Точка любви

я не сумел разрушить, не превозмог Бога, который доверил мне быть плохим. вот она битва — я в ней не ищу конца, чтобы вернуться с победой в родимый дом.  нет никакого «вернуться», не отрицай. кто меня примет, когда я запятнан злом?       Когда Сэт открыл перед Вики дверь, все уже были там. В воздухе стоял сладковатый запах марихуаны с примесью привычной вони Северной улицы, и от сырой земли тянуло ощутимым холодом. Она видела мрачные лица Эрика и Вона у дальней стены; видела, как пара новеньких «солдат» с интересом посмотрели на неё, но кивнуть не решились, потому что всем было известно, кто она такая. Для концентрации сегодня Вики приняла двойную дозу таблеток, её чувства обострились особенно сильно, и поэтому человек на коленях посреди склада в этот раз почти выбил её из колеи. Она ощутила, как эта холодная дрожь мощной волной прошла по её телу и на секунду лишила способности дышать. Пришлось вспоминать глупые детские считалки: что-то о барашках и волках из далёкого детства, чтобы руки перестали трястись и с глаз пропала мутная пелена.  Пара шагов. Всего ничего, чтобы войти во внутренний круг. Вики делает их так уверенно, будто находится на сцене и ждёт аплодисментов. Она знает: он смотрит на неё и ждёт. Любого неверного шага, случайной эмоции, еле заметного вздоха. Его взгляд острее скальпеля: замечает всё и препарирует с ужасающим бездушием. Но сегодня ей нечего скрывать. Она сделала, что он хотел.  Наверняка, он чувствует это, потому что в его холодном голосе, обращённом к ней, звучит насмешка: — Ты заставляешь себя ждать. — Простите меня. Я выполняла ваше поручение. Всё сделано, — она наконец смотрит на него и замечает, как на секунду в его здоровом глазу мелькает жадный блеск. Но Силко куда лучше в контроле эмоций, чем она, и потому его лицо почти сразу делается непроницаемым, и он лениво машет рукой, мол «это потерпит».  Она почти верит в этот момент, что он даст ей передышку теперь и она сможет скользнуть в тень, чтобы хотя бы ненадолго скрыться от его давящего внимания.  Но из всех своих пешек, Силко больше всего любил ломать именно её. Она и так, в общем-то, — сплошной перелом, несросшиеся кости и жгучая боль в той стороне, где сердце. Силко бы сказал: «Шедевр». Он ей не верит: он никому никогда не верил, но она с пятнадцати лет исполняла всё, что он велел и даже больше. Семь лет. Она предавала ради него и убивала ради него. Поэтому сейчас она стояла перед ним, а не жалась к стене вместе с другими опустившимися людьми этого города. Поэтому ему так важно было знать, что он сломал её до конца. — Расскажи о новостях, Вики.  У неё деревенеет каждая часть тела. Силко не встаёт со своего места и не повышает голоса, но вокруг всё равно воцаряется гробовая тишина. Человек на коленях мычит в закрывающую его рот повязку, и она бросает на него быстрый взгляд. Роберт, кажется так его звали. Вчера он покупал всем пиво в местном баре, потому что у него родилась дочь. Она прикрывает глаза и начинает монотонно, ни на кого не глядя: — Новый вид таблеток пользуется большой популярностью. Мы смогли наладить поставки в Гастингс и Истборн: этой ночью уехала фура. По Лондону уже все знают, что наш товар лучший. Она замолкает, наивно надеясь, что этого будет достаточно, но Силко усмехается за её спиной: — Это всё? Разве ты не знаешь, что у нас печальная новость? В абсолютной тишине шаги сзади кажутся ей невыносимо громкими. Он подходит к ней неспешно и сжимает её плечо, словно выжигает клеймо. Она пялится в пол, дрожит то ли от выкручивающий суставы ломки, то ли от животного ужаса. Она уже наяву видит то, что случится, и знает, что для неё это — только очередной уродливый шрам на душе. Голос Силко раздаётся очень близко и в то же время невероятно далеко: — Что может быть печальнее, чем знать, что тебя продаёт тот, кому ты доверял? Я никогда не хочу верить в это, но что сделаешь, если доказательства перед глазами? Вики не отвечает, и он сжимает пальцы сильнее.  — Что сделаешь, Вики?  