Пока не клади монет на мои глаза

Епископ может быть на редкость простым — и Альриэн упивается этой простотой. Хищник и жертва, охотник и добыча, жизнь и смерть: все так просто, все так легко, как никогда еще не было; всегда были полутона и серые отблески, всегда были тени между темнотой и светом. Сейчас и с ним — никаких теней. Альриэн могла быть слепа, но слепым животным инстинкты порой заменяют зрение, и она чувствовала многое даже тогда, когда не могла осознать. Здесь, в Рашемене, многие иллюзии разбиты и многие вещи оставлены позади, здесь она видит то, чего могла не замечать раньше. Он одержим. Епископ хватает ее за руки так, словно сейчас переломает ей кости, но она знает, что он не причинит ей вреда по-настоящему — не сейчас, не сегодня, когда она в его руках, когда сама льнет к нему, когда она не капитан и не рыцарь, а Проклятая; Альриэн не выворачивается из его хватки — зачем? — только прижимается ближе. Им порой не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Альриэн целует в ответ на его укус, ухмыляется в ответ на его злобный взгляд, и все это захлестывает ее азартом, подстегивает, захватывает вихрем эмоций, которых она не помнит с самого Мерделейна или даже раньше. У нее кружится голова — не только от вымотанности Проклятием, но и от того, как Епископ смотрит на нее, от того, как отпечатки его пальцев на коже наливаются красным; это стоило того, думает она. Это стоит того. У нее темнеет в глазах, когда Епископ касается губами ее шеи. — Я осторожен, — говорит он насмешливо. — Цени, капитан. — О, — отзывается она, покусывая мочку его уха. — Я ценю. «Баркас» — такое паршивое место, чтобы любить. Зато трахаться отлично. Альриэн когда-то любила Милила так, как ей казалось, только и можно любить: безответно и преданно, живя со словами его догмы в сердце, сражаясь с его силой в душе; Альриэн, как и все рано повзрослевшие дети, верила, что знает жизнь наравне с теми, кто успел прожить полвека или век — и, как и все дети, ныне она разбивает свои иллюзии о реальность. Она восторгалась Милилом. Она молилась ему. Это никогда не было любовью — и, наверное, только закономерно то, что между ней и Епископом тоже нет и следа любви. Они слишком похожи и слишком отличаются, они рядом друг с другом сейчас, но, когда это закончится, вряд ли пожелают видеть друг друга; их обоих жрет прошлое, не оставляя и шанса выжить — их обоих пожирают Топи, оставляя ровно столько, чтобы они могли хватать ртом воздух и бессмысленно цепляться за иллюзорное будущее. Какое будущее у них есть, кроме Стены? То, которое они творят сейчас. Альриэн ожидала от самой себя страха, сомнений, неуверенности, чего угодно, кроме азарта и равнодушия; кажется, взрежь ей сейчас Епископ живот, она и глазом не моргнет. Проклятие, как и все божественное, имеет две стороны: да, она медленно гниет, но сила не перестает быть от этого силой. Власть Милила была похожа на эту… за исключением того, что теперь ей не нужно слушать кого-то кроме себя. Власть развращает. Может ли тогда быть кто-то развращенней богов? Епископ сжимает ей пальцы так, чтобы она не могла вцепиться в него ногтями, и Альриэн ждет с легким любопытством: она не хочет думать и не хочет размышлять, да и к чему это, если вы галопом несетесь к обрыву? Время обламывается под их ногами, словно подмытый волнами берег, и какая-то ее часть восторженно ждет этого свободного полета, ждет, выпадет ли ей самой шанс взлететь. Она запрокидывает голову и дышит тяжело, будто загнанное животное, будто — ха! — божественная гончая, которой разрешили упасть на живот плашмя после долгой погони; Альриэн закрывает глаза, не в силах согнать улыбку с губ — и, конечно, Епископ мстит ей укусами около ключиц, мстит ей хваткой пальцев на ребрах, после которой наверняка останутся синяки. Когда-то она наблюдала за ним, как можно было наблюдать за дождем или трепетом ветра в ветвях деревьев — с любопытством, но без особенной