Нет дыма без огня

Солнце садилось, когда они подъехали к гостинице. Некогда прекрасное здание, оно, как и все в Сьюнане, не избежало разрушений. В те давние времена Антон бывал здесь на приемах и обедах, устраиваемых в банкетных залах. Теперь прислуги было мало, и она недружелюбно встречала гостей; служащие гостиницы скорее походили на грубых солдат, неохотно выполняющих приказы, чем на любезных хозяев. После долгих часов, проведенных в кузове подпрыгивающего на ухабах грузовика, Антон испытывал облегчение, что их путешествие подошло к концу, и его мало интересовал неприглядный вид гостиницы. Их сразу провели на третий этаж в сопровождении вооруженных охранников. Коридоры были пусты. Тишина стояла и за дверями номеров. Антон догадался, что этаж предназначен для «особых гостей» и что это нечто вроде тюрьмы. Все, кого размещали в комнатах на третьем этаже, находились под домашним арестом. — Сеньор Макаров. — Портье подал Антону ключ от его номера. Другой он протянул Арсению. — Надеюсь, вы останетесь довольны пребыванием у нас. Учитывая обстоятельства, это прозвучало как насмешка. Тем не менее портье им поклонился, затем вместе с двумя солдатами направился к лифту. В лифт вошел только портье. Солдаты встали у закрывшейся двери. Запасные выходы в конце коридора также охранялись. Антон открыл дверь своего номера. Арсений вошел вслед за ним. Комната выглядела чистой, но бедной и невзрачной. Через открытую дверь ванной он увидел ярко-розовый кафель и пластиковую занавеску душа в цветах гибискуса. Он поставил на пол сумку и рюкзак и застыл на месте, слишком усталый, чтобы сделать хотя бы еще один шаг. Арсений остановился за его спиной, прикоснулся к плечу. Антон обернулся и, впервые с тех пор как они покинули лагерь Эль Корасона, увидел его таким, какой он есть. Он выглядел измученным и изнуренным. Антон потянулся, чтобы коснуться раны у него на виске, но тут же опустил руку, осознав, что такое движение не имело ничего общего с профессиональным жестом врача. Арсений тихо позвал его по имени. Они стояли лицом друг к другу, и Арсений спросил: — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. — Антон охрип, когда кричал на Санчеса, но все было напрасно; тот не сожалел о смерти Аглаи, а ответил на его обвинения злорадной улыбкой. Слезы опять навернулись у него на глаза. Он потянулся к Арсению и, печально покачав головой, сказал: — Нет, нет, мне очень плохо. Аглая мертва, я потерял ее навеки. Арсений обнял Антона и, защищая, прижал к себе. — Шш. Не надо плакать. Тебе нечего бояться. Мы в безопасности. Внезапно Антон захотел, чтобы Арсений тут же доказал ему это. Он впился ногтями в его грудь. Он жаждал прижаться к теплому живому существу и сам обнять его, и Арсений определенно хотел тем же способом погасить свои страхи. Их охватило бешеное желание, агрессивное и непреодолимое. Арсений наклонился и взял его за подбородок, прижался губами к его губам, настойчиво и жадно ища своим языком его язык. Антон сомкнул руки у него на шее, прижавшись к нему всем телом. Арсений выдернул из брюк полы его рубашки и нетерпеливо стал расстегивать пуговицы. Затем прикрыл ладонями его грудь. Его сильные пальцы впились в его тело. Антон прошептал его имя, словно вопрос, признание или мольбу. В ответ Арсений наклонил голову и взял губами его сосок. Его голова упала назад, и он, не сопротивляясь, целиком отдался его требовательным ласкам. Арсений кусал ему грудь, сжимая зубы, и причинял боль, словно показывая свою власть над ним. Потом он снова прижался к его губам, меняя положение, двигая головой, выбирая самую лучшую позицию. Наконец Арсений поднял голову и посмотрел на него ярко-синими глазами под воспаленными веками. Щеки заросли многодневной щетиной. Брови упрямо сдвинуты над переносицей. Губы сжаты в узкую твердую линию. Антон испытывал откровенное и сильнейшее желание, какого не знал никогда в жизни. И все-таки он закрыл глаза и отрицательно покачал головой. — Я не хочу быть одним из партнеров Арсения Попова. — Нет, хочешь. Сейчас хочешь. Арсений отнес его на кровать и положил на подушки. Наверное, он лучше разбирался в его чувствах, потому