Пока не клади монет на мои глаза

— Альриэн, — говорит Касавир так осторожно, будто его слова острее клинков и будто он может ранить ее; но куда ему? Она знает, что должна перестать бездумно перебирать струны лютни и поднять голову. Это правильно. Это верно. Это, в конце концов, вежливо. Альриэн все равно. Она не хочет отрываться от музыки — кажется, одна прерванная нота, и она закричит, завоет, как бешеная, а остальным придется держать ее и затыкать рот, чтобы она не сорвала голос и не откусила себе язык в припадке психоза. Некрасивое будет зрелище: Капитан Крепости — и воет дурниной, как свихнувшаяся провидица. Касавир делает шаг вперед — она видит носки его ботинок — и Альриэн невольно сжимается. Хоть бы не трогал, думает она. Касавир знает ее достаточно хорошо, чтобы остановиться. И достаточно хорошо, чтобы продолжить говорить. — Это не твоя вина, — говорит он тихо, но твердо. Альриэн пожимает плечами, желая и не желая почувствовать прикосновения Милила, почувствовать тепло его призрачных рук и сострадание. Она не знает, почему вместо мольбы предпочитает молчать и почему хочет уворачиваться от всех, даже от своего бога. Впрочем, какая разница? Нашла время для самокопаний. — Альриэн, — повторяет Касавир тоном, который не оставляет шанса для молчания. Но что она должна ответить? Конечно, это не ее вина. Это вина Аммона Джерро, это же он убил Шандру, даже не подумав перед тем, как вывернуть ей кости и сжечь адским огнем. Это же Аммон Джерро сейчас молчит, сломленный и подавленный — так почему она должна быть подавлена и сломлена? Это ведь не ее вина. Это вина Шандры: зачем она отпустила демонов, почему не попыталась пробиться к ним в лабораторию, почему решила поиграть в самопожертвование? Она погибла по своей глупости, и зачем Альриэн винить себя в этом? Это вина демонов. Это они играли Шандрой, это они направляли ее — делали все, чтобы обрести свободу, поставили случайность на службу собственным желаниям; это они говорили загадками, это они обманывали без обмана. Альриэн не в чем винить себя. Это вина всех, кто был там. Всех, кроме нее, правда? Она ведь сделала все, что могла? Наверное, да. Это не ее вина. Не может быть ее виной. Она упускает момент, когда лицо Касавира оказывается на уровне ее глаз, и замирает, как напуганный птенец. Он сейчас дотронется до нее, она уверена — и ей кажется, что с этим касанием откроются все раны, старые и новые, от удара дубиной дуэргара до царапин от когтей гаргулий, что он одними пальцами сдерет с нее кожу, что ей будет больно так, как еще не было. Альриэн не может сделать ничего, парализованная страхом — и ждет. Касавир смотрит на нее внимательно и тепло. Какое ей дело?! Если он хочет снова сказать, что она не виновата — она знает. Она никогда и ни в чем не виновата: не она отправила Эми в ту самоубийственную атаку, не она натравила дуэргаров и блейдлингов на «Плакучую Иву», не она привела гитиянки в город и указала им «Утонувшую Флягу», не она уничтожила Западную Гавань. Альриэн всегда в стороне от любой вины, кипенно-белая, как перья в ее волосах, сверкающая небесной невинностью, как бриллиант. — Тебе нужно отдохнуть, — говорит Касавир вместо всей этой чуши. Альриэн молчит и цепляется за свою лютню. Он тихо вздыхает. — Такие вещи нужно пережить. Провести с ними время. Она представляет себе — покои капитана, темнота и Шандра в этой темноте, Шандра с обугленной до черноты кожей, с прорвавшими ее белыми сахарными костями, Шандра «я не позволю вам умереть» Джерро; рядом с ней, наверное, будет Эми «там Тармас, бежим» Ферн. Альриэн начинает разбирать хохот: он рождается где-то рядом с сердцем, — еще смешнее, если подумать, что это веселье порождает осколок меча Гит — и этот смех пытается вывернуться из-под ее жалкого самоконтроля и вырваться на свободу. Альриэн кусает губы, но не может не улыбаться, потому что все это смешно до рези в животе. Ее даже потряхивает от сдерживаемого веселья, но она держится, она должна держаться, неприлично это — хохотать до упаду. Какой кошмар: капитан Крепости и ржет, как