Les feuilles mortes

Иная заря проступает теперь над Люмиосом — выцветшая, истощенная как ночным громом, так и наступившей тишиной. Бледное светлеющее небо больше не гудит от энергии. Когда все стихает, остается только боль: Вечная Флоэтт чувствует ее, как растение чувствует отсутствие солнца. В своей цветочной хрупкости, обреченной нежности она воплощает уязвимое дыхание мира после удара. Небеса над полем боя теряют отечную красноту и обретают глубокий цвет индиго с холодными желтыми полосами высококучевых облаков, переходящий в зеленоватое сияние у горизонта.      Тренеры, вновь собравшиеся вместе, останавливаются и молчат. Их грязные лица кажутся изможденными, так много в них иссушающей усталости. Одежда людей покрыта пылью и пятнами пота. Их покемоны, также утратившие лоск за ссадинами, ранениями и грязью, в большинстве своем пытаются прилечь на землю и не шевелиться. В тусклых глазах бойцов трепещут нефритовые блики вечной вселенской воли, которая сегодня вступила в бой на их стороне.      Над ними возвышается Совершенный Зигард, сотканный из зеленого света и мозаичных фрагментов. Предутренние звезды с тревожным светом ярче загораются не только на небосводе, но и где-то в глубине его плотного черного тела. Его облик мало-помалу становится прозрачным. Тренеры не смеют пошевелиться. Их замершее молчание перед лицом титана осмеливается прервать Олимпия, предвосхитившая его явление и встречу с его взором, тяжелым, как свод неба, в пророческом видении. Опустив тонкие плечи под мантией, сложив длинные ладони на сердце, она произносит:      — Ярко-зеленые глаза. Тот, в котором все собрались воедино. Мы благодарим тебя.      — То, что случилось, теперь в слое памяти, — ответствует Зигард эхом далекого хора из межзвездного пространства, поющим под аккомпанемент магнитных полей, бурь протонов и шепота плазмы. — Нарушить его — значит оспорить порядок.      Слова благодарности за Олимпией подхватывают другие тренеры. Их обращения к проявленной легенде звучат суматошно и полнятся не ликованием, а почтительным страхом. Никто не выкрикивает лозунгов. Никто не торжествует. Это почти молитва, неосознанный жест ритуального уважения, чтобы успокоить неведомую силу, которая все еще ощущается в воздухе. Каждый произносимый звук дается с усилием, словно может быть истолкован неправильно. Кто-то низко склоняет голову. Кто-то прижимает кулак к груди, как для обета. Но все голоса слабы, словно продираются сквозь вату лихорадочного сна. Грант поддерживает за плечи Виолу, Малих Ар помогает держаться на ногах Валери. Мальва стоит в тени заднего ряда, будто сторонится, но не других тренеров, а себя. Она ничего не говорит, только поправляет воротник куртки нервозным нетерпеливым движением.      Дианта тоже не произносит ни слова. Но на ее лице проявляется такая буря чувств и мыслей, что никто, увидев ее, не осмелится подумать, что ей нечего сказать — скорее, любое слово кажется неуместным, слишком легким, слишком человеческим перед явлением, которое нельзя ни осудить, ни прославить. Она стоит, отрывисто дыша, будто выбитая из оболочки тела. Взгляд ее пустой. В нем отражается оранжевый свет стылого солнца, поднявшегося ржавым зеркалом на зыбком горизонте.        Сикамор в растущем волнении оглядывает разрушенный город, выгоревший почти до основания. Его трясет от напряжения, которое выходит только сейчас. Его резкие черные брови сведены, как у маски трагика.      — Спасибо всем. Мы победили, — роняет он через силу и повторяет запинающимся шепотом: — Мы победили…      Маска Блейзикена хлопает его по спине, и только после этого у него получается выдохнуть.      Викстром качает головой, протирая рукавом поддоспешника лезвие эджислэша.      — «Зло пускает в ход громадные силы и с неизменным успехом — да только тщетно», — он кашляет и бьет себя кулаком в грудь, — «оно лишь подготавливает почву, на которой пустит ростки неожиданное добро».      — Впервые я согласен с тобой, — устало хмыкает Зибольд, — точнее, с Профессором в твоем исполнении.      В центре строя Гуркинн, устало опираясь на колено, поднимает лицо к проясняющемуся небу и тихо, как мантру, вещает:      — Все временно. Как и мы — хранители. Мир всегда найдет новых. А нашим делом станет укрепить их.      Лианы Зигарда и их бордовые листья поднимаются в воздух, точно из подхватывают невидимые ладони. Они рассыпаются на мельчайшие частицы желто-зеленого света и постепенно бесследно рассеиваются. Зигард также начинает растворяться в легком дрожании воздуха, как дыхание земли, которое не стихает, а только успокаивается, возвратив порядок и затаившись вновь в каждой живой клетке. И лишь ветер шуршит строительным мусором, скрипит изломанными стволами голых деревьев и сыплет колючую пыль на истерзанную почву, царапает слух отзвуком минувших столкновений.      Дианта делает шаг вперед, затем еще один. Она ступает по земле, как по тонкому льду.          Вечная Флоэтт уже видит, как пройдут годы.      