что, когда Арсений лег рядом, он нетерпеливо потянулся к нему. Его губы были солеными от пота и шершавыми, но Антон не мог от них оторваться. Арсений сдвинул в сторону его рубашку и провел ладонью по его груди, слегка поглаживая соски, пока они не стали такими твердыми и чувствительными, что легчайшее прикосновение его ладони заставляло Антона выгибаться на кровати. Арсений расстегнул ему брюки и стянул их вместе с трусами до самых щиколоток, и он не препятствовал ему, затем расстегнул свои джинсы, и Антон помог ему опустить их до колен. Он вошел в него. Он его принял. Антон удивился твердости его плоти. Арсений — его полной готовности. Арсений поднял голову и посмотрел в его покрасневшее лицо. Он чувствовал, как у него горят щеки, слышал свое учащенное дыхание. Арсений смотрел ему в глаза и погружался все глубже. Антон закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Выражение удовольствия появилось на его лице, когда он наконец нашел самое удобное положение. Со стоном Арсений прижался лбом к его лбу. — Думал, не дождусь… Он начал двигаться; он приподнял бедра, встречая каждый резкий удар. От его движений у него перехватывало дыхание, но и рождалась ответная волна наслаждения. Арсений ждал его. Когда Антон кончал, он запустил руки в его волосы и держал его голову в ладонях, целуя в губы так страстно и с такой нежностью, что это было сравнимо разве только с их физическим слиянием. Арсений не мог вынести силу и продолжительность его оргазма, перестал сдерживаться и зарылся лицом в его шею, захватив губами складку кожи. Еще долгое время они оба оставались неподвижными.

***

Встав, они направились в его комнату, так как запачкали постель в номере Антона грязной одеждой и обувью. Не обращая внимания на любопытные взгляды солдат, они прошли по коридору в его номер, точную копию номера Антона, за исключением того, что ванная была отделана ярко-голубым кафелем, а на занавеске душа резвились улыбающиеся морские коньки. Сбросив одежду, они встали под душ, из которого потекла ржавая чуть теплая вода. Чтобы как-то обмыться, им пришлось использовать каждому по три крошечных кусочка мыла, упакованного в зеленый целлофан. Вода стала совсем холодной, но они оставались под душем, изучая друг друга. Антон осмотрел рану у Арсения на виске и объявил, что может ее скрепить скобкой. Он запротестовал: — Не надо. Обойдется. Антон осмотрел его ребра и предположил, что, возможно, есть трещины. Арсению пришлось признать, что ребра болят, но забинтовывать грудь он не согласился. — Тогда, в первый раз, ты упаковал меня как мумию. Я чуть не задохнулся в повязке. Я ее снял через день. Расчесывая пальцами волосы у него на груди, Антон называл его упрямцем, брал в ладони его тяжелый член. Арсений нежно целовал шрам у него на плече и называл его красивым, когда он, смутившись, пытался его прикрыть. — Это царапина по сравнению с моими. Антон пальцем провел по грубому красному рубцу, шедшему от бедра до колена на его левой ноге. — Что это такое? Арсений рассказал ему об автомобильной аварии, изуродовавшей ему ногу и положившей конец надеждам сделать карьеру в Национальной футбольной лиге. — Ты был очень огорчен? Это была твоя мечта? — Мечта Аниты. Мы и до этого с ней не ладили. Ну, а потом… — Он тряхнул головой. — Не будем говорить об Аните. Арсений прикасался к нему и ласкал его повсюду, в равной мере даря и получая наслаждение. Антон не представлял, что он может быть таким чувственным и одновременно готовым исполнять чужие желания. Казалось, что ему все это снится, потому что муж никогда не вызывал у него столь сильных эротических ощущений. А уж тем более Адам. Наконец они вышли из-под душа и рылись в рюкзаках в поисках чистой одежды, когда кто-то постучал в дверь. — Что вам надо? — спросил Арсений. — Tengo la comida para ustedes. Я принес вам поесть. Арсений осторожно приоткрыл дверь. Солдат держал на плече поднос с едой. — Gracias. Спасибо. — Арсений взял у него поднос и, прежде чем тот успел что-нибудь сказать, захлопнул дверь и закрыл ее на цепочку. Он поставил поднос на стол. — Надо надеяться, что это получше еды в лагере