Пока не клади монет на мои глаза

Альриэн порой ужасно походит на кошку в своем желании спрятаться где-нибудь повыше и держаться ото всех подальше — но, стоит отдать ей должное, она не прибегает к этому последнему средству до тех пор, пока все остальные не будут исчерпаны. Касавир искренне восхищается ее самообладанием и ее уравновешенностью, ее доброжелательностью… «Вы сделали достаточно, позволив гитиянки устроить засаду. С дороги» Он не уверен, что именно хочет сказать ей. Может, просто хочет показать, что она не одна, как ей кажется. Может, он хочет понять, как далеко и глубоко тянется след того гнева. Самые спокойные ломаются страшнее всех, и оттого Касавир меньше опасается гнева Кары, способной спалить дотла весь Невервинтер, чем ярости Альриэн. Разумеется, он находит ее на крыше «Утонувшей Фляги» — беспечно болтающей ногами на коньке и рискующей сверзиться вниз. Касавир высовывается из окна и произносит: — Альриэн. Она изумлённо смотрит на него, но отвечает. — Касавир. И молчит — будто бы это самое обычное, что они делают: Касавир, наполовину вылезший из узкого пыльного окна и она сама, рассматривающая его безо всякой улыбки. В конце концов она поднимается на ноги, легко балансируя на круто уходящей вниз черепице. — Давай помогу, — говорит она совершенно естественно. Одно мгновение он хочет возразить — но затем просто протягивает руку. Если бы он и не знал, кто она, наверняка начал бы что-то подозревать, когда Альриэн без особых усилий одной рукой вытащила бы его на крышу. — Что-то случилось? — спрашивает она с любопытством. Он качает головой. — Ну хорошо. Несмотря на искренность, несмотря на реакции и на слова, Касавир совершенно убежден: ее мысли бродят очень далеко. Прислоненная к трубе лютня только подтверждает его правоту. Альриэн чуть покачивается на носках, словно проверяя, сколько сможет выдержать, прежде чем поскользнется и упадет; Касавир осторожно кладет руку ей на плечо — он ненамного ловчее медведя, так что подхватить и удержать их обоих не сумеет, но и оставаться в стороне не может. — Зачем ты пришел? — спрашивает она уже без интереса. — Затем же, зачем отправился к Роднику Старого Филина, — отвечает он. — Есть вещи, которые должны быть сделаны. — Я не подставляю под удар никого, как не подставляю и твои моральные долги, — огрызается она, дёргая плечом. Касавир почти рад этому — раздражение это хоть личная эмоция, а не безликая доброжелательность. — Так что можешь слезать и успокаивать там всех. Он молчит. — Шандру наверняка нужно прижать к сердцу и обогреть, — продолжает Альриэн, цедя яд, как змея. — Епископа обойти по кругу, чтобы не задеть тонких следопытских чувств запахом мха. Разнять Дункана и Кару. Заверить Дункана, что все хорошо. Могла ещё что-то забыть, но, думаю, сам припомнишь. В конце концов… Она умолкает так резко, что на секунду Касавиру кажется, что в нее прилетело заклятием немоты. Альриэн в ужасе качает головой и смотрит на него глазами набедокурившего ребенка. — Я не хотела этого говорить. Правда не хотела, Касавир, я клянусь. Я вовсе не это имела в виду, я… извини, пожалуйста. Мне, наверное, всё-таки лучше побыть одной. — Не стоит, — непреклонно отвечает он. Альриэн, кажется, хочет что-то сказать, но в конце концов лишь кивком указывает на трубу. Сидя тут, они наверняка действительно напоминают бродячих котов. А впрочем, какая разница? — Если ты хочешь сказать мне что-то про Эмбер, — говорит Альриэн тихо. — То он уже высказал мне свое неодобрение и напомнил о том, о чем стоило напомнить. Я знаю, что не должна была огрызаться на эту… Алэйн, но я была права! И я все ещё права! — Ты говоришь как Епископ. — Потому что и он тоже прав. Хочешь сказать, нет? Моя лучшая подруга умерла, пытаясь защитить учителя от гитиянки, а Алэйн просто стояла и смотрела, как они тащат Шандру. Мы в Западной Гавани… — Но Эмбер — не Западная Гавань, — говорит он мягко. — Я понимаю твои чувства. — Понимаешь ли? — она вскидывает на него прямой, сверкающий, как клинок, взгляд. — Но ведь даже жители Родника помогали тебе! Сколько на свете Эмберов, которые лишь ждут, что кто-то придет и поможет? Что я приду и помогу? Такова цена всего, что я имею, возможно — но всё-таки… Она умолкает, обхватив руками колени и нахохлившись, как воробей. Касавир не нарушает тишину — он знает, как порой слова, идущие вразрез со всеми догмами лезут из ребер, как хочется говорить и говорить об этом кому-то, кто хотя бы попытается понять прежде чем скажет, что это неправильно. Альриэн сейчас кажется ему юной как никогда — рано повзрослевшие дети это все ещё дети. — Могу я спросить? — произносит он тогда, когда становится понятно, что продолжения не последует. Альриэн коротко дёргает плечами. — Что ты чувствуешь, когда исцеляешь раны? Или когда твой бог укрывает тебя своей силой? Когда ты осознаешь, что избрана? — Давно ты знаешь? — спрашивает Альриэн после недолгого молчания. — Убедился окончательно несколько недель назад. До этого — догадывался. — Забавно. Альриэн поднимается на ноги одним движением. — Что я чувствую, а? Я чувствую, что он рядом со мной всегда, когда бы я хотела или не хотела этого; я чувствую, что не понимаю его до конца, что никогда не дотянусь до него, попросту не смогу, что единственное, на что я способна, чтобы заслужить… «Его любовь», заканчивает Касавир про себя. Альриэн медленно качает головой. — Я чувствую, что могу спасти все Эмберы этого мира. Но я… я уже и не знаю, хочу ли спасать их. Понимаешь, Касавир, это ведь и будет моя жизнь, я избрана для этого, я чувствую; когда-то я так хотела быть героем, а теперь… — Боишься потерять себя? Альриэн вдруг теряет равновесие на какую-то долю мгновения — но он тут же вскакивает. Она смотрит на него со странной улыбкой, притаившейся непривычной злобой в уголках губ. — Ты действительно думаешь, что я могу упасть, Касавир? — спрашивает она тихо. — Что мне позволено падать? — Я не знаю, — отвечает он честно. — Но я не хочу рисковать и проверять. Альриэн порывисто обнимает его, но это не объятие страсти — лишь объятие напуганного ребенка. Касавиру не нравится, как смотрит на нее Епископ, не нравится, что она, раньше откровенная, ныне учится прятать свои страхи — но Касавир видел много напуганных детей и знает, когда не следует говорить ничего. Когда следует просто обнять и притвориться, что ты не чувствуешь, как они дрожат от страха.