Она умоляет себя не смотреть, но безумные глаза Роберта, наполненные отчаянием и тоской, прямо перед ней, повсюду, внутри неё. Она смотрит и запоминает каждую черту, откладывает под сердце, прежде чем разлепить сухие губы и вынести приговор: — Нельзя прощать предателей. Силко вздыхает, будто его расстраивают эти слова. Ей хочется кричать. Ей хочется молиться тому, кто никогда не услышит. — Я знаю. Я никогда не любил напрасную жестокость, и вы все это знаете. Но если кто-то предаёт меня, то он предаёт всех нас. И это я не могу простить. Воздух вдруг становится очень тяжёлым. Силко не подаёт сигналов: он никогда этого не делал. Просто кто-то тенью отделяется от толпы, а в следующую секунду голова пленника дёргается вбок, как у куклы, вместе с громким хлопком. Он не успевает издать ни звука. Никто даже не отворачивается. И ни полиция, ни герои из фильмов не приходят. Никто никогда не приходит. Вики сжимает холодной ладонью папку у своего бедра и только теперь осознаёт, что не дышала всё это время. Перед её мысленным взором глаза, и от них никуда не деться. Силко отпускает её плечо, оборачивается к ней и произносит равнодушно: — Ты кажешься бледной. Не беспокойся, он не успел рассказать полиции ни о чём важном. Все мы в безопасности. Она поднимает к нему голову, долгую секунду неспособная восстановить равновесие на тонком канате, растянувшемся поперек её внутренностей. Качает и тошнит так, что до сумасшествия, кажется, осталось всего полшага. «Хоть бы удержаться», — шепчет она себе и криво улыбается. — Я надеюсь вас обрадует, что сегодня вы разобрались не только с этой проблемой. Это папка Вандера. С проблемой Заун наконец кончено, босс. Он берёт папку из её пальцев почти трепетно и смотрит на неё совершенно по-особенному. Так он смотрел в последний раз, когда бомба, вручённая ей Паудер, взорвалась у Вандера в руках. — Я знал, что могу на тебя положиться.                                    

***

      За последние две недели Вай четко осознаёт, где находится, только три раза. Первый раз она просыпается среди банок из-под дешёвого пива на полу с ломотой в теле и диким грохотом в ушах. В дверь долбят так, будто случился пожар либо второе пришествие Христа, не меньше. По большому счёту, ни то, ни другое Вай не волнует. Но у неё дикое похмелье, и она просто уверена, что заблюёт всё вокруг, если не остановит этот чёртов шум. В глазок она даже не смотрит и не пытается спросить, кого к ней занесло: сразу, как добирается до двери, просто открывает её нараспашку, как будто готовая впустить хоть стаю летучих мышей.  Кассандра Кирамман оглядывает её взглядом, полным искреннего неприятия. Она и правда похожа на мышь: в шерстяном платье, с туго затянутыми волосами и серым платком на плечах. Вай бы расхохоталась, если бы не опасалась, что вместе с этим лишится половины желудка. Эта семейка и правда решила свести её с ума, не так ли? Ей абсолютно наплевать, что будет дальше, но из остатков приличия она всё же опирается плечом о косяк и поднимает брови. Кассандра не заставляет себя ждать, хотя в её негромком голосе нет и трети былой уверенности: — Я пришла поговорить с дочерью. — Ну неужели, — тянет Вай, с опаской отмечая, что неприятный ком почти подобрался к горлу. Вероятно, она опустошила весь соседний пивной магазин, потому что в действительности она не знает, в каком дню и часу очнулась ради этого идиотского разговора. — Я знаю, что у нас с тобой разногласия. Но она всё ещё моя дочь. Я должна убедиться, что у неё всё в порядке. Она ведь у тебя. Кассандра утверждает, а не спрашивает, и Вай ощущает всплеск раздражения. Это удивительно, что подобные вещи до сих пор заставляют её что-то чувствовать. — Полагаю, это не вашего сраного ума дело. Но из душевной доброты скажу, что вам надо искать дочь в другом месте.  Фраза для измотанного организма Вай оказывается слишком длинна. Она вздыхает от резкой головной боли и, не намереваясь играть в добродетель дальше ни секунды, разворачивается и плетется на кухню за таблеткой и стаканом воды, так и оставляя дверь распахнутой. Ей не было никакой разницы, что собиралась делать миссис Кирамман, а та, недолго думая, шагнула следом, недовольно сопя.  — У тебя нет никаких манер.  — Мне насрать. — Ты говоришь это родителям всех детей, которым промываешь мозг? Вай открывает шкафчик, берёт стакан, приятно холодящий разгорячённую кожу, и оборачивается к женщине, застывшей на пороге её кухни. За окном светло, похоже, был ещё день или, может, даже утро, но лицо Кассандры почему-то было странного, пепельного оттенка. — Послушайте, мадам. Ручные детки превращаются в маньяков с первой полосы газет сразу, как только поводок на их шее чуть-чуть ослабевает. Так что с претензиями обращайтесь к зеркалу, а не ко мне. Если хотите, можете обыскать мои ящики с бельём, возможно, ваша дочка найдётся там.  Кассандра не спешит использовать приглашение. Она заламывает пальцы и кажется сейчас почти нормальной матерью, которую кто-то другой наверняка пожалел бы. «Как они похожи», — думает Вай с безысходной злостью, пока её собственные пальцы дрожат вместе с проклятым стаканом. Она слишком устала. Она слишком мало выпила. — Она не с тобой, — Вай пожимает плечами вместо ответа, и женщина неожиданно всхлипывает. Это похоже скорее на что-то судорожное, как чересчур давно копившаяся горечь. — Она выглядела счастливой из-за тебя. Но разве... разве я не была права, ограждая её от этого, если её здесь нет, и тебе на это наплевать? Я ведь просто хотела, чтобы она была достойным человеком. Разве я была не права?   Вай молчит минуту, разглядывая капли на запотевшем стекле. Ей хотелось бы, чтобы тошнота была худшим, что она может испытывать. Сколько типов боли существует в обмен на пару счастливых дней? — Нет ничего достойного в том, что вы делали из неё. Нет ничего достойного там, где нет ни капли любви.

***

      Второй раз осознанности у Вай происходит около центра для трудных подростков «Гринвич». Туда она приходит к назначенному часу в чистой одежде, абсолютно трезвая, раз за разом прокручивая в голове телефонный разговор, который случился у неё накануне, когда она чудом взяла трезвонящую трубку. «Мисс Заун, ваша сестра сделала запрос на встречу с вами. Мы можем назначить удобное вам время посещения, если вы согласны на визит». Черт возьми, конечно, она была согласна. Все последние разы Паудер отказывалась видеться с ней. Вай никогда не призналась бы себе, что сдалась, что ноша, свалившаяся ей на спину, оказалась всё-таки слишком тяжела и что на каждом повороте своей жизни она упиралась только в тупики. Ей не хватало отца. Не хватало его больших, теплых рук, его мягкой улыбки, его поддерживающих слов. Она пыталась подражать ему, но он был прав на её счет: она была всего лишь девчонкой. Может, поэтому пропасть между ней и сестрой порой казалась Вай непреодолимой. И всё же, вот она — надежда. В этом сером здании Паудер ждала её. Она позвала её к себе, как когда-то давно звала из-за разбитых коленок и злых соседских мальчишек. Она позвала, и Вай пришла, как всегда приходила к своей любимой младшей сестре.  Их разделяет железный стол и внимательные взгляды хмурой охраны. Вай осматривает сестру жадно, стремясь узнать за минуту то, что проходило мимо неё последние года. Паудер смотрит на свои колени, медленно постукивает пальцем по поверхности стола и ничего не говорит. Она вытянулась, замечает Вай, заострилась, как кинжал. Топ у неё слишком короткий, а волосы ещё более ядовито-синего цвета, чем в прошлый раз. Она кажется потерянной.  — Суд уже через неделю, — говорит Вай, просто чтобы что-то сказать. — Ты сможешь выйти отсюда. Если ты захочешь, мы сможем продать мой бизнес и уехать из страны. Можем поехать куда-то, где тепло, и никогда не возвращаться. Паудер наконец поднимает глаза и вдруг хватает Вай за руку тонкими пальцами.  — Вай, — секунду её лицо кажется очень серьёзным, едва ли не испуганным, а в следующий миг она уже заливисто хохочет, запрокинув голову. — Вай, ты ведь ни черта ни о чём не знаешь, верно? Тебе лучше вообще не приходить в суд.  И когда Вай тянет руку назад, ошарашенная этой сценой, Паудер цепляется в неё крепче, тянет рывком к себе и повторяет приглушённым шёпотом: — Не приходи, Вай. Вай не знает, как добирается до дома и как проводит неделю в темноте, которая кажется гуще чернил. Единственное, что она знает, так это то, что в третий раз ясности она находит себя в длинном коридора суда. У неё нет ни адвоката, ни плана, ни папки, которую Вандер оставил ей после смерти и которую она так и не сумела открыть. Кроме слабости, у неё нет ничего, и знание, что она по крайней мере пришла в нужный день, появляется у неё только тогда, когда среди чужих лиц у входа она замечает знакомое: красивое, бледное, с невозможно-синими глазами. Такими же синими и глубокими, как океан, как бездна, как потери, которым не было числа.

***

      Кейт впервые узнаёт, что значит по-настоящему ненавидеть себя, в девятнадцать лет. У неё всегда была странная жизнь. Может, это была трусость, а может, и необходимая хитрость, но на самом деле она вообще никогда не чувствовала ничего по-настоящему до этого странного, перемоловшего её в труху года. Она умела избегать чувств. Умела запирать глубоко внутри то, что грозило перерасти в слишком сильную радость или слишком яркую злость. Так она решила неосознанно много-много лет назад: лучше не чувствовать ничего вообще, чем всё время натыкаться на стены и чужие твёрдые ладони, отталкивающие её прочь. Она перестала говорить: «Я люблю тебя, мама», когда ей исполнилось пять. Научилась не плакать, когда ей стукнуло девять. И поняла, что никогда не будет любимой кем-либо, когда ей было тринадцать лет. Это ведь не сложно понять: любви в мире не хватает на всех. И если она была недостойна её, когда была маленькой девочкой, то почему должна быть достойна теперь?  Кейт ненавидит себя, и это ощущается так, будто внутри неё прорвало плотину, которую никогда уже не восстановить. Частью она перекладывает эту ненависть на Вики, потому что иначе просто не может. Иногда в полупустом гараже, где жуткий Сэт устроил ей комнату с матрасом на полу и ящиком вместо стола, Кейт бродит часами по кругу и спорит с аргументами, которые Вики так безжалостно высыпала ей на голову в том самом разговоре. Она убеждает себя: «Ведь можно всё сделать по-другому. Можно уйти, вернуться к Вай, сделать вид, что ничего не было. Пожалуйста, пожалуйста, просто вернись к Вай!» «Мне так жаль, Кейт, — сказала тогда Вики с разломом в глазах. — Но по-другому ничего не получится. Прости меня». Кейт тяжело даются эти дни. Она повторяет план помногу раз, спит урывками, почти не ест. Когда Вики приходит с продуктами, Кейт пытается задавать вопросы, но девушка немногословна: она часто уходит, но не желает брать Кейт с собой, утверждая, что от этого будет только хуже.  Накануне суда Вики приходит вместе с Силко. Кейт узнаёт его мгновенно, хотя и видела мужчину лишь дважды. Ему не нужно приглашение: в их подобие жилья он заходит, как хозяин, оглядывается брезгливо, но на Кейт смотрит едва ли не с теплотой. От его ауры хочется забиться в угол и никогда не выходить на свет, и у неё дрожат колени просто оттого, что их глаза встречаются. — Наконец, я познакомился с вами, мисс Кирамман. Это честь. Вики проходит за ним следом. Всё в ней кажется каким-то другим: эта уверенная походка, ледяной взгляд, поджатые губы. Так за настоящим злом тянется послушная тень. Кейт страшно, но она храбрится: — Вам не стоило утруждать себя походом в такое место, сэр. Я этого не стою. — Я должен был, — он усмехается. — Мне важно знать, что моя дорогая Вики объяснила вам всё верно. «Моя дорогая», — передергивает Кейт, и она невольно отступает на шаг. — Она объяснила. Я сделаю всё, как надо. Я не хочу проблем. — Хорошо. Хорошо, — тянет Силко и поворачивается к безразличной Вики с насмешливым восхищением. — Смотри, как убедительна ты бываешь. Сначала сестра Вай, а затем и её притворная девушка. Браво.  Кейт поднимает глаза как раз тогда, когда на лице Вики мелькает быстрая эмоция, — что-то на грани глубокого отчаяния и ненависти. Да, без сомнения. Она была убедительна.  — Я убила отца Вай и Паудер. Кейт моргает и нервозно заламывает пальцы за спиной. Это начало какой-то изощрённой игры, думает она. Какая-то дурацкая метафора. Вики не смотрит на неё, когда засовывает ладонь в карман широкой куртки и достаёт что-то похожее на пузырёк с таблетками. Её голос, когда она продолжает, звучит задумчиво, почти расслабленно: — Я не знала, что было в той коробке. Конечно, я могла легко догадаться. Паудер всегда любила собирать разные устройства. Особенно то, что хлопало и взрывалось. Вандер и Вай не воспринимали это всерьёз, но Силко сразу увидел потенциал. Ту бомбу они собрали вместе. Конечно, вряд ли Паудер понимала, что делает. Он без конца рассказывал ей, что она сумеет защитить всех, сумеет помочь папе и сестре. Маленькой девочке, которой не хватало внимания, большего и не нужно было. Она мечтала всем помочь. Так что да. Если бы я подумала хотя бы немного, я поняла бы всё. Но, если честно, о тех днях я помню только, что я всё время думала о новой дозе. Силко давал мне одну таблетку в неделю, и ничто другое меня не интересовало. Вот, что я сделала, Кейт. Я привела семилетнюю сестру Вай к Силко, боссу наркомафии в Инфилде, чтобы её руками он убил их отца. Когда Вики бросает на неё взгляд, Кейт прошибает пот. Она тянется вперёд, забывая о том, что связана: ей хочется схватить Вики, надавать ей пощёчин, заставить перестать говорить этот бред. Ведь этого же просто не может быть. Разве нет? — Что ты, чёрт побери, несёшь? — Было бы куда лучше, если бы я была самым страшным персонажем этой истории, — Вики отворачивается, не обращая внимания на слова Кейт. — Но я ничто. Я расходный материал. Что я собиралась тебе рассказать про Вай, — так это то, что ей не выиграть в этой войне. Это не просто суд за опекунство. Силко никогда не позволяет выиграть своим врагам хоть что-то. Поэтому он уничтожит Вай. — За что? — Кейт сама не понимает, почему спрашивает именно это, почему она вообще может что-то спрашивать, но Вики наконец реагирует: поворачивается, поднимает брови, и Кейт хрипло повторяет: — За что? Что Вай могла сделать наркобоссу? — Дело не в ней. Дело в Вандере. В отце Вай. В том, что он делал, — Вики морщится и вдруг судорожно вздыхает. И так бледная, теперь она и вовсе сереет, а затем рывком открывает пузырёк с таблетками и глотает несколько, не запивая. По телу её проходит короткая судорога, и она упирается рукой о своё колено, чтобы не упасть. Когда она замечает испуг Кейт, произносит виновато: — Извини. Меня не надолго хватает без этого. Эти таблетки Силко считает своим триумфом. Он назвал их «Сапфировые слёзы», забавно, да? Всё дело в том, что они синие, как сапфир. Одного раза хватает для тотального привыкания. Но я не о том... Вандер и сам был большой фигурой в Инфилде, но он тайно работал на полицию. И копал под Силко. Он выведал адреса всех складов, имена химиков и продавцов, адреса магазинов, где отмывали деньги, а главное, записал несколько признаний. Всё в одной папке. Если бы он успел передать её полиции, империи Силко настал бы конец.  Всё в одной папке. Кейт ошарашено откидывается назад и неверящие качает головой.  — Так вот почему... ты хочешь отдать её Силко? Для этого всё? Хочешь услужить своему боссу? Вики выпрямляется. На её лице странным образом сочетается отвращение и тоска, и Кейт не может понять эти эмоции.  — Кейт, я конченый человек. И я не могу перечислить всё то омерзительное, что сделала. Но даже после всего этого Вай пришла ко мне. Ты ведь догадываешься, почему? Несмотря ни на что, она считает Паудер важнее любых своих чувств. Важнее желания уничтожить меня. Важнее боли. Но единственный шанс для неё получить Паудер в суде — это избавиться от Силко раз и навсегда. Он должен сесть в тюрьму, а этот суд — единственный шанс достать его. С помощью моих показаний. И с помощью папки Вандера.  