Санчеса. — Может, пища отравлена? — Антон подошел к столу, продолжая расчесывать щеткой мокрые волосы. — Может, но сомневаюсь. Зачем такие сложности, если он хочет нас убить? Он мог бы это сделать на глазах у публики. На подносе стояли тарелки с фруктами и сыром, жареная курица и минеральная вода. Арсений взял с блюда куриную ногу и без аппетита надкусил. — Непонятно, почему он нас отпустил. Антон начал чистить апельсин. — Правда удивительно? — Очень. Не знаю, чего я ожидал, но только не этого. — Не выпуская из руки куриную ногу, он обвел взглядом комнату. — Это не отель люкс, но и не хижина с земляным полом. Арсений некоторое время сосредоточенно жевал. — Подведем итог. Наши жизни в обмен на то, что я доставлю в Штаты его послание? Что-то тут не так. Слишком просто. Если он хотел передать послание нашему правительству, он бы воспользовался более важной фигурой, чем мы. Например, он мог обратиться к главе дружественного государства. — Он бросил на тарелку кость и открыл бутылку воды. — Почему он нас оставил в живых, Антон? Антон положил на поднос наполовину очищенный апельсин. — Я не знаю. — Он подошел к окну, раздвинул занавески и посмотрел на улицу. — Съешь апельсин. Ты не ел уже столько времени. Антон с отвращением посмотрел на пищу на столе. — Я не желаю быть хоть чем-нибудь обязанным Эмилю Санчесу.  — Не глупи, к чему такие жертвы. Тебе надо поесть. — Я не голоден, Арсений. Просто мне не дают покоя мои мысли. — В его голосе прозвучало недовольство, но это было недовольство собой. — Я пытаюсь во всем разобраться. — В чем? — Не знаю. В разных вещах. Во всем. В том, что здесь случилось три года назад. Думаю об Алексее. Об Аглае. Я стараюсь не вспоминать о яме, где ее закопали, иначе я сойду с ума. — Он смял в руке занавеску. — Я должен помнить Аглаю только живой. Какой умной и веселой она была, сколько радости мне принесла за то короткое время, пока была со мной. — Его голос начал дрожать. Он смолк, чтобы успокоиться. — Моя дочь никогда не вернется ко мне. Но если я буду вспоминать о ее жизни больше, чем о ее смерти, то не так уж важно, где покоится тело Аглаи. Ее душа по-прежнему жива. Если смотреть на все с такой точки зрения, то нашу поездку сюда можно считать успешной. — Ты должен был здесь побывать, чтобы примириться со смертью Аглаи. Антон кивнул. — Этот период в моей жизни слишком затянулся. Я обвинял всех в том, что они судят обо мне по газетным заголовкам, но больше всех виноват я сам. Нельзя до бесконечности считать себя жертвой. Пора мне подумать о своем будущем. — В Панд-Иденс? — Нельзя сказать, чтобы я добился там большой удачи, — заметил он, повернувшись к нему лицом. — Но не из-за того, что ты плохой врач, а из-за нас, Поповых. Мы тебе здорово потрепали нервы. Антон вдруг отвернулся, не желая смотреть на него. — Скажи мне, Арсений, почему это произошло между нами? — Ты имеешь в виду вражду? Или другое? — Другое. Антон услышал, как он задержал дыхание. Потом наконец сказал: — Ты врач. Тебе лучше знать. Антон знал и подтвердил кивком головы. — Люди, подвергшиеся смертельной опасности и выжившие, — начал он медленно, — очень часто сразу же после этого нуждаются в сексе. Он приподнял бровь, выражая то ли любопытство, то ли сомнение. Антон не был уверен, что Арсений имеет в виду. — Тут есть свой смысл. Секс — это наивысшее освобождение чувств и одновременно доступный способ подтвердить бесконечность жизни. Некоторые мои пациенты с раскаянием мне признавались, что сразу после участия в похоронах занимались любовью. И при этом с особой страстью. Человеческие существа испытывают врожденный страх смерти. А секс — мгновенное подтверждение незыблемости жизни. Естественно, что после мучительных испытаний, которым мы подверглись в последние несколько дней, мы постарались избавиться от накопившихся страхов и эмоций с помощью секса, жестокого, агрессивного. Мы с тобой являемся классическим примером подобного феномена. Арсений вежливо слушал. Потом подошел к нему так близко, что Антон запрокинул голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Какая ерунда. Случилось все потому, что мы этого хотели. — Он