То, что мы называем судьбою

      Такемичи жмурится, ощущая как глаза начинают слезится на холодном ветру. Кровь затапливает горло, не давая продохнуть, смешиваясь со слюной, скатывается по губам и подбородку. Адской пульсирующей болью три пулевых разъедают его тело, дышать тяжело, больно. Он напрягает мышцы, пытаясь удержать чужое бледное запястье в своей хватке, но то так и норовиться выскользнуть. Ханагаки пытается удержаться за бетонный столб другой рукой, чтобы не свалиться следом: острые бетонные углы впиваются в твёрдые мышцы мукой, болью, короткие ногти бесполезно царапают по гладкой поверхности. Футболка в грязи, строительной крошки, пыль налипла на кожу, покрытую потом, кровь пропитала одежду, чуть подсыхая и стягиваясь до зуда. Такемичи отвлечённо пугает сама мысль, что эта тёплая жидкость под ним — его собственная кровь, вытекающая без остановки, медленно разливающаяся по холодному полу, а он пустеет без неё, как проткнутая канистра с бензином.        Он сжимает зубы, пытаясь отвлечься от боли, и смотрит в тёмные, бездонные глаза Майки. Они тревожно-апатичные, тёмные круги поселились под ними, а кожа болезненного цвета, капли крови Такемичи усеяли его лицо. Ветер треплет безжизненно обесцвеченные волосы, тёмная безликая одежда болтается на теле тряпками. Манджиро выглядит почти умоляющим отпустить его.        — Я спасу, спасу... — Ханагаки шепчет, задыхаясь, жмурясь, и чувствуя как горячие слёзы наполяют глаза, дрожат, грозясь пролиться на щёки, сглатывает. Он повторяет это как мантру, а сердце колет, когда Майки, просит отпустить его уже. — Неважно сколько раз я вернусь... Я обязательно спасу, — чуть громче добавляет Такемичи, с трудом дыша из-за катящихся слёз и подступающей смерти. Ему страшно. Грудь разрывает от терзаний и боли за Майки. Тяжело. Его держать тяжело. Ханагаки пытается крепче вцепиться в чужое запястье, оцарапывает ногтями кожу. Он не отпустит, больше никуда не отпустит. — Только попроси спасти тебя! — пытается достучаться до Сано, умоляет его, а ключицы ноют, когда он сильнее свешивается, мышцы дрожат от напряжения, силы вытекают вместе с кровью: горячей, липкой, безжалостной. Такемичи моргает, пытаясь разглядеть сквозь слёзы лицо Манджиро, и шмыгает носом, чувствуя, что едва дышит. Больно. Тяжело. Разбивающе.        Кровь пропитывает полностью рукав его футболки, стекает ручейком жизни по остывающей коже, щекотит, перетекает на руку Майки, закатываясь за его одежду. Кровь проникает на ладонь, смазывая, заставляя скользить.        Ханагаки сипло выдыхает. В скольких реальностях уже умирал Майки, в скольких разлагался морально, ломался с треском, погибая в одиночестве?        На краю сознания загорается другое имя.        Хина.        Она обещала сделать сегодня особенный ужин, наверняка что-то из его любимых блюд в романтической обстановке. В последние дни она просто светилась счастьем. Скоро же свадьба как никак...        Майки слегка шевелиться, и впервые пытается вцепиться в его руку почти отчаянно, смотря своими глубокими расширенными зрачками:        — Спаси меня, Такемичи, — его ресницы дрожат. Майки плачет, в глазах теряется бесконечность, в их сцепленных руках — время.       Такемичи задыхается, улыбаясь через силу. Ему больно, страшно и одновременно со всем этим хорошо. А сил уже совсем нет.        Когда рука не выдерживает, он теряет опору, вес Майки тянет его за собой и Такемичи падает онемевшим, наполовину безжизненным и холодным телом следом. Высота захватывает, подхватывает, он ничего не видит, не чувствует, только не выпускает руку Майки из своей, ощущает её ледяное тепло. Эта рука — единственная для него сейчас опора, елинственное ощущаение, связывающее с реальностью. И прежде, чем Ханагаки пропадает в слоях времени и реальностей, он успевает почувствовать как камнем обрушивается на жёсткий асфальт, боль простреливает, рёбра в смятку, каждый вздох — адский ожог. Возможно, у него переломан позвоночник. Чужие возгласы отходят на второй план, он их не видит, не чувствует, не слышит. Только руку. Он не отпускает чужую руку.        Хина...        В скольких реальностях он уже разбивал ей сердце и жизнь, бросал одну?        В конце концов эта история повторяется вновь и вновь, у Ханагаки Такемичи никогда не бывает счастливого финала. ***        Такемичи пробивает лёгкость во всём теле, а потом он крупно вздрагивает, моргая и сбито дыша.        Всё тело в каком-то напряжении, его всё ещё мутит, как после ночного кошмара, и Ханагаки сглатывает вязкую горячую слюну, пытаясь отогнать от себя это чувства.        Наконец ощущения приходят в норму и он оглядывается, впитывая в себя этот новый мир. Где и когда он?       Такемичи замечает, что он сидит на полу и держит в руках что-то. Это игрушечный пластиковый самолётик: красивый, новенький и детализированный. При взгляде на него не только детские, но и взрослые взгляды загораются восхищением. Ханагаки выдыхает, оглаживая белоснежный корпус и тонкие, слегка острые крылья. Он так увлекается этим зрелищем, что не подскакивает в поисках любого календаря в эту минуту, и даже не обращает внимание на его окружение.        