То, что мы называем судьбою

      Казуторе плохо, Казуторе действительно плохо и очень хуёво в жизни, как сейчас почти никогда не было. Он считает, что это величайшая жестокость и несправедливость — выпускать его на свободу ровно в тот день, когда у Баджи должен был быть день рождения.        Казутору Ханемию выламывает даже почти сильнее, чем в тот день около десяти лет назад, когда он собственноручно убил Кейске, воткнув чёртову заточку ему в спину.       Чифую подобрал его сразу после выхода тюрьмы, когда Ханемия растерянно хлопал глазами, ещё не совсем понимая, что теперь он вполне может распоряжаться своей свободой и действиями самостоятельно. Это казалось нереальным. Это определённо точно было дикостью.       И Чифую Мацуно был лишь плодом его больного воображения, когда подъехал на не совсем новой, но зато самостоятельно купленной машине. Чифую выглядел буднично, совершенно по домашнему и уютно — оттого ещё более нереальнее. Мацуно спросил, не надо ли его куда подвезти, и Казутора бездумно кивнул, садясь в машину: правильно, это всего лишь сон, так что вполне можно было садиться в машину к человеку, друга которого он убил десять лет назад. Почему бы, собственно, и нет? Хороший какой-то больно сон получался.       Казутора ощущал себя не вполне уверенно в движущейся чужой машине, и потому решил отвлечь взгляд, например, на хозяина авто. Чифую выглядел повседневно, в джинсах и бежевом свитере, натянутом поверх белой рубашке. Белые кошачьи волосы остались немного на ткани свитера, и Ханемия решил, что у него есть кот, это было вполне логично. Как бы Мацуно не старался вести себя непринуждённо, Казутора всё равно видел как он напряжёнными руками держался за руль, сглатывал и бросал короткие, как он сам думал незаметные, взгляды на сидящего на соседнем сиденье Ханемию.       Когда Казутора вновь поймал чужой взгляд на себе, то отвернулся, чувствуя растущее в груди неловкое чувство. Посмотрел в окно, поймав отражение заднего сиденья и видя лежащие там искусственные цветы. Такие лежат только на могилы.        Воспоминание о дне рождения Баджи заставило прикусить нижнюю губу, а голова разболелась. Может стоит попросить Чифую завезти его на кладбище, если он не против? Чифую же не будет против, верно? А вообще, когда Мацуно предложил его подвезти, то Казутора ничего не ответил: куда он его теперь интересно везёт? В лес, чтобы убить там и закопать труп, наверное, не тупи, Казутора, тут же всё очевидно. Впрочем Ханемии было не важно сейчас куда его везут и зачем, лишь бы только подальше от колонии.       Он всё-таки осторожно подал голос, нервно сцепляя пальцы в замок:       — Мацуно, можешь заехать, пожалуйста на кладбище к Баджи, — это всё же был его сон, так что Казуторе показалось, что в собственном сне он может немного понаглеть, и отвлечь Чифую от кровожадных планов по его убийству и закапыванию в лесу.       — На кладбище к Баджи? — растерянно переспросил Мацуно, отвлекаясь от дороги и удивлённо посмотрев на Казутору своими лучистыми глазами. Затем он слегка замялся, смутившись: — На самом деле туда и еду: я подумал, что тебе первым делом захочется навестить Баджи.        Ханемия слабо кивнул: Чифую в его сне был понимающим всё без слов и домашним. В его компании напряжение потихоньку начинало сходить.       Казутора расслабился, выдохнув и уставился на Токио за окном: на огромные, настроенные за прошедшие десять лет небоскрёбы, на людей, вечно спешащих куда-то. Их, наверно, кто-то ждёт дома, они, наверно, кому-то очень нужны. Ханемия не вписывается в эту насыщенную бурлящую жизнь: он безнадёжно отстал на долгих десять лет, никто его не ждёт и не нуждается в нём. Всего лишь Казутора Ханемия — одна единица из семи миллиардов других совершенно без связи и надежд.        