже лежал приказ о переводе Геральта в отдел поближе к нему. Рядом — собранная информация о Юлиане Леттенхофе и чуть подальше — красивый, массивный серебряный браслет из платины с камушками чёрных бриллиантов. Пока Геральт был во внезапном отпуске, успело произойти много вещей, о которых сам Геральт узнал много позже или не узнал вообще. Эскель внимательно следил за всеми, кто работал в одном отделе с Геральтом. Даже понимая, что эта ревность нездоровая, он все равно не мог ничего с этим поделать. Геральт казался ему настолько красивым и притязательным, что в голове сразу была установка — все вокруг считают его таким же. И от своих не совсем здоровых чувств он был готов на все, чтобы отомстить тем, кто подставил его объект обожания. Мужчина сидел на стуле посреди чужой гостиной. Напротив него на диване сидел парень с завязанными за спиной руками и заметными ссадинами от ударов на лице. Глаза у парня были мокрые, красные — видно, что он долго плакал и вот-вот был готов разрыдаться снова. — Ты так и не ответил, зачем ты это сделал, — спокойно произнёс Эскель, пронизывая взглядом сидящего напротив парня, — Лютик, может быть твоя откровенность поможет тебе избежать серьезных проблем. По щекам Лютика снова потекли слёзы. — Че, убьешь меня? Да похуй уже, если честно, — произнёс он истерично, — нахуй мне эта жизнь не упала. А ты что, на Геральта запал? На эту шлюху? Эскель промолчал, но лицо его заметно гневно скривилось. — Мои соболезнования, — Юлиан горько усмехнулся сквозь слёзы, — Геральт просто бесчувственный мудак. Не умеет любить. Не умеет чувствовать. Юлиан проглотил ком в горле и продолжил, словно его наконец-то прорвало. — Я любил его, слышишь? И люблю до сих пор. А он со мной как с псиной. Он со всеми так, кто его любит. Кусок собачьего дерьма. Строит из себя брутала, а сам эмоцию лишнюю показать ссыт. Знаешь, почему? — И почему же? — Потому что Геральт — это просто жадная до денег трусливая сука. На которую если надавить, то он все сделает. За Ламбертом как хвост таскается, потому что Ламберт за него все делает и тащит за собой. А сам даже за свои поступки ответить не может. Слёзы продолжали кататиться по щекам парня. — Лживая шлюха без капли эмпатии. Странно, что Ламберт только один раз его нагнул. Я уверен, что будь в руках Ламберта чуть больше власти, не будь они на равных, он бы добровольно под него ложился и ноги раздвигал. Эскеля словно кипятком окатило. Он понял, кто был на том видео с Геральтом. Руки невольно сжались в кулак. — Закрой рот, — прошипел Эскель. — Я все ещё люблю его, потому что в отличие от него у меня есть сердце, — прошептал Юлиан бесцветно, — и он знал это. И пользовался этим. Лютик замолчал. Эскель молчал тоже. Вы сказанное Лютиком сложно укладывалось в голове. — Собери свои вещи, — наконец произнёс мужчина, — завтра за тобой приедут. Ты уедешь в другую страну, денег тебе дадут. Если узнаю, что ты снова что-то против Геральта будешь делать — убью. Голыми руками. Лютик тоскливо усмехнулся. — Он не заслуживает и капли заботы и любви, — произнёс Юлиан, — но я понял. А теперь развяжите меня.