Пока не клади монет на мои глаза

— Не хочешь их повыдергать? — спрашивает Епископ. Альриэн язвительно фыркает: — С чего бы? Он оценивающе рассматривает ее тело: бледное и худое, почти истощенное этим проклятым Голодом; потускневшие и свалявшиеся черные перья от шеи до лопаток кажутся пятнами, а не знаками небесного наследия. — Выглядишь ты с ними отвратительно, — честно говорит он. Она раздражённо передергивает плечами: — Многие бы сказали, что ты живой выглядишь отвратительно. Я же терплю. — Ну, ты всегда была слегка блаженной, капитан. Вполне в твоём духе — сначала убить предателя, а потом воскресить. Или я должен тебе пятки лизать? — Не паясничай. — Это был приказ? — Это было пожелание, — Альриэн оборачивается к нему через плечо, щуря зеленые глаза — кажется, единственное, что в ней осталось прежним. — У меня тоже есть пожелание, — он ухмыляется. — Не хочешь сдохнуть от заражения крови — выдерни эту дрянь. Новые отрастут, а эти выглядят так, словно ещё немного и ты подхватишь полный набор обычной дряни в придачу к божественному дерьму. — С чего ты взял, что вырастут новые? — вяло сопротивляется она. Епископу хочется ударить ее по заднице — всей ладонью, до ярко-алого пятна. — Не говори со мной как с идиотом. Тебе их неплохо так подпалили вместе с волосами в той переделке в Арване, но через месяц ты уже сверкала новыми. Альриэн молчит: возражения явно закончились. — Попробую быть осторожным, — говорит он. Она тяжело вздыхает и ложится на кровать животом вниз — не поощрение, но разрешение. Он устраивается на ее бедрах. И да, то, что они оба голые — на редкость приятное дополнение. Первое перо он специально выдирает поближе к лопаткам — говоря откровенно, оно даже не такое уж свалявшееся и больное, но нужно разбавить необходимое приятным. Альриэн дёргается, шипит, поднимается на локтях и раздражённо бросает: — Ты там кожу с меня решил снять? Она определенно чувствует, как его это возбуждает, но пока не собирается ни потакать ему, ни обрывать его. Епископ хмыкает, думая, что это — та причина, по которой до Альриэн далеко всем остальным. У него достаточно злобы и воли, чтобы ломать любые цепи, которыми его хотят связать, а у нее достаточно сил, чтобы сломать все цепи мира. — Лежи тихо, а то шрамы останутся. — У меня их и так достаточно. Один прямо промеж грудей. Второе перо он вытаскивает около шеи — и он готов поставить пару золотых, что Альриэн этого даже не чувствует. Он скидывает его на пол, и оно теряется среди пыли и грязи, на которые так горазд «Баркас». Впрочем, будто им здесь нужна была чистота, а не просто любая достаточно широкая кровать. Первое перо с сукровицей на острие он откладывает в сторону, невзначай задевая пальцами ребра Альриэн. — Знаешь, если ты просто хотел ещё раз со мной переспать, мог бы так и сказать. — Как мне вздумается воткнуть тебе нож промеж ребер, тоже скажу. — Спасибо за любезность, а то в прошлый раз ты забыл предупредить. Он опускает голову и с силой прикусывает кожу на ее плече, всей сгнившей в Стене душой желая, чтобы у него в руках сейчас было раскалённое клеймо. — Лежи тихо, — говорит он в ее шею и чувствует, как она покрывается мурашками. Епископ ведёт ладонью по ее телу — от груди и ниже — и Альриэн заметно задерживает дыхание. — Что бы паладин сказал? — едко вворачивает он, легко перехватывая ее руку, которую она, раздраженная, заносит для удара. — Ну-ну, поаккуратнее. — Ты бы сам был поаккуратнее, — цедит она в ярости. Епископ чувствует, как ее тело наливается теплом и огнем — в этом определенно есть какая-то магия, что-то, связанное с наследием, может быть, кто знает. — В прошлый раз я тебя предупредила. В этот раз имею право молчать, как соберусь убить. — Я все ещё сверху, — отвечает он, выдергивая одним движением ещё пару перьев. Альриэн шипит, но всё-таки не произносит ни слова. Епископ не лжет себе: порой он понятия не имеет, хочет он ее отыметь или прирезать. Возможно, присвоить себе, оставить как безделушку, потом выкинуть — но Альриэн не из тех, кого можно оставить. Альриэн — это и поводок, и ошейник, и рука, которая его держит; она стала капитаном и рыцарем не просто так, и он ненавидит думать об этом, но не думать выше его сил. Он никогда не сумел бы стать таким же. Никогда не достиг бы и половины того, чем сумела достичь она — глупо лгать самому себе. И даже сейчас, изуродованная Голодом, брошенная своим богом, в чужой стране, с шепотками проклятий и ненависти за спиной она вовлекает всех вокруг в этот бесов круговорот событий, подхватывает их собственной силой и волей, скрепляет, как когда-то осколки меча Гит — даже без своего на то желания. Епископ не дурак. Епископ видит все сомнения небесной полукровки со сладким голосом так, будто они перед ним на ладони; порой ему хочется спросить у Каэлин, каково это: желать быть вторым Предателем и в итоге лишь прозябать в тени первого. Ему хочется спросить у каргова отродья, каково это — быть ослеплённым идеальным штормом, привыкнуть к темноте и вдруг выйти на свет, лететь на огонь, потому что такова природа слабости: верить в любой свет, какой подвернётся под руку. Он хотел бы думать, что сумел низвести Альриэн до собственного уровня: они всё-таки здесь, вместе, озлобленные и бешеные, не доверяющие никому и ничему, в особенности друг другу. Он хотел бы. Но он не привык лгать самому себе.