Пока не клади монет на мои глаза

Альриэн думает о любви неоправданно много — или оправданно, если вспомнить, чья душа на самом деле сидит в ней и что эта душа делала ради своей собственной страсти. Пожалуй, она могла бы понять Акачи, если бы он не раздул из желания вернуть потерянную любовь целый Священный Поход и не прикрывался бы благородными целями; Епископ думал, что так поступают все. Альриэн знает, что это не так. Акачи, внезапно прозревший только после того, как его бог покарал его любовь. Акачи, сжигавший и уничтожавший по приказу Миркула всех, на кого укажет костлявый палец. Акачи, собравший целую армию, но освободивший из Стены лишь одну душу — ту, за которой и шел. В этой легенде так много белых ниток, что Альриэн невольно удивляется тому, как она не рассыпается под собственным весом. Она думает о любви слишком часто: раньше ей казалось, что она все знает, что она любит Милила, что эта любовь чиста и священна, а от всего остального можно отмахнуться. Альриэн вспоминает себя: наивную дурочку, нашедшую себе идеал покрасивее, и ее подташнивает то ли от отвращения, то ли от неоправданной полудетской обиды; она была так слепа, так самоуверенна, Епископ тогда был прав, кривя губы в злой ухмылке и бросаясь ядовитыми словами. Если бы она любила Милила, она должна была бы сейчас сбить колени в кровь, стараясь бессчисленными молитвами вернуть его себе. Но Альриэн может только молчать, смотреть в никуда и вспоминать Касавира — Касавира, который лез за ней на крышу Фляги, Касавира, который говорил то, что она должна была услышать, Касавира, который любил ее и стоял в стороне, пока она упивалась своими радужными грезами о том, кого никогда и не знала. Касавира, произнесшего сокровенные слова только тогда, когда нежить стояла у ворот Крепости, и они все могли навсегда замолчать, не дожив до утра. Альриэн все еще пытается молиться, поймать присутствие Милила, как делала это долгие годы — но слова пусты и бессмысленны, как разбитый кувшин, из которого давным-давно вытекла вся вода. В один из дней она сжимает священный символ в кулаке и со всей силы зашвыривает его в воду Затопленного Города — и вопреки ожиданиям чувствует вовсе не боль утраты и не порыв плыть за амулетом, а пустоту приговоренного к смерти. Впервые за долгие недели Альриэн может плакать. И льет слезы она не по Милилу.