Когда они приезжают на окраину Токио на кладбище, то становится значительно тише и спокойнее. Казутора выходит, оглядываясь на Чифую: он не знает, где похоронен Баджи и это причиняет нестерпимую боль. Мацуно слабо кивает головой в сторону, понимая его взгляд, и берёт с заднего сидения искусственные цветы. Чифую проводит Ханемию вглубь к более старым захоронениям, и спустя пару минут среди других похожих надгробьев они находят могилу Кейске. Она небольшая, ухоженная и расположена на холме, так что вид отсюда открывается чудесный. У самой могил уже лежат искусственные цветы, и похоже их кто-то тут оставил совсем недавно. Чифую осторожно устраивает свой букет рядом.        Казутора опускается на мягкую травку перед могилой и молчит: у него совершенно ничего нет для Баджи.       — Уже десять лет прошло, — негромко замечает Мацуно, тихо стоя за его спиной и потирая замёрзшие руки. На дворе середина осени как никак, и ветры дуют холодные, но Ханемия не чувствует этого вовсе. Чифую сам не знает, зачем сказал это. Наверно, для того, чтобы просто сказать и разбавить кладбищенскую тишину. Вечерело, будний день — кроме них здесь никого не было.        Казутора как-то горько-слабо улыбается:       — Для меня всего лишь несколько дней, — странно, но ему никто и никогда не говорил, что в тюрьме жизнь ставится на большую длительную паузу, ты замираешь, приостанавливаешься во времени. Застываешь. Вот и Казутора застыл в своих ужасных пятнадцать лет. Он встаёт, просто потому что не может больше сидеть смирно, и мягко оглаживает грубый холодный камень надгробия: тот лишь молчит, никак не отзываясь на это прикосновение. Не живой. Баджи Кейске не живой уже как десять лет. Он почему-то никак не мог с этим смириться, никак не мог этого осознать до тех пор, пока не увидел могилу. Ханемия неловко оборачивается: — Спасибо, что подвёз, правда.        Мацуно тоже тушуется, пожимая плечами и бегая взглядом по земле. Наконец-то вздыхает, спрашивая и глядя прямо в глаза Казуторе:        — Тебе есть куда идти?        Ханемия качает головой. Откуда? Откуда найдётся человек, которому он хоть капельки сдался в этом теперешнем мире без Баджи. На Казутору только сейчас полностью обрушилось понимание чужой смерти, и в душе скверно, органы всмятку, он задыхается и совершенно не хочет жить. Чифую может из жалости или приличия предложит Ханемии снять номер в отеле, он, конечно, же покивает, но как только Мацуно уйдёт, ляжет на землю и постарается к следующему утру окоченеть. Было бы очень хорошо.        — Поживи у меня первое время, пока работу не найдёшь, — скомканно предлагает Чифую после минутного молчания, и Казутора с удивлением смотрит на него. Отказать, в конечном счёте, не получается.        В маленькой, но уютной квартире Мацуно Ханемия сначала чувствует себя неловко, но после пары баночек выпитого саке пьянеет, успокаиваясь. У Чифую толерантность к алкоголю меньше, и пока они разговаривают о том, как сложились жизни других ребят из Свастонов, его отрубает. Казутора просто полувнятно бормочет о том, что Доракен почти что с самого детства увлекался байками и таскался постоянно за Шиничиро, и что открытие собственной автомастерской для него было закономерно, когда в какой-то момент наконец замечает вес чужой головы на своём плече. Чифую просто уснул, и Ханемия на теперь спокойном умиротворённом лице замечает синяки под глазами. Совместное фото Мацуно с Баджи, ещё когда им было по двенадцать, Казутора приметил на тумбе почти сразу же, как только зашёл в комнату. Как бы Чифую не прятал глубоко в себя чувства, загоняясь работой, он всё равно скучал. Казутора тоже скучал. Очень.        — Зачем ты нас оставил, Кейске? — спрашивает в пустоту Ханемия, отставляя допитую баночку саке и откидывая голову на сиденье дивана: всё это время они напивались, сидя на полу у маленького низкого столика рядом с диваном. Казутора ощущает, что и его начинает склонять в сон чужое мерное сопение и тоже прикрывает глаза.        — Всё будет хорошо, — чей-то голос едва слышен, так что Ханемии вначале кажется, что быть может ему показалось, и он на секунду отрубился, но когда чужая рука оглаживает его волосы, Казутора вздрагивает распахивая глаза.        В комнате, кроме него и мирно спящего Чифую никого нет.        Казутора успокоившись, снова ныряет в приятную дрёму, полуслышно повторяя:       — Всё будет хорошо.        И всё, действительно, было так.