К августу Дианта закончит помогать Олимпии с открытием стадиона и проводить ребрендинг унаследованной компании. Совет директоров поможет ей вникнуть в дела. Компания будет переименована в «Лаборатории «Флоэтт», а новым логотипом станет черный с алой окантовкой цветок с тремя лепестками, сложенными в остроконечный веер.      После этого полтора года Дианта проведет в Юнове на съемках «Черной сванны», и еще полгода после премьеры, до подведения итогов года киноакадемией. А потом, вопреки опасностям, она покорит священную гору Коронет.      В итоге Дианта снова приедет к Олимпии после двух лет разлуки. Она поспешит с визитом, даже не опомнившись от восхождения и не скрывая этого: не пряча неровный цвет кожи, обожженной солнцем и холодом, и еще не зажившие трещины на губах, а также ставшие куда выразительнее худобу и седину.      Подруги встретятся на балконе с видом на реку, клумбы гелиотропа и высокий кристалл Солнечных часов, горящий малиновым костром далеко впереди над дымчато-голубой водой. Олимпия приблизится, оставляя за спиной темный, как сам космос, купол стадиона, будто звезда, покидающая небосклон, так плавно, точно время само уступает ей дорогу. На складках сине-фиолетового плаща, окантованного серебром, заиграют отблески прохладного утра. В бронзе ее лица будет угадываться и усталость, и сострадание, и прорицание, добытое не в видениях, а в годах.      — Моя девочка, — скажет она голосом чистым, но торящим путь упрямо, как горная река, — я знаю больше, чем ты думаешь.      Дианта чуть откроет рот, захотев возразить, но не станет. Вместо этого она вздохнет:      — Да, мне не свойственно такое. И дело не в сборе средств на восстановление Калоса этим мероприятием… Этот подъем был таким рискованным, будто я… была готова остаться там, на вершине. Среди вечной мерзлоты.      Олимпия задержит взгляд на ее глазах и медленно моргнет. Всплеснет руками, заставив низко запеть серебро браслетов:      — Ты была у запретной черты, совершая такой ритуал.      — Гардевуар мне бы не позволила пережить поистине околосметрный опыт, — Дианта усмехнется, и станет заметно, что ямочки на ее щеках превратились в морщины. — И все же… Только на горе Коронет для меня закончился тот траурный ноябрь. Но и потом меня скручивала от ужаса одна только мысль о том, что необходимо вернуться в Калос. Я не вспомню точно, от скольких инструкторов и гидов слышала это: дойти до вершины — только половина дела, нужно еще спуститься. Так же мало покорить высочайшую точку планеты — не менее трудно вернуться домой. И так же было мало остановить разрушение — нужно было еще… вернуться к нормальной жизни.      Олимпия будет молчать, пока не убедится, что Дианта действительно произнесет последнее слово. Она пригрозит бывшей ученице пальцем, пожурив ее с улыбкой:      — Не послушалась. Взваливаешь на себя немыслимое. А теперь вообще хочешь отказаться от кинокарьеры ради работы в гуманитарных миссиях. Ты не боишься, что твое сердце не выдержит?      — Мой выбор вопреки, — крепким тоном даст ответ Дианта. — Разве то, что стало с Лисандром, должно непременно постичь и меня? Я иду по этому пути, чтобы стать другим примером, — она погрустнеет и тронет языком ранку на пересохшей губе. — Единственное, что рвет мне сердце — это вина. Словно ничего другого я не имею права чувствовать.      Олимпия погладит ее по плечу:      — И вновь повторю тебе: не стоит бояться любви. Тех, кто выбирает ненависть, и так в избытке, ты знаешь.      Дианта кивнет, без эмоций, скорее, в знак обещания подумать над этими словами еще раз. Она опустит глаза, а потом покосится на прорицательницу, хитро прищурившись:      — И, если ты задаешь вопросы, а не предостерегаешь, значит, у меня все получится.      Олимпия улыбнется ее прежнему ненавязчивому озорству в голосе. И глянет на небо:      — Даже в час, когда звезды не видны, они готовы повести тебя. Ты можешь рассчитывать не только на гардевуар. Хочешь, съездим вместе в Жеосенж? — спросит она.      — Пока я это не планирую. Мне тяжело приезжать туда, — сознается Дианта. — Это больше не замок из стекла, а, скорее, музей. Он потерял душу.      Они еще немного постоят, пока утро заспешит уступать дорогу дню, и золотое свечение на горизонте медленно рассеется в пронзительной синеве.      — Я хочу, чтобы ты взяла одну вещь, — скажет Дианта, сняв с плеч рюкзак, и извлечет из него темный бархатный футляр. — Он когда-то подарил мне ее, просто заметив, как я на нее смотрю. Сказал: «Тебе она принесет больше радости, чем мне». Я тогда еще подумала: как просто он умеет быть щедрым…      Она откроет футляр, и на черном шелке в свете высокого солнца засияет старинная астролябия, уникальная вещь тонкой работы, как и все, к чему прикасался Лисандр. Олимпия примет ее бережно, будто в ее руках окажется не прибор, а живое сердце. Она прикроет глаза и склонит голову.      — Ты доставила ее туда, где ей место: туда, где звучат голоса звезