Катарсис

      — Нанесены колотые раны режущим предметом в районе позвоночника, возможно что-то каменное или металлическое, никаких частиц после себя орудие не оставило.       — Ходить она будет? — осторожно уточняет офицер, поглядывая в комнату. Девочка всё также лежала, глаз не сводила с серых облаков, что так норовят осесть пеплом на подоконнике. "Уголь был не лучшей идеей для страны" — говорят себе под нос санитары, периодически протирая стекла.       — Будет. Заживает всё быстро, даже слишком. С роговицей также, отёк спадет. Сэм?       — Да? — Кларксон отрывается от изучения неправильно осознанного детского силуэта.       — Нам нужны документы, мы не можем её держать у себя постоянно.       — Я пришлю кого-нибудь. Всё будет.

...

      Мужчина машет рукой Корнелии на пути в палату. Девочка снисходительно приподнимает уголки губ, ждёт когда постоянный посетитель сядет, смотрит, ожидая новостей и сразу отрицательно вертит головой на будущий вопрос.       — Печально... Скоро тебя выпишут. Я принёс кое-что, посмотри, — Корнелия стискивает в руках пожелтевшую папку. — Мы не стали ничего менять. Если имя настоящее и, возможно, ты что-нибудь вспомнишь, то это может помочь найти родных...       — Если они у меня есть, — Корнелия перебивает резко, обрубает грубостью дальнейший разговор – дети так не умеют – сверлит глазами собственные черты незнакомки в углу карточки, несмотря на то, что у зеркала проводит и без того много времени.       Ей не нравилось отражение. Всё не нравилось.       Ни густая кудрявая копна как уголь волос.       Ни бледные большие пигментные пятна на лице и плечах.       Ни недавно усопшего цвета кожа.       Ни глаза... Глаз! Глаз нравился... Сердце колотилось каждый раз при виде радужки оттенка несостоявшейся могилы - болотный, тусклый, такой свой от правого голубого собрата...       — Кора?.. — кличка собаки звучит как пощёчина. Девочка одним движением брови пресекает возможное прозвище.       — Прошу прощения. Я согласна.       — Хорошо, — офицер говорит быстро. Знает на опыте что этот ребёнок больше не произнесет ни слова, пока не задать вопрос. А спрашивать Сэму нечего. Вопросы кончились. На традицию плести о погоде Хэрбеффоль нервно дёргает уголком верхней губы и молчит. Она вообще всегда молчит. Не играет в принесенные мужчиной игрушки, не смеётся над шутками, не читает сказки – так, изредка пролистывает содержание и кладет на пол у скопившегося атрибута. И если в самом начале приносить малышке что-то было с целью успокоить и поддержать, то сейчас это ожидание реакции. С каждым разом становится тяжелее что-то ей преподносить.       Кларксон ощущает себя идиотом, когда достаёт из внутренней части пальто журналы на разную тематику. Взял не глядя, а сейчас, заметив заинтересованность, жалеет что даже заголовки не прочитал.       — В конце недели, как закончишь обследование, тебя заберёт воспитатель Мисс Коул. Я больше не приду, но, — загнанно успокаивает, кажется, одного себя Сэм, — если что-то вспомнишь, сообщи воспитателю, я приду сразу как только смогу, — встаёт, собирается, ответа не ждёт.       Корнелия слушает как закрывается дверь. Её вновь заперли в чертогах разума...