крепко его поцеловал, так что у него заболели губы. — И к черту всякие выдумки и оправдания. По пути к кровати они сняли с себя недавно надетую одежду. Он сел на кровать и поставил Антона между коленями, и легким движением языка притронулся к соскам. Глаза Антона невольно закрылись, и дыхание стало неровным и коротким. Он наматывал на пальцы пряди его волос, но не мешал его голове свободно путешествовать по его телу, от груди до бедер. Щетина царапала ему живот, и это создавало удивительное, неизведанное ощущение. Он почувствовал, как приятной тяжестью и теплом наполнились его бедра. Арсений положил ладони ему на ягодицы и притянул поближе к себе, к своему лицу. Носом и ртом он ласкал его живот. Он целовал пупок, нежную кожу ниже пупка. Его теплое дыхание шевелило волосы у него на лобке. Арсений положил его на кровать на спину, а свою голову опустил в ложбину между его бедрами. Он целовал без стеснения и без оглядки. Его губы нежно ласкали, а ловкий язык умело будил совсем новые чувства. Он точно знал, словно ловя сигналы из его подсознания, когда приостановиться, когда погладить, когда крепко прижаться ртом и затем снова ласкать самым кончиком языка. Когда наконец Антон увидел его над собой, он был пресыщен, переполнен, пьян радостью удовлетворенного желания. Но его губы тут же ответили на его ищущий поцелуй. И, когда он ощутил его внутри, это было новое начало, новая страсть, а не усталое завершение.

***

Арсений осторожно провел пальцем по шраму на его плече. — Больно было? — Очень. Врачи считали, что мне сильно повезет, если я сумею пользоваться этой рукой. — А ты, конечно, решил им доказать, что они ошибаются. — После того как зажила рана, я еще многие месяцы проходил курс физиотерапии. Он, раздумывая, смотрел на Антона. — Мне кажется, Антош, тебе пора перестать терзаться, что ты не умер вместе с Аглаей и Алексеем. — Ты считаешь, я придумал себе такое наказание? — В какой-то мере, да. Антон приподнялся на локте и оглядел его обнаженное поджарое тело. Кроме шрама на ноге, на его торсе было много других рубцов и следов ранений. — А как насчет тебя? Ты безрассудный. Ты попусту рискуешь. Ты-то за что себя наказываешь? — Это разные вещи, — нахмурился он. — Я рискую ради риска, только и всего. Его взгляд поведал Арсению, что он не верит его словам. Антон продолжал разглядывать его шрамы. Особенно страшным казался длинный неровный рубец на груди под правой рукой. — Поножовщина, — пояснил он в ответ на его немой вопрос. — Ты явно не был победителем. — Как раз наоборот. Антон побоялся спросить о судьбе проигравшего. — А этот? — Авария самолета. Я спасся, но поранил руку об обломок фюзеляжа. Антона поражало его равнодушие к себе. — Кроме сегодняшнего дня, тебе когда-нибудь еще грозила смертельная опасность? — Один раз. — Расскажи мне об этом случае. — Меня ранили. Вот здесь. — Он показал на самый свежий шрам, который был знаком Антону. — Я чуть не истек кровью. Антон, смеясь, отбросил с глаз челку. — Это не просто царапина, но и смертельной раной ее тоже не назовешь. — Я знаю. Но я имел в виду не саму рану. Видишь ли, я искал дока Тарасова, а нашел вместо него совсем другого человека. Антон застыл под его взглядом, прислушиваясь к особой интонации его голоса. — И это было опасно для жизни? — спросил он. — Я на него посмотрел и подумал: «Ну, Попов ты пропал». Антон с трудом проглотил слюну. — Мы взрослые люди, Арсений. Мы давно совершеннолетние, и даже слишком стары, чтобы лукавить. Я не жду, что ты будешь засыпать меня клятвами и цветами. Тебе не надо… Он закрыл ему рот ладонью. — Я это тебе говорю не для того, чтобы заманить в постель. Ты со мной в постели, и я уже тебя имел. Я говорю это тебе потому, что это правда, и ты это тоже знаешь. Мы здесь с тобой потому, что хотели близости с самого начала. Мы оба знали, что рано или поздно такое случится. Арсений погладил его по щеке. — Стоило нам увидеть друг друга, как все было решено и для меня, и для тебя. Я захотел тебя с самой первой минуты. — Пока не узнал, кто я такой. — Какая разница. — Арсений забрал в руку пряди его волос, притянул его к себе. — И по-прежнему хочу.