Кейт осознаёт, что больше ничего не понимает. У неё кружится голова и сводит запястья, а ещё почему-то сильно болит в груди. Ей страшно не хочется ничего говорить, потому что за этими словами, которые вот-вот вырвутся изо рта, она знает, — последует что-то ужасное. Непоправимое. — Это папка ведь где-то у Вай. Значит... значит, ты хочешь, чтобы я достала её для тебя? Но почему недостаточно твоих показаний? — Меня могут убить, — просто говорит Вики, будто это не значит ровно счётом ничего. — Если я умру, всё обвинение рассыпется. Только документы Вандера могут стать подкреплением. Я сделаю копию, а оригинал отдам Силко. И когда он расслабится и решит, что всё кончено, я ударю его со спины.  Я знаю, — она неожиданно вплетает пальцы в свои волосы и качается в сторону Кейт, словно её толкнул ветер. — Я знаю, что прошу от тебя невероятно много. Вай прониклась к тебе. Если ты потребуешь у неё папку, это разрушит ваше доверие, скорее всего, навсегда. Кейт совершенно не ожидает этого, но Вики вдруг опускается на колени и утыкается головой в свои ладони. Она не плачет, но в голосе её такое глубокое горе, что Кейт потрясённо вздрагивает: — Прости меня. Прости. Я не должна просить тебя о таком. Если бы я только нашла другой выход. Прости, Кейт. Кейт неотрывно смотрит на сгорбленную фигуру Вики на холодном земляном полу, но видит почему-то совсем другое. Перед её мысленным взором маленькая гостиная: слабые утренние лучи солнца за тонкими шторами, кадры из глупого фильма о ковбоях на старом ноутбуке и успокаивающее тепло Вай рядом. Какое безмятежное во сне у неё лицо. «Что я могу сделать для тебя? Что я могу сделать, чтобы ты улыбалась?» «Для меня нет ничего важнее сестры».

***

      Кейт кажется, что она держится хорошо . Спустя несколько дней после визита Силко она надевает в гараже одну из нафталиновых рубашек, взятых из дома, застёгивает пуговицы почти не дрожащими пальцами, причёсывается, а к одиннадцати часам утра уже приходит к зданию суда вместе с Вики.  Кейт вполне уверена, что всё нормально. Так ведь описывается то состояние, когда ты успешно избегаешь обмороков и истерик, представляясь охранникам на входе Кейтлин Кирамман, девушкой Вай Заун? Кейт может гордиться собой. Она знает, что и зачем делает, и она играет свою роль хорошо. Ей не приходилось раньше ничем жертвовать для других и никогда не приходилось смотреть на мир широко открытыми глазами, сполна осознавая, как несправедлив этот мир мог быть. Но теперь уже шагов сделано достаточно, и пути назад нет — так она убеждает себя. Это ведь, как пресловутые горящие мосты: не оглядывайся, не вздумай возвращаться, если не хочешь сжечь всё, что так берёг. Но Кейт впервые узнаёт, что значит ненавидеть себя, в девятнадцать лет. Это не проклятие, не волшебство — просто слабость под рёбрами, которая заставляет её застыть посреди коридора из-за родного взгляда, в котором пустота, как пропасть. Кейт умоляет себя доиграть. «Доиграй», — гудит в голове набатом, пока она стоит напротив Вай, как вкопанная. «Доиграй, — требует она у своего непослушного сердца. — И оставь её в покое. Так будет правильно. Ей нужна сестра, а не ты». Кейт ненавидит себя, потому что она такая эгоистка, потому что... потому что, видя Вай сломанной наполовину, она не может не сделать к ней шаг. Вики, похоже, замечает что-то на её лице, потому что хватает её за руку и шепчет с яростной мольбой: — Не говори ей ничего. Силко должен поверить, что выиграл, иначе всё напрасно, Кейт. Кейт! Кейт знает. Знает. И делает шаг вперёд.