страсти — однако теперь она видит огонь, который горит в нем, огонь, который разгорается в ней самой все ярче и ярче: бешенство саморазрушения, безумие, которое пожирает и их обоих, и все, что вокруг них цепляется за жизнь. Да и к демонам все. Альриэн хочется хохотать, танцевать и петь, кричать подобно грохоту урагана и бесноваться подобно шторму, хочется кричать, отпустить на волю Проклятие, что съедает ее по кускам — пусть глодает и кости остальных, пусть уничтожит все, что есть, пусть обратит все души вокруг в пепел со смрадом страданий и воплей, пусть! Распад завораживает, огонь подчиняет, тени зовут сладостнее, чем самые высокие и чистые молитвы, так зачем играть и сдерживаться? Мир полон жестокости и крови, лишь поскреби тонкий слой добра, которым пытаются его укрыть, спрятать уродство от людских глаз. Альриэн чувствует себя прозревшей — и видящей так ясно, как не дано больше никому. Она неожиданно ласково для самой себя касается волос Епископа, тянет, заставляя посмотреть на нее; Проклятие наслаивается на мир чутьем, похожим на предостережения Милила — и Альриэн с интересом вдыхает запах души Епископа, тот запах, которого не было у его филактерии. Этот запах похож на запах болезни, заразы, мора — и к нему примешивается запах мха, тот самый, который, видимо, и вправду остается меткой на жителях Топей Мертвецов, как бы далеко от них они не ушли. — Ты красивый, — шепчет она чтобы что-то сказать. Глаза Епископа мутны и почти безумны. Наверное, как и ее собственные. — Долго же ты прозревала, капитан, — скалится он, и Альриэн целует его жестко, больше кусаясь, чем стараясь приласкать. Епископ отвечает ей взаимностью — наверное, со стороны больше похоже на то, что они пытаются убить друг друга; но какое им дело? Мир из разрозненных ощущений наконец-то собирается воедино — она чувствует его внутри, чувствует его запах на себе, чувствует, кажется, как переплетаются ее Проклятие и его душа; и Альриэн не хочет отпускать ничего из этого. Сердце ее колотится где-то в горле, отдавая боем в висках, она бездумно облизывает губы, цепляется за Епископа, оставляя следы от ногтей — какая-то ее часть глупо боится оторваться от тела, разорвать, кажется, и без того невесомую серебряную нить, связывающую ее-чужую душу с телом; и именно из-за этого страха Альриэн заставляет себя отпустить Епископа, раскинуть руки в стороны и запрокинуть голову. Она улыбается, и неожиданно понимает, что плачет, сама не понимая отчего. Епископ обманчиво мягко ведет пальцами по ее шее — чтобы резко, со злобой, выдернуть одно из перьев над лопатками — и Альриэн вздрагивает, но заставляет себя не морщиться от боли. Бывало хуже. Гораздо хуже. Она билась с Королем Теней даже тогда, когда он выпивал из нее силу, нависнув над головой оскверненными руинами Иллефарна, она сражалась с духами, которыми сочилась сама земля кургана, когда, кажется, единственным, что удерживало ее среди живых, была суровая нить, которой наспех залатали рану над ее грудью. Поэтому она перехватывает его пальцы, сжимающие перо, покрытое сукровицей, и переплетает со своими, слегка царапая давно сбитые костяшки пальцев — интересно, где? Было это до Лускана или уже там? Альриэн знает, что он не ответит и знает, что она сама никогда не спросит, и это остается между ними одной из невидимых нитей липкой паутины. Безумие Стены и шепот мертвых вьются над ними туманом — Альриэн знает, чего они хотят и чего ждут, и болезненная пустота на месте, где раньше был осколок, пустота, которую ныне ничем не восполнить, откликается на зов. Но она прижимается к Епископу — Неверующая к Неверующему — и пока их души вопят в унисон, отзываясь далеким эхом на Плане Фугу, их тела тут, на скрипучей постели в номере «Баркаса», и это единственное, что может быть важно сейчас. — Я здесь, — шепчет она бессвязно, когда ее тело бьет мелкая дрожь, когда Епископ невольно вжимает ее в себя и впивается пальцами в ее ребра. — Я здесь.