Мондштадтское солнце

      С тех пор, как должность управляющего имением клана Камисато перешла в руки трудолюбивого и верного своим хозяевам Томы, минуло чуть больше года. За это время молодые наследники Камисато буквально подняли семейное дело с самых глубочайших низов, в которых оказались после смерти своих родителей. Имение расцветало с каждым днём. Слухи о прежнем влиянии клана распространились во все самые отдалённые уголки Инадзумы, и народ толпами появлялся на пороге поместья, моля молодых господ о помощи.       Тома же стал не только хорошим домовладельцем, но и буквально второй рукой Аято в политических делах. Он многое усвоил за это время, во многом стал более сдержанным и на людях уже не казался простаком в серьезных государственных вопросах. Тома научился у Господина Камисато ледяной стойкости, а у Госпожи Аяки хитрости и уловкам. Среди народа Тома стал никем иным, как «местным авторитетом». Он знал буквально каждого, но никто не смел рассказывать о том, какие дела связывают их с молодым управляющим имением Камисато. Каждый из них получал выгоду в обмен на своё молчание.       Однако все попытки Томы избежать лишних разговоров, которые преследовали его с первого дня в поместье, так и не увенчались успехом. Иногда он становился случайным свидетелем разговора прислуги с гостями имения, и те позволяли себе отзываться о Томе не с лучшей стороны. Не говоря уже о том, что они обсуждали за его спиной, когда их никто не мог видеть и слышать. В глазах аристократов, и даже прислуги Тома всё ещё был Томой — обычным парнем из Мондштадта, случайным образом попавшимся на глаза молодому и взбалмошному господину Камисато, чьи помыслы на его счёт не были так уж чисты. Сколько сплетен о них двоих могло сложиться за этот год, Тома не мог и представить. А если быть точнее, то он старался не думать об этом и делать вид, что ничего не происходит. Всё это хоть и оставляло свой горестный отпечаток на его душе, но никак не влияло на его продуктивность.       Однако порой ему казалось, что во многих слухах был виноват сам Тома, ведь за последний год они с молодым Господином стали намного ближе. Их редкие беседы превратились в долгие разговоры до восхода солнца, и, порой, Тома буквально ускользал из покоев Господина Камисато, стараясь не привлечь чужое внимание, но по всей видимости удавалось это не всегда. В один из таких дней, когда обычная болтовня давно стала для Томы пустым звуком, произошло то, что перевернуло весь мир с едва устоявшихся ног на забитую мыслями голову.       В тот день с самого утра не переставая лил дождь. Воздух в округе, казалось, настолько перенасытился влагой, что стоило выйти наружу, и вся одежда тут же становилась мокрой. Но отчего-то этот обычный, ничем не примечательный дождь наводил на жителей поместья тревогу.       «Сегодня Великая Баал сама не своя. Должно быть, на небесах грядут перемены» — отзывалась о погоде старая кухарка.       «Архонты пытаются смыть наши грехи с лица земли» — вторила ей гувернантка.       И лишь один Тома заворожённо следил за небом сквозь приоткрытые ставни, ведь где-то там, на небесах, Громовая Птица с надеждой искала его отца. Будь он сейчас рядом, они могли бы часами рассматривать яркие лиловые вспышки молний. И сейчас взмах огромного крыла в очертаниях этих завораживающих вспышках не казался бы чем-то нереальным. Ведь теперь Тома и сам был здесь, в Инадзуме, где Громовая Птица от чего-то решила пролить нескончаемый поток своих слёз. И чем она была так опечалена? Проливала ли она слёзы тогда, когда её великий почитатель канул в неизвестности на её берегах? И сохранил ли тот несчастный дневник хоть пару её высохших слезинок на своих потрепанных страницах?       Тома, завершивший свои обязанности по дому, с чувством выполненного долга решил наконец-то встретиться лицом к лицу с непогодой, ощутить, как огромные крылья разгоняют освежающий ветер с берегов. На террасе поместья открывался небывалый вид. Весь горизонт был залит чередой нескончаемых лиловых раскатов, а над всей Инадзумой чёрной густой пеленой нависли тяжёлые дождевые тучи. Море трепетало от каждого дуновения ветра, и было слышно, как обезумевшие волны разбиваются об прибрежные камни, встречая в них свою погибель. Порыв ветра велел ему закрыть глаза и прислушаться к небывалого величия звукам, к рёву великого и могущественного существа, что создал этот дар посреди знойного лета. Но среди бушующей стихии был звук, который выделялся своей неорганичностью среди остальных. Звук человеческого голоса.       — Ну и когда это всё закончится? — послышался разговор двух стражников, видимо, скрывшихся под выступом крыши от проливного дождя.       — Надеюсь, ночь в карауле не обернётся для меня чахоткой, — пробубнил один из них.       — Да ладно тебе ныть! Зато грудастая Юки поможет тебе с твоим недугом! — ехидно подначил его второй.       — Да лучше уж Юки, чем эта деревенщина Тома. Лезет везде, где ему не требуется. Хотел было к ней подойти, как он нарисовался на горизонте. Защитничек. Неужто этот болван играет в шашки не только с молодым Господином, но ещё и с этой красоткой?       — Играет в шашки, скажешь же, — загоготал стражник.       — А что, ты давно его видел? Отрастил себе хвост, пытается быть похожим на Господина, а сам и гроша не стоит. Должно быть выслуживается, чтобы ночью пробраться в его покои!       — Да ладно тебе, я думаю, нам не стоит говорить об этом так громко… — один из стражников явно переживал, что их разговор мог кто-нибудь услышать и старался произносить слова как можно тише.       — А разве можно терпеть это? Одни годами рискуют жизнью ради хоть каких-то почестей, а тут вырисовывается этот недоучка и становится управляющим имением! Ещё и стелется под своего Господина!       Тома с горечью проглатывал каждое произнесённое стражниками слово. Казалось, он слышал многое из этого ни раз, но отчего-то по-прежнему не мог воспринимать всё это проще. К горлу подобрался ком такой величины, что будь он снежным комом, то накрыл бы собой весь Мондштадт. Вмешаться в разговор сейчас? Но стоит ли это испорченного вечера и потраченного времени на разговор с людьми, которые ни во что его не ставят? Будут ли они воспринимать его иначе, выскажи Тома им сейчас то, о чём не переставал думать, когда становился случайным свидетелем таких бесед? Конечно же нет. Вернуться внутрь и забыть о разговоре казалось более надежным вариантом.       Он старался ступать осторожно, чтобы не привлечь внимание стражников, но стоило ему развернуться, как перед его глазами предстал господин Камисато. Его лицо казалось сейчас чернее туч, что захватили небо над поместьем. Тома не мог вымолвить ни слова. Ком, застрявший в горле опустился ниже и вот-вот готов был перекрыть ему дыхание, которое от нарастающей тревоги стало обрывистым и шумным. Аято не отрываясь смотрел ему в глаза, и Тома впервые увидел в них то, что было скрыто от него так много времени. Это была ничем не прикрытая ярость. Дикая, как у животных, на чью территорию забрёл чужак, вот-вот готовившийся быть разорванным на куски. Он хотел его остановить, он правда пытался, но ни одно слово не могло слететь с его губ. Они дрожали, словно готовы были выпустить несчастный стон, так рвавшийся из груди. Даже рука, отчаянно схватившаяся за рукав длинных одежд Господина, не смогла удержать его. Он грубо вырвался, и превратился в целую груду сложенных друг на друга камней, с ужасом надвигающихся на загнанного в капкан путника.       — Повтори, что ты сказал! — как раскат грома, холодно и устрашающе. Так звучал голос Аято тогда. Он не оставлял ни единого шанса на спасение тому, кому были адресованы эти слова.       — Мой Господин… — хотел было залепетать напуганный стражник, но Камисато не дал ему продолжить.       — Повтори, что ты сказал! — ещё один раскат грома, на этот раз настолько громкий, что его звон раздался в каждом уголке имения.       — Я… Я сожалею… — голова воина повисла, склонившись к груди, словно ниточка, державшая её, с треском оборвалась.       — Сожалеешь! — срываясь, прокричал Аято, — Если ты действительно сожалеешь о сказанном, то должен быть в ответе за свои слова. Надеюсь, твой меч такой же острый, как язык.       Гром вторил каждому слову Господина. А плечи стражника дрожали не меньше, чем земля сотрясалась от мощи стихии. Всё вокруг, казалось, искрилось от напряжения.       Аято же был единственным, кто продолжал выглядеть твёрдым и несокрушимым, словно скала. Тем временем на террасе скопилось достаточно людей. Вся прислуга с удивлением наблюдала за происходящим. «Что случилось? Молодой Господин действительно вызвал его на дуэль?» — лепетали встревоженные слуги.       — Приготовьте его к бою, — приказ Аято звучал так, как палач оглашает вердикт своим жертвах перед смертью.       — Брат! — из-за толпы вырвался горький крик Аяки, — Прошу тебя, сжалься над ним, остановись. Что ты делаешь?       Аяка плакала. Она буквально захлебывалась в своих слезах, хватаясь тонкими ручками за подол господских одежд Аято. Гром вторил её всхлипам.       — Сжалься, умоляю, сжалься! Не губи себя, не превращайся в монстра на глазах у всех.       — Он должен понести наказание, — сказал Аято сначала обращаясь к сестре, а затем обернулся ко всем собравшимся, — Запомните этот день раз и навсегда. Любой, опорочивший имя этого человека, осквернит так же и имя своих Господ, — он жестом указал в сторону Томы, но никто не смел сейчас оглянуться на него, они понимали о ком идёт речь, и им не были нужны подтверждения своим догадкам, — И никто не будет исключением. Вы понесёте заслуженное вами наказание!       Грудь Аято вздымалась под тонкой шелковой тканью одежд с такой частотой, что будь на его месте Тома, он тут же свалился бы без сознания.       Что за чувства тогда испытывал Тома? Возможно, их можно было назвать страхом. Ведь он никогда не прежде не видел Господина таким, каким он открылся для всех. Его взгляд нельзя было сравнить ни с чем, что раньше Тома мог сопоставить со словом «жестокость». Он пылал яростью, истончал её в своих резких движениях, в каждой подергивающейся мышце на его лице. Его роскошные длинные волосы на ветру казались скопищем страшных щупалец, готовых схватиться за первую попавшуюся жертву. Их ледяной блеск померк, как и искры в глазах Господина. Стражник был напуган не меньше него. Он занял стойку, вцепившись обеими руками за рукоять своего меча. Тома видел, как тот отчаянно пытался врыться ногами в ускользающий под проливным дождем песок. Думал ли он хоть когда-то, что его жизнь могла завершиться из-за пары в ярости произнесенных слов? Скорее больше нет, чем да, ведь тогда бы он выглядел хоть чуточку уверенней, и был готов принять бой.       Когда Аято занял свою позицию напротив своего соперника, тот помрачнел еще больше, пытаясь найти помощь в глазах оцепеневших зрителей. Но все продолжали, молча, с ужасом в глазах наблюдать за происходящим.       — При всех свидетелях я обещаю не использовать преимущества в виде данных мне свыше силы стихий. Пусть этот бой будет честным, а победитель сохранит свою честь и достоинство, — произнёс Аято, и один из слуг, вызвавшийся дать начало бою, обменялся парой слов с обоими сторонами.       — Тома, что же делать? Останови его… — умоляла Аяка, прячущаяся в объятьях Томы, — Он послушает тебя, вот увидишь.       Тома мог ощутить трепетание её сердца на своей кожи, но сам не мог помочь ему уняться, ведь своё сердце билось так же часто, как её.       Казалось, вся картина перед глазами превращалась в смазанное маслом пятно. Дождь заливал всё в округе, и ресницы совсем не спасали глаза от его безжалостных ударов.       Тома был готов вырваться вперёд и сделать хоть что-нибудь, но тут взгляд Аято нацелился на него, и всё тело, словно заледеневшее пристыло к полу. «Не останавливай меня» — вот, о чём говорил этот взгляд. И под грохот бушующего шторма начался бой. Стражник всеми силами пытался вырвать свою жизнь из рук соперника, без остановки размахивая своим мечом и нанося жестокие удары один за другим. Но вопреки его стараниям, Аято перехватывал каждый удар и умело уклонялся, бережно расходуя свою энергию. Сумасшедшие махи мечом, которые всеми силами пытались ухватиться за свою цель, вызывали у окружающих испуганные вздохи. Они словно нарочно вырывались из груди каждого стоящего здесь и сливались с металлических звоном ударов в безумную какофонию. Казалось, стражник и сам обезумел от всего происходящего. Он рычал, спотыкался, и замахивался мечом с такой силой, что попади он по своей жертве, как тут же разрубил бы её напополам.       