***

Арсений попытался удержать Антона, когда тот вскочил с постели и принялся собирать свою одежду. — Ты куда? — сонно пробормотал он. — К себе в комнату. — Зачем? — Я хочу принять душ. — Здесь тоже есть ванная. — Но у нас больше нет мыла. Кроме того, мне надо собрать вещи. Надо быть готовыми, когда они придут за нами, чтобы везти в аэропорт. Он быстро оделся. — Который час? — Девять. — Девять! Неужели так поздно? — Арсений сел на кровати и пальцами причесал растрепанные волосы. — Ты можешь еще поспать. До полудня далеко. — Нет, я встаю. А то еще эти гады отложат наш отъезд. Я помоюсь, а потом попробую заказать кофе. Но Арсений продолжал лежать, глядя в потолок и раздумывая. Накануне Антон высказал ему некоторые сомнения. Он же, будучи более скрытным, не признался ему в собственных опасениях. Чтобы успокоить совесть, Антон придумал психологическое оправдание своей готовности лечь с ним в постель, хотя, как показалось Арсению, сам не слишком верил в свою выдумку. На его взгляд, вожделение не следовало анализировать или искать ему объяснение. Страсть требовала удовлетворения, только и всего. Он не спрашивал себя, почему это случилось, но не мог определить своего отношения к случившемуся, своего отношения к Антону после того, что произошло. Никогда прежде он не получал такого наслаждения от человека. Физически они отлично подходили друг другу. Антон не уступал ему в страсти и умении. Газеты тогда много понаписали о нем, но он не ожидал от Антона такой свободы в любовных играх. При одном воспоминании об этом он снова загорался. Ему мало ночного любовного марафона. Он хотел еще. И только его. Подобное состояние также было непривычным и обескураживающим. В любви он обычно выше всего ценил сам процесс преследования. Стоило настигнуть человека, и его притягательность быстро снижалась до нуля. Его сильно беспокоило, что с Антоном все происходило наоборот; он становился все более загадочным. Арсений открывал в нем все новые стороны и качества и был готов заниматься этим изучением до бесконечности. Партнеры подобны бритвенным лезвиям. Стоило лезвию затупиться, и он выбрасывал его, заменяя новым. Но Арсений не думал расставаться с Антоном или заменять его на кого-то другого. Да он и не мог распоряжаться им по своему усмотрению. Так вот она разгадка всех его душевных копаний и опасений. Антон — не его собственность. Сложись обстоятельства по-иному, он по-прежнему мог бы принадлежать брату. Сначала Антон была любовником Адама. Именно это обстоятельство мешало ему считать прошлую ночь апогеем любви. Видимо, сам того не замечая, он как-то показал это Антону. Или доктор Шастун обладал необычайной проницательностью. Антон заговорил об этом, когда накануне вечером они еще немного поели и решили, что им пора спать. Антон лежал на боку, спиной к нему, подложив руки под щеку. Арсений задумчиво перебирал кудрявые пряди его волос; Антон заснул, а ему это никак не удавалось. Он удивился, когда Антон сонно произнес: — Я знаю, о чем ты думаешь. Арсений уперся коленями в его спину. — Ладно, умник, скажи мне, о чем я думаю. — Об Адаме. Арсений перестал улыбаться и выпустил из рук прядь его волос. — Почему об Адаме? — Ты гадаешь, не сравниваю ли я вас двоих, а если сравниваю, то кто из вас лучше. — Я не знал, что ты еще и ясновидящий. Антон повернул голову и посмотрел на него через плечо. — Так как, я не ошибся? Ты об этом думаешь? — Может быть. Грустно улыбнувшись, он слегка покачал головой. — Ты и Адам… Вы совершенно разные люди. Оба привлекательные, оба неординарные, оба прирожденные лидеры, но такие разные. Я любил твоего брата и считал, что он любит меня. — Он понизил голос до шепота. — Но никогда с ним не было так, как с