Поэтому ожидаемо вздрагивает, когда чужая рука приземляется на его плечо, а чей-то голос громко-восторженно визжит на ухо:       — Он такой крутой!        Такемичи снова вздрагивает, испуганно оглядываясь и видя мальчика с чуть отросшими тёмными волосами и выступающими пока ещё маленькими клыками. Ханагаки требуется секунда, чтобы узнать в мальчике Баджи. Но он же никогда не пересекался в детстве с Баджи!       — Можно подержать в руках? — чуть тише спрашивает кто-то с другой стороны, и Такемичи округлившимися глазами смотрит на другого мальчика. Он кажется отдалённо знакомым, с бритыми короткими светлыми волосами и пушистыми ресницами.        — Нет, дай сначала мне, а не Санзу, Майки! — Баджи почти виснет на одной его руке, и Такемичи вцепляется в самолётик, прижимая его ближе. Что-то внутри него клокочет, бурлит, требует ударить по протягивающимся чужим рукам, и Ханагаки сам удивляется этому чувству. Так этот мальчик Санзу? Тот Санзу, который приставит когда-то в будущем пистолет к его виску? А Майки? Баджи что-то говорил про Майки. Где он? Такемичи оглядывается, ища взглядом Манджиро.        — Майки, не слушай их, дай мне! — восклицает кто-то прямо в лицо, и Такемичи моргает, когда перед ним возникает лицо незнакомой девочки, в обрамлении светлых волос с морскими солёными глазами. Подождите. Это она к нему обращается?        Такемичи соскакивает с пола, вручая в руки девочки самолётик и с криком, что сейчас вернётся, выбегает. Судя по звукам, между теми тремя тут же возникает возня. Ханагаки узнаёт додзё семьи Сано, ведь пару раз во время перемещений бывал тут. Пробегает мимо гостиной, где сидит Шиничиро и ещё несколько парней его возраста.       — Майки, всё хорошо? — окликает его Шиничиро, и Такемичи пробегает мимо, крича взволнованное «да!».        Он вбегает в ванную жадно впитывая своё отражение в зеркале. Оттуда на него смотрит Майки, ещё кажется со времён начальной школы, с неотросшими пока волосами и не настолько колодезными бесконечными глазами. Такемичи с тревогой ощупывает своё лицо, будто бы не веря, будто бы это такая глупая шутка.        Что-то тревожное, непривычное и злое мечется внутри, крича разодрать ногтями кожу. Ханагаки отшатывается от зеркала.        Чёрный импульс...        Из глубины додзё раздаётся девчачий вскрик, и Такемичи, следуя своему собственному порыву помочь всем, срывается с места, вбегая в комнату, где оставил Баджи, Санзу и незнакомую девочку.       Там он находит вспуганных детей, окруживших раздолбанный полностью самолётик, и ревущую рядом с ним девочку. Санзу гладит её по голове, нащёптывая невнятное: «Ты не специально Сенджу, всё хорошо», но и его глаза наполнены страхом, когда он смотрит на поломку. Баджи рядом сидит на полу потерянный и от неумения утешать, молча оглаживает Сенджу по спине. При виде вбежавшего в комнату Такемичи в теле Майки, все трое вздрагивают, выглядя ещё испуганнее. Они... Они боятся Майки, его реакции. Девочка торопливо пытается утереть слёзы, всхлипывая и начиная дрожащим голосом бормотать:        — Майки, я... Я просто хотела поиграть. Самолётик был таким крутым, и я споткнулась. Я... Я не хотела, прости!        Первый импульс Такемичи (или Майки, заточённого внутри него?) это сделать что-то ужасное. Сломать, разрушить, совершить непоправимое. Он не знает, что именно, но с этим намерением делает первый шаг к ним. Глаза Майки темнеют, а Баджи по своей постоянной привычке предотвратить непредотвратимое бросается вперёд, закрывая собой Сенджу.       Такемичи вздрагивает, возвращая контроль себе, и скидывает это липкое ощущение жгучего бешенства и злобы. Он пугается самого себя, пугается настоящего Майки, каким он ещё был в детстве, и мотает головой жмурясь.        Тише. Тише. Успокойся.       Ханагаки делает ещё один осторожный шаг вперёд, стараясь не напугать больше, и осторожно присаживается на пол перед сломанным самолётиком. По ту сторону от пластмассовых осколков сидят его перепуганные до смерти друзья. Такемичи поднимает на них взгляд, мягко улыбаясь и пытаясь этим своим действием успокоить. Баджи, почувствовав перемену, меняет свою защищающую позу на более расслабленную, и Ханагаки вновь сталкивается взглядом с заплаканной Сенджу. Он говорит негромким голосом взрослого, успокаивающего разбившего коленку плачущего ребёнка, подбирая обломок самолётика:       — Не волнуйся... — запинается на секунду, выдыхая, и уверенно заканчивая: — Мы его обязательно склеим. Вместе.       Склеим не только самолётик. Не переживай. Я починю Майки.       Сенджу утирает слёзы с щёк, смотря сначала неверяще, а потом с улыбкой. Улыбкой, от которой всё внутри теплеет, и все расслабляются.        Не волнуйся, Майки, я обязательно спасу тебя.