лошадь. Касавир смотрит на нее без улыбки. И это еще смешнее. — Альриэн, — говорит он, и она не выдерживает: смеется в голос, будто он рассказал самую смешную в ее жизни шутку. Это же Касавир, думает она невпопад, он вообще никогда не шутит — и смеется еще пуще, заливается хохотом до слез и колик в животе, не в силах остановиться. Касавир все-таки касается ее — крепко сжимает предплечья, словно пытаясь удержать от того, чтобы она повалилась на пол — и вопреки ожиданиям, это не больно; с нее не сползает кожа, ей не хочется отстраниться, не хочется заползти в самую глубокую нору Топей Мертвецов и закрыть глаза, чтобы не видеть всего вокруг. Альриэн не знает, когда начинает плакать — и не знает, отчего. Это все ведь просто смешно, правда? К чему реветь? Но она рыдает, уткнувшись в Касавира, как потерявшийся ребенок, и ей должно быть то ли стыдно, то ли погано — но, кажется, впервые за долгие недели и месяцы ей становится легче, словно где-то в глубине расправляется тугая пружина. Касавир очень теплый — и надежный, как стены Крепости — и Альриэн цепляется за него с дурацкой горячностью, словно стараясь закутаться в него, как в плащ, не желая отпускать, потому что — что произойдет тогда? Впереди снова дороги, множество дорог, множество дел, множество правильного и неправильного, хищно поджидающего ее, чтобы посмотреть, не оступится ли она на этот раз, сумеет ли поступить верно. Впереди — так много тошнотворной невиновности во всем, что ее окружает, так много теней и кошмаров о том, в чем она, конечно, никогда не была виновата, что Альриэн до ужаса хочется поступать неправильно: быть наконец-то виновной по-настоящему, отправлять других на убой, играть с силами, которые не будут ей подвластны, чтобы в конце заслуженно Пасть. — Я устала, — едва слышно произносит она. — Я знаю, — шепчет в ответ Касавир, и Альриэн кажется, что она сейчас заснет, наконец-то отогревшись. Конечно, она совершает глупость: так всегда происходит, стоит ей ослабить контроль. Конечно, это просто расшатанные нервы. Конечно, ее это не оправдывает. Альриэн поднимает голову и встречается с ним взглядом — и прежде чем она сама откажется от этой больной идеи, она подается вперед и целует Касавира голодно и бездумно. Ей плевать, что она не любит его, плевать, что он не отвечает, что ей потом придется что-то делать с этим; Альриэн знает, что поступает глупо и неправильно — и только оттого, что, видимо, падать ей от этой черты особенно некуда, не отрывается от Касавира. Он быстро отворачивает голову, и Альриэн, раздраженная, пытается поймать его губы, но он не позволяет. — Нет, — говорит Касавир твердо. Она смотрит на него хмурым взглядом, неоправданно взъерепененная и злая. — Ты сейчас подавлена и расстроена. Ты совсем не держишь себя в руках. Альриэн, я не хочу и не собираюсь… пользоваться тобой. — Так тебе для поцелуев нужно, чтобы я была в здравом уме? — скалится она. Слова жестоки, слишком жестоки, но Альриэн не может остановиться. — Что тебе вообще нужно?! Я не слепая, я вижу тебя прямо сейчас, Касавир; или тебя так волнует, что будет потом? Мы все умрем, вот что будет! Я проиграю, и это будет не моя вина, да что толку, если мы все и так сдохнем?! — Тише, — говорит он до странного мягким голосом, будто не слыша ее. Альриэн чувствует в этом голосе силу, что-то сродни магии, оплетающее и убаюкивающее — Тише. — Мы все умрем, — повторяет она отчаянно. — Все будет, как с теми духами в Арване. Может, мы уже духи и даже не помним, что мертвы? Мне страшно. И я устала, Касавир, я так устала. Почему я всегда невиновна? Я не хочу. Я не хочу больше. Пусть все закончится. Касавир обхватывает ее лицо ладонями — теплый, думает она бессвязно, такой теплый — но больше не делает ничего. Альриэн знает, что ей должно быть стыдно и за вспышку отчаяния, и за ослабшую волю, и за бессмысленный поступок, но она чувствует только блаженную пустоту, в которой не остается ни желаний, ни мыслей; кажется, она засыпает. Кажется, оно и к лучшему. И прикосновение губ к волосам наверняка тоже — кажется.