тобой сегодня. — Он отвернулся и опять положил руки под щеку. Потом снова повторил: — Никогда. Он некоторое время молча лежал, мучаясь ревностью и убеждая себя, что он говорит правду. Однако очень скоро зависть к Адаму сменилась желанием. А может быть, это было не желание, а ревнивое стремление подчинять. Внезапно Арсений обхватил его рукой и грубо придвинул к себе, плотно прижавшись животом к его ягодицам. Он овладел им одним энергичным движением. Он укусил его за шею и не разжал зубы, чувствуя потребность властвовать и укрощать. Но сила и не требовалась. Антон не сопротивлялся, а, наоборот, был податливым и уступчивым и так сильно возбужден, что мускулы его тела сжали его плоть, словно кулак, вытягивая влагу, а вместе с нею и его сомнения. Некоторое время они не могли отдышаться. Пот мелкой росой покрывал их тела. Когда наконец они разъединились, Антон повернулся к нему и зарылся лицом у него на груди, подергивая губами волосы. Он прошептал: — Какое бесстыдство. — Я всегда был бесстыдным. — Я не о тебе. Я о себе. Арсений уснул, не выпуская его из объятий, успокоенный этим подтверждением его любви. Но это произошло ночью, а теперь, при свете дня, сомнения возродились снова; вернулись, как влажная жара, сопровождающая восход солнца. Он припоминал все, что он ему говорил, его бурную чувственность, его смелые ласки. Не может быть, чтобы у них с Адамом это получалось лучше. Ездил ли он верхом на Адаме, падая от усталости ему на грудь? У него невольно сжались кулаки. Доводил ли он Адама до блаженного изнеможения прикосновением то нежной, то жестокой руки? Арсений грязно выругался. Позволял ли он Адаму целовать его бедра, раздвигать, пробовать… Страшный вопль заставил его сесть на кровати. Когда следующий крик потряс утреннюю тишину, он уже натянул джинсы и бросился к двери, в поспешности чуть не сорвав ее с петель.

***

— Buenos dias. Доброе утро, — сказал Антон охранникам, выходя из номера Арсения. Не обращая внимания на их понимающие усмешки, он пересек коридор, вошел к себе в номер и запер за собой дверь. С прошлого вечера на ковре остались грязные следы от их обуви, и, как заметил Арсений, они превратили кровать в настоящий свинарник. Он признался, что впервые в жизни любил, не снимая сапог, хотя он, наверное, слышал о елбургцах еще и не такие басни. Он сказал «любил» или что-то другое? Может, он употребил более грубое слово, а его память снисходительна к нему? Антон гнал прочь беспокойные мысли; слишком много за последние двадцать четыре часа он занимался самоанализом. Выводы, сделанные прошлой ночью, можно назвать благоприятными. В объятиях Арсения его жизнь началась сначала. Это событие стало его очищением, и надо ли подыскивать ему название? Его тело, его настроение говорили сами за себя. Он чувствовал себя прекрасно. Может, на этом и остановиться и не выискивать ответы на остальные вопросы? Он подхватил рюкзак и направился в ванную. Там неодобрительно посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной: лицо без косметики, вымытые мылом волосы, хотя и чистые, лишены блеска. Арсений ничего не замечал. Или не хотел замечать. Он расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, и краска залила его лицо и шею: как он и ожидал, грудь исколота щетиной Арсения. Если они снова будут спать вместе, он потребует, чтобы он побрился. Если они снова будут спать вместе. Если… К своей досаде, Антон обнаружил, что очень надеется на это. А также, что это случится очень скоро. Улыбаясь своим мыслям, он отодвинул пластиковую занавеску душа и взялся за кран. Его крик эхом отозвался в выложенной розовым кафелем ванной. Избитый, в крови, но, без сомнения, живой, в ванне лежал Алексей Макаров. Его муж.