Аято держался намного уверенней своего соперника. Его тактика была проста и ясна каждому. Он ждал, когда сила стражника иссякнет, и он сможет нанести свой завершающей удар. Но будь на месте Аято кто-нибудь другой, он вряд ли смог бы парировать столь быстрые удары.       Тома знал, насколько Аято был хорош в своих навыках ведения боя, но сейчас он был без своего очевидного преимущества. Глаз Бога в надежде сиял на его поясе, готовый вот-вот взорваться от своей божественной силы, однако хозяин игнорировал его зов. Он должен был отстоять свою честь в бою, а не показаться безжалостным убийцей в глазах своих поданных.       — Пожалуйста, пусть всё это закончится, — пролепетала Аяка, зарывшись лицом в одежду Томы и боясь увидеть хоть долю происходящего за её спиной.       Стоило ей произнести эти слова, как на всю округу раздался крик. Клинок Аято, пронзил стражника в грудь, и тот, издав последний истошный вопль, повалился навзничь. Его лицо, искривленное страхом и болью так и осталось запечатленным на нем после падения.       Аято вырвал клинок из его груди, и лужа крови разлилась под его ногами. Дождь разносил её по всему поместью, и казалось в этой кровавой реке можно было различить запах смерти. Женщины вцепились в лицо руками, пытаясь забыть увиденную ими картину, а мужчины с ужасом рассматривали оставленное под проливным дождём бездыханное тело.       — Я казнил его в честном бою, каждый из вас и Баал тому свидетели, — всё так же холодно произнёс Аято.       Он обтёр кровь с клинка о полы своей одежды, и диким зверем пронёсся мимо толпы прямиком внутрь имения. Ошеломлённая прислуга не спеша последовала за ним в дом, стараясь не переговариваться и не издавать лишних звуков. Молнии озарили светом всё небо, и теперь кровавый след был виден до самых ворот. А за яркими вспышками последовали грубые раскаты грома, пробиравшиеся прямо под кожу, оставляя за собой не проходящую во всем теле дрожь. Лишь мертвец оставался лежать на месте. Неподвижно, бездыханно.       — Позаботьтесь о ней, — сказал Тома, передавая Аяку в руки служанок, а сам, еле передвигая от ужаса ногами, направился на поиски Аято.       Поместье было погружено во мрак, словно погруженное в скорбь от произошедшего. Люди медленно копошились, пытаясь занять себя хоть чем-нибудь, чтобы отвлечься.       За дверьми покоев Господина раздавались горестные и умоляющие крики служанок, которые словно пытались оградить от чего-то ужасного своего хозяина. Тома бесцеремонно ворвался в дверь, и перед его глазами тут же возникла одна из прислуг.       — Останови его, — сказала девушка, цепляясь за ворот его одежды.       Но останавливать Аято было поздно. Он, вцепившись одной рукой в рукоятку меча, а другой держа над головой копну своих волос, одним ударом меча состриг их, и клинок с тяжестью выпал у него из рук. Аято трясся так, словно у него был жар, а в комнате царил беспощадный холод.       Тома сорвался с места, как обезумевший и подбежал к нему, хватаясь за руки своего Господина и привлекая их ближе к себе. Одна из них, словно не осознавая произошедшего, продолжала сжимать в своей жесткой хватке уже безжизненные волосы.       — Оставьте нас, — срываясь на прислугу выкрикнул Тома, — И прикажите никому не входить!       Растерянные женщины толпой ринулись к распахнутым дверям, впопыхах задевая разбросанные вещи. Они исчезли так быстро, словно приказ Томы был их надеждой на спасение.       — Взгляни на меня, — всё так же громко выдал Тома, хватаясь руками за кажущееся сейчас безжизненным лицо Аято.       Глаза господина Камисато были окутаны пеленой, словно за этим тусклым цветом была лишь пустота. В них теперь невозможно было разглядеть и капли той ярости, что подчинила его себе за пределами его покоев.       — Взгляни на меня! — не останавливался Тома, и Аято наконец-то отозвался.       — Это я во всём виноват, — едва перебирая губами произнёс господин.       — Не говори так.       — Я виноват. Я позволил им очернить твоё имя, позволил им насмехаться над тобой, а всё из-за моей беззаботности, моей глупости, из-за моей порочности, — слова постепенно стихали, и глаза Аято наполнились слезами. Он плакал, как плачут те, кто принимает вину на себя, кто терзает себя за боль и утрату других людей, кто не может смириться с чем-то, но не может этого изменить. Он плакал так горько, что на лице Томы ненароком прокатилась слеза, вторящая его переживаниям.       — Это не так, мой Господин. Вы всегда были добры ко мне и предоставили такой шанс, какой вряд ли кому-то предоставляется за всю жизнь. Прошу вас, не корите себя за грехи других людей. Все в этом доме верны вам, как и я.       — Ты видишь, как много проблем может возникнуть. Положение нашего клана всё еще шаткое. Слишком много ужасных вещей произошло за это время. Ты из тех, кто видит, что поставлено на карту, так что, если не хочешь ввязываться, то лучше уходи. Уходи, прямо сейчас! — срывая голос, кричал Аято.       Тома скользил пальцами по его лицу, пытаясь утереть бесконечно льющиеся слёзы.       — Я готов вечность выслушивать сплетни и споры о себе, лишь бы не видеть вас таким разбитым и подавленным, как сейчас.       — Прошу, уйди.       Не желая слушать больше, Тома запустил одну из ладоней в его, теперь уже остриженные, волосы, и подаваясь рвущемуся из груди порыву, привлёк Господина к себе.       Губы Аято были солёными и холодными. Они тряслись мелкой дрожью, и поначалу не осознавали всего происходящего, но уже через мгновение рьяно хватались за горячие губы Томы, словно сейчас искали спасение в этом безумии, что происходило между ними. Они оба пытались хватать воздух ртом так, чтобы их губы практически не отрывались друг от друга. Они буквально дышали тем жаром, что исходил у них изнутри.       — Мы должны остановиться? — прошептал Тома, но тут же забывая свой вопрос, попытался как можно ближе прижаться всем телом к продрогшему под дождём молодому господину. Вместо ответа Аято отстранился, и теперь пальцами очерчивал лицо человека напротив себя, словно проверяя, действительно ли он сидит сейчас здесь с ним, на полу, посреди залитой тьмой спальни.       Тома боялся всего происходящего не меньше своего Господина. Его собственное сердце отзывалось назойливом стуком в ушах, а кровь краской приливала к лицу. Но, отбросив все свои страхи, он снова вовлёк Аято в поцелуй. Он был страстным, отчаянным, с привкусом горечи и с едва слышными во всех этих вздохах словами благодарности, что каждый доносил друг другу через теплое прикосновение губ. Тома ощущал, как его бросало в жар, и он боялся выдать своё желание и свою неопытность, когда ледяные руки касались его тела под рубашкой. В голове складывались сами собой откровенные признания: «Я хочу этого. Хочу всего, что происходит между нами. Хочу этого больше, чем что-либо хотел в своей жизни».       От холодных прикосновений пальцев, Тома невольно вздрагивал, а Аято пользовался моментом, переключаясь с губ на его пылающее огнем лицо. Он впивался губами в висок, туда, где начинали расти непослушные волосы, исследовали подбородок и тонкую кожу шеи. Его поцелуи отличались от тех, которыми Тому одаривали захмелевшие девушки. Они жаждали лишь одного — наконец-то добраться до того, что принесет им удовольствие. Аято же, казалось, получал его от каждого прикосновения губ по ранее не исследованным участкам тела. Им обоим не хватало воздуха, но отстраняться друг от друга сейчас казалось на ровне со смертью. Тома думал о том, как прикоснуться так, чтобы не оттолкнуть Аято от себя, но вскоре понял, что не может это контролировать. Если он хотел прикоснуться к его оголенному плечу — значит, прикасался. Если ткань ускользала с его бедер — значит он мог прикоснуться и к ним. Это стало их игрой в отчаянное исследование друг друга. Каждый пытался найти для себя что-то новое, ухватиться за каждую деталь, чтобы потом теплым летним днём наслаждаться воспоминаниями.       Возможно, вместе. Возможно — порознь. Но разве сейчас важно то, что будет завтра или через десятки лет, если в данную минуту происходит то, что затмевало собой любые здравые мысли. Со стороны всё происходящее походило на сумасшествие. Аято, только что убивший человека, рвущийся в своей борьбе, как зверь, теперь не мог остановить слёз, но, несмотря на них, со всей страстью пытался углубить поцелуй. А Тома просто сошёл с ума еще до того, как всё это произошло, ведь как объяснить то, что солоноватый привкус поцелуя, и взъерошенные волосы Господина, теперь уже не опадающие с плеч, вызывали в нём такое нездоровое желание, что всё его тело горело, словно вот-вот изогнётся от предсмертной агонии.       Тома, в котором откуда-то всё еще бралась смелость, опрокинул Аято на пол, и в отчаяние стал стягивать с него промокшую одежду, которая нехотя расставалась с телом своего хозяина.       — Это нужно снять, ты заболеешь, — бормотал он, и Аято впервые улыбнулся.       — Но если ты снимешь всё, шанс заболеть вырастет вдвое.       Казалось, что к господину Камисато возвращался его разум, однако Тома всё ещё продолжал сходить с ума. Вид, и осознание того, что Аято был полностью нагим, лежа перед ним на полу, буквально превращал его мысли в одну сплошную кипящую массу, которая пылала от нетерпения притронуться ко всему, на что падал его взгляд.       Когда Аято всем телом прильнул к нему, с губ сорвался противоречивший всем правилам приличия стон.       — Кажется, я не знаю, что делать, — отчаянно признался Тома, выдыхая в оголенную шею своего Господина.       — Делай всё то, что делаешь обычно, а я помогу тебе, — ответил Аято, расправляясь с его одеждой.       — Мыть полы и готовить ужин?       Оба улыбнулись, не прекращая увлеченно касаться тел друг друга.       — Боюсь, что меня хватит только на завтрак.       Их болтовня сейчас казалась спасательным плотом среди бушующего шторма. Они прикрывали ей не скрытую от глаз обоих неловкость, которая боролась между желанием продолжить или уничтожить память об этом моменте навсегда. Должно быть, желание было сильнее стыда, ведь в следующее секунду Тома, подхватив Аято за бёдра, направился в постель, осторожно укладывая своего господина на покрывало.       — Не смотри на меня так, — уводя взгляд от лукавых глаз Аято произнёс он.       — Не могу, я слишком долго грезил об этом моменте. Ты напуган?       — Возможно.       — Я боюсь не меньше тебя.       И всё вдруг продолжилось так, словно их общие переживания сплотились, чтобы уничтожить себя под жаром разгорячённых, трепещущих от жажды тел.       Громовая птица за окном стихла, стараясь не нарушать своими громогласными криками их нерушимую связь. Они нуждались в том, чтобы слышать сбившееся дыхание друг друга, и редкие, вырывающиеся из самых глубин их тел, похожие на мольбу стоны.       Аято цеплялся за спину Томы, словно пытался содрать с него кожу, оголить его ещё больше, увидеть что-то новое и никому ранее в нём неизведанное. Тома же боялся причинить вред, и все его движения были осторожными и размеренными.       Как многим уступал Аято свое тело? Отдавался ли он когда-нибудь с таким же рвением, как ему сейчас? Таким же желанием горели его глаза, когда он впервые познал вкус взрослых утех со своим учителем, или с одним из аристократов, что наведались в поместье после полуночи? Все эти вопросы переплетались в голове Томы. Он отчего-то хотел быть кем-то другим, кем-то более значимым, чем все люди, что встречались Аято до него. Хотел запомнить эту ночь, ощущать вкус поцелуев, стоит лишь прикоснуться к губам. Хотел, чтобы этот миг стал чем-то важным в их жизнях, и не заканчивался никогда. Чтобы их бездыханные тела нашли через сотню лет, лежащими друг на друге и сохраняющими тепло там, где их кожа соприкасалась между собой.       Но спустя время многие детали той ночи стали лишь обрывочным воспоминанием. Кроме одной, которую Тома запомнит на всегда.       Утром, очнувшись в покоях Господина Камисато, он не обнаружил Аято, лежащего рядом с собой. Но стоило открыть глаза, как на соседней подушке засверкал алый глаз бога, трепещущий языками пламени. Его собственный глаз бога. И записку, лежащую недалеко от него.

«Как и обещал, приготовил завтрак. А он, я полагаю, теперь принадлежит тебе. Вернусь к обеду. Твой, Аято»