Пока не клади монет на мои глаза

— Наверное, не стоит говорить этого, — обронила Альриэн. — Но мне страшно. Касавир взглянул на нее: облитая солнечным светом, под которым ее волосы сияли как плавленое серебро, она казалась довольно спокойной; во всяком случае, она могла бы показаться спокойной случайному зеваке из Порт-Лласта — сидящая на перилах таверны и качающая ногой, словно расшалившийся ребенок. Но он видел больше и стоял ближе, чем любой из зевак. Он видел и лихорадочный румянец, и застывший в глазах ужас — слепой бездумный ужас лесного зверя перед охотничьими стрелами. — Страх — это нормально, — сказал он. Альриэн скупо улыбнулась, не размыкая губ. — Разве? Они помолчали. Касавир знал: скоро ее понесет потоком бурных, несвязных слов, и в такой момент он должен будет быть рядом для того, чтобы поддержать. Альриэн была хорошим человеком, и ее виной никогда не было то, как неприятности следовали за ней по пятам. Он хотел отплатить ей добром на добро — а еще не был уверен в том, кому еще можно доверить ее кошмары и опасался, что с этим страхом может сделать Епископ. — Я гитиянки так не боялась, — сказала она в конце концов. — А сейчас меня почти колотит от ужаса. Лусканцы — все-таки люди. Так почему мне так страшно? — Ты достаточно видела, на что способны лусканцы, — сказал он мягко. Альриэн повернула голову к нему, вперив в него тот проницательный, чуть нечеловеческий взгляд, к которому было привыкнуть сложнее, чем ко всему остальному. — Как и ты. Но ты говорил, что не веришь в города — только в людей. А в лусканцев веришь? — А ты? — Я… — Альриэн на мгновение запнулась — и нахмурилась, как упрямый ребенок. — Первая задала вопрос. Но если тебе так интересно, то большинство вещей о лусканцах я знаю из книг. И они все сходятся на том, что к лусканцу нельзя поворачиваться спиной. — «Союз владык»? — Не только. «Северная четверка», например. Но ты не ответил. Касавир помолчал, подбирая слова и с тревогой наблюдая за лихорадочным блеском в глазах Альриэн. Рано повзрослевшие дети — это все еще дети, а таких он видел достаточно и в Невервинтере, и в Роднике Старого Филина, чтобы не узнать при встрече; этим детям нельзя было лгать, нельзя было грубо пытаться направить их в другую сторону от избранного ими пути — иначе они, причудливо смешавшие в себе мудрость и порывистость, рисковали оступиться так, как никогда бы не оступились, будучи старше и опытнее. — Я вырос в Невервинтере, — медленно произнес он. — И, разумеется, не избежал обычных истин, которые запоминаешь почти в младенчестве: лусканцы всегда готовы напасть, лусканцы не ведают чести, лусканцы всегда враги. Я думаю, это естественно, хоть и несправедливо. — Несправедливо ли? — Альриэн слегка ударила каблуком по столбикам перил. — Порой мне кажется, что Лускан пачкает все, к чему прикоснется. Курт лусканцем не был — а что толку? Может, Лускан и вовсе как Бездна? Как бы хорош ты ни был, он тебя пожрет? — А что в Западной Гавани говорят о чужаках? — Ладно-ладно, — она слабо улыбнулась. — Тут ты меня подловил. В Гавани мы считаем, что те, кто живет вне Топей — просто неженки, которые не знают, с какой стороны держаться за меч. И что если ты не живешь, постоянно прослеживая пути ящеров, то тебе несказанно повезло и грех жаловаться. Но ведь это — Топи Мертвецов. — А это — Лускан. Возможно, жители Эмбера и сами не были в восторге, но отчасти ты права: некоторые места словно пропитывают собой все вокруг, принося как хорошее, так и дурное. — По-твоему, Невервинтер приносит что-то дурное? Или Гавань? Вопрос был опасным. Как и всякий ребенок, выросший рано и учившийся по книгам не только про историю, но и про ее героев, Альриэн умела любить места не за то, какими они были с ней — но за то, какими они были с другими. Для нее Невервинтер, несмотря на разруху, бедность и слабо контролируемую преступность, все еще был городом Арибет и Героя, городом Нашера и Фентика; он не мог винить в ее в этом — в конце концов, как можно винить ребенка в любви к историям? Однако этот дар обладал и второй стороной: Альриэн, в жизни не бывавшая в Лускане, уже умела ненавидеть его за войну, в которой не принимала участия. Впитанная с чернилами ярость стала частью ее — и, подумал Касавир, это тоже было естественно. Будто бы не так продолжались десятилетиями и столетиями старые конфликты, будто бы не так люди-ящеры и жители Топей привыкали таить вражду под нейтралитетом. — Даже боги могут приносить дурное вместе с хорошим, — возразил он. — Так и любое место. Порой в нем больше хорошего, порой — дурного. Но нельзя обойтись только одной стороной монеты. На одной будет добро, на другой зло. — У монеты есть и ребро, — сказала Альриэн, и Касавир улыбнулся: да, он ожидал этого понимания от нее, надеялся и не ошибся. — Только что есть ребро? Попытка не приносить ничего? Или истинное равновесие между добром и злом? — Я уверен, что ребро — это истина. Что оно — это умение видеть обе стороны и принимать их, а не прятать одну в тенях и верить в то, что ее не существует. Альриэн смотрела на него теплыми зелеными глазами, в которых медленно выцветал загнанный ужас, вытесненный множеством мыслей; Касавир ждал ее ответа — или вопроса — и не прогадал. — И ты так умеешь? — Не думаю. Многие предрассудки остаются в нас навсегда. Но я надеюсь и верю в то, что иду по правильному пути; впрочем, не думаю, что мне говорить тебе об этом, — Альриэн недоуменно нахмурилась, и он пояснил. — Я слышал, что произошло в Хайклиффе. Для жительницы Гавани ты проявила гораздо большую терпимость к людям-ящерам, чем многие могли бы ожидать. Ты призвала обе стороны к союзу, ты доверилась тем, кого тебя приучали опасаться. — Только вот Лускан и Невервинтер — не Хайклифф с племенем ящеров, — проворчала она. — Но я, пожалуй, слышу, что ты хочешь сказать. Милил учит тому же: он говорит, что каждая жизнь — это собственная песня, и что хранить нужно все мелодии; что так мы защищаем то, что защищать должно. — Но ты сомневаешься? — мягко спросил Касавир. Альриэн вскинула глаза на заходящее солнце. — Не сомневалась раньше. Когда жила в Гавани. Когда предел твоих проблем — задиры-сверстники, легко думать про чужие мелодии и мириться с этим. Но когда… когда ты в первый раз встречаешь зло, настоящее зло, которое приходит и убивает тех, кто тебе дорог; когда ты перерезаешь этому злу горло, чтобы оно прекратило плеваться ядом в мертвых, тогда… — она осеклась, бросила на него быстрый настороженный взгляд и отвернулась. — Я хочу сказать: иногда нам приходится выбирать, каким песням затихнуть. И я не знаю, как тогда поступать. — Я тоже не знал, — тихо сказал он, чувствуя, как старые непроизнесенные слова ворочаются в горле комом лезвий. — Я до сих пор не знаю точно. Однако я верю в то, что милосердие — сила, которая может дать ответ. — Или только отдалить тебя от него, — отозвалась Альриэн тихо. Ее сверкающие глаза нельзя было списать ни на яркое солнце, ни на небесное наследие. Касавир осторожно положил ладонь на ее запястье и почувствовал ее дрожь. — Ты не одна, — произнес он то единственное, что мог сказать, и Альриэн не отняла руки.