Царапины

— Отбой, Клюв. Забудь об этих выродках из Гланцеи, — Жора появляется как всегда неожиданно. Его тонкое лицо пересекает хмурая морщина. Он оборачивается на игральный зал, затянутый лиловой дымкой папирос и злобно сплёвывает: — Не нравится мне это лихочарское соседство. — Они не из Креца, — Оскар бессмысленно тасует колоду карт. — Но мне тоже их присутствие не по нутру. Он переводит взгляд на усевшуюся возле камина собаку. Словно почувствовав чужое внимание, та обернула на него заострённую морду с голубыми глазами. Вылитый волк. Оскар решает добавить ещё что-то про поставки пороха из Гланцеи, и про убийство чиновника в Зуцуте. Осторожно, слой за слоем выдаёт информацию, что сумел натаскать за прошедшую неделю. Григорий молчит. Пыльные, пучеглазые глаза соскакивают с откупоренной бутылки бродлима на лежащий по соседству нож. — Что-то назревает. Ещё бы. Провинция Саато всегда была грязным пятном на всей Лихонавии. Здесь терпимо относились к перевёртышам, чинно называя их на гланцевский манер — оборотнями. А уж чего стоит дружелюбное отношение к шипсидским кочевникам! Оскар по долгу службы прекрасно знал, что скоро этому придёт конец. Очередная гражданская война, что скорее всего приведёт к победе царских знамён. Обо всём этом Клюв промолчал. Только хмыкнул и опустошил стакан, который из его пальцев ловко вытащил Жора, цокнув языком. — Вот что. Нечего тебе спиваться и перышки зазря мять. — Перья не мнутся. — Да начихать, — махнул рукой Григорий и достал из-за пазухи письмо. — Соскучился, видать, по Крецу? Я тебе там работу нашёл. — Что, предлагаешь мне поменять сторону? — Оскар отклонился назад, чтобы лучше вглядеться в лицо своего начальника. Тот лишь пригладил тонкие усы и вздохнул. — Нет. На этот раз и шпионить скорее всего не придётся. — А что придётся?.. — Дай мне договорить. У моего друга, Микаэля, проблемы. Он один из нас, вы быстро поладите. — Тоже перевёртыш? — Да, да, — закивал головой Жора, радуясь, что Оскар его внимательно слушает. — Но это не самое важное. Его проблема весьма специфическая. Он замялся и вновь посмотрел на нож, блеснувший игриво, когда кто-то в зале задел люстру. — Насколько специфическая? — настороженно осведомился Оскар. — Про наёмников слышал? — К сожалению, — криво улыбнулся он. В голове тут же нарисовался почти забытый образ. Каштановые волосы, улыбчивые губы и землистые глаза с медовыми крапинками. Он скучал. Имел же он право скучать, не так ли? Даже наводил справки. Осторожно, чтобы ненароком не влезть в её жизнь. Феодора работала в том самом сомнительном месте, которое стало самым популярным заведением во всей Кривизине. Ходят слухи, что и жители более процветающей части Креца навещают «Когти и клыки». Дурацкое название. Феодора жила с его хозяином, неким Эдом. Всё, что о нём удалось узнать — это то, что он старше лет на шесть, держит в непритворном страхе всю Кривизину, не гнушается проворачивать сделки с шипсидами, носит серёжку в ухе и имеет целую кучу врагов. Оскар подумал, что если уж Феодора и могла влюбиться, то конечно, в кого-нибудь вроде... — Эд Якель, — Жора закурил трубку. — О таком слыхал? Оскар осторожно кивнул. — Он организовал целую группу наёмных убийц, — всё-таки решил пояснить Григорий. — Не самый приятный человек. Мой друг хочет от него избавиться. — Зачем ему это? — Якель держит его при себе. Заставляет выполнять грязную работу, — Жора выдохнул облачко дыма и отложил курево. На высоком лбу собрались складки. — Я уверен, что ты сможешь это сделать. Тебе нужно будет примкнуть к группе их конкурентов. Там Микаэль тебе всё подробно расскажет. Оскар вытащил сигарету. Это дело предстояло обдумать. Он оглянулся на смеющихся лихочаров, гоняющих полупрозрачные шары по бархатом обитому столу. Цоканье стекла то и дело глушили возбужденные возгласы. — А как же ты? Останешься? Григорий меланхолично улыбнулся. — Без меня тут всё прахом пойдёт. Опустошив рюмку дриома и не поморщившись, он поднялся, скрипнув стулом. Оскар тоже вскочил, он пожал протянутую ладонь и стерпел дружеское похлопывание по плечу. — Не пропади там, ладно? — Постараюсь. Жора улыбнулся ему, а потом обратился. Оскар проводил взглядом невзрачную, мыльного цвета бабочку и плюхнулся обратно. Голова гудела. Неожиданно рядом кто-то грузно опустился. Это оказалась молодая девушка, чуть старше него на вид, но высокая и крепко сложенная. Она смерила его мрачным взглядом светло-голубых глаз. — Помощь нужна будет? — Ты кто? Она смотрела на него исподлобья, низко опустив почти белые брови. — Хильда. О тебе я наслышана. Ну так что? Она отбросила неровно подстриженные светлые пряди волос, оголяя широкое, обветренное лицо. Оскар прошёлся по ней изучающим взглядом. Хильда выжидательно замерла. — Зачем тебе мне помогать? — Месть. Я сплю и вижу Якеля с дырой в груди. Оскар вгляделся в неё пристальнее. Он не стал спрашивать, как она умудрилась подслушать. Хватило одного взгляда налево, чтобы убедиться: сидящая у камина собака исчезла. — Ты убивала раньше? Хильда словно ожидала этого вопроса. Она приосанилась и выронила: — Приходилось. Оскар ей поверил.

*

Сначала Феодора искренне пыталась делать вид, что ей всё равно. У неё почти получалось. Эд восполнял с лихвой ту пустоту, что оставил после себя Оскар. И не было больше никакой Феодоры. Осталась только Эфа. Бабушке Оскара об этом и многом другом знать вовсе не следовало. Каждый её визит начинается одинаково, с вопроса: — Ничего нового? Лиза вздыхает. На этот раз слишком тяжело. Она откладывает в сторону вышивку, и её улыбка на морщинистом лице выглядит как попытка скрыть тревогу. — Он где-то в Саато. Присылает мне деньги и коротенькие письма, — она рыщет рукой по карману на белоснежном фартуке. — Вот. Феодора жадно елозит глазами по буквам. Глотает каждое слово, написанное таким знакомым заострённым почерком.

Не волнуйся за меня. Когда вернусь не знаю.

Оскар

— Не волнуйся! — она передаёт письмо обратно и рассерженно закусывает нижнюю губу. — Легко сказать… Лиза на эту реплику лишь устало пожимает плечами — это у них семейное, явно. — А чего ты так причитаешь… — она вновь берётся за вышивку. И протаскивая иглу через полотно, делает паузы. — Он на своём месте… Ты на своём, — быстрый взгляд в её сторону обдаёт неодобрением и беспокойством. — Не нравится мне только всё это. Эфа прерывает её: — Не начинайте. — Сама-то понимаешь во что ввязалась? — Да, — тут же выдаёт Феодора. Она тут же вспоминает, что ей пора. Эд просил не опаздывать на этот раз. Лиза замирает, долго и пристально вглядываясь в её лицо. Она тут же становится печальной, и этого Эфа вынести не может. Опрятная, пропахшая свежим бельём и выпечкой, комната — становится удушающей клеткой. Эфа сбегает, бросая торопливые прощания. На самом деле она не совсем понимает, во что именно ввязалась. Сначала она просто была влюблённой дурой. Последний класс школы, ветер в голове, ещё не оставленная горечь свалившегося на плечи сиротства. Якель убеждал, что они похожи. Он упал как снег на голову, выкупил её дом, а потом предложил комнату за бесценок в своём заведении. Рыжеволосый, зеленоглазый демон — он оказался таким же как она. Таким же, как Оскар... Но о нём думать непозволительно. Эд смотрел на неё восхищённо. Выделял среди прочих. Целовал пальцы и всё твердил что-то ненужное, но волнительное. Вокруг него вечно вились люди: мужчины и женщины, шипсиды с их гортанной, льющейся горячей водой речью, даже отступники из Гланцеи... Якель знакомил её не со всеми, но если и делал это, то представлял её не иначе, как: — Эфа. Запомните это имя, оно ещё всколыхнёт этот мутный омут. Затем появилась работа. Сначала Эфа просто сидела за барной стойкой, общалась с непонятными людьми, которые приходили «за почтой». Что лежало в конвертах из плотной серой бумаги — знать не полагалось. Дальше были дела поинтереснее. — Проследить за одним человечком нужно. Справишься? Эд смотрел на неё с такой надеждой, с такой верой, что отказаться и в голову не приходило. Феодора кивала. — Справлюсь. — Умница, — его зелёные глаза теплели. И когда он целовал её не то в благодарность, не то просто потому, что хочется — сомнений, что она делает всё правильно у Эфы не возникало. Её жизнь стала другой. Вымазанной ночной теменью и вспышками фонарей. Превратилась в шорох и шёпот, в сладкий пересчёт монет. Феодора умела взламывать замки, взбираться в чужие окна, претворяться тем, кем не является, чтобы принести нужную информацию на блюдечке прямо к ногам Якеля. Он платил не только акмиями. Эд впивался в неё голодными поцелуями, дразнил беззащитную кожу укусами и насаживая на опасное веретено зрачка, спрашивал: — Ты ведь этого хотела? Чтобы я тебя любил? Эфа кивала, ведь на слова не оставалось сил совсем. Она копила воздух в лёгких. Ведь любил её Эд сильно, на грани с жестокостью. А ей нравилось. И синяки на предплечьях, и заломанные запястья, и нежности вперемешку с гнусностями, что ей шептали на ухо. Феодора чувствовала себя самой желанной. Она чувствовала себя нужной. Она непонимающе смотрит на Эда. Контракт — лист с двумя печатями внизу — падает на стол. Её пальцы слабеют. — Что это значит? — Не притворяйся, что разучилась читать, — мурлыкает Якель, подсаживаясь ближе. — Твоё первое настоящее задание. — Почему именно я? — она вскидывает на него встревоженный взгляд. Запертое в коробку прошлое громко рвётся наружу, просится, чтобы его вспомнили. — Грешно пропадать такому таланту, — милостивая улыбка на его губах становится лукавой. — К тому же это будет не первое твоё убийство. Эфа вскакивает так резко, что стул, на котором она сидела, падает. Внутри клокочет злость и почему-то обида. Она вдруг ярко видит себя мухой, попавшей в паутину. — Ты знал?! — С самого начала, — Эд поднимается. Грациозно и плавно. — Подозрительная смерть. Укусы на шее. Дочь, которая даже не удосужилась придти на похороны, — он поморщился. — Не думай, что я тебя виню. Сам бы не пришёл. — Но... Откуда? — Порылся в твоей родословной, — спокойно отозвался Якель. — Твоя бабушка умерла в тюрьме. Её засудили, потому что она превращалась в филина. Эфа отворачивается. Его слова болью отзываются где-то под рёбрами. Лучше бы он промолчал. Через мгновение она ощущает его пальцы на подбородке, когда он поворачивает её лицо к себе. — Ты ведь справишься? Она прикрывает глаза. Неожиданно накатывает тяжёлое чувство бесконечной усталости. — Справлюсь. Якель награждает её поцелуем. Эфа отважно сдерживает слёзы до тех пор, пока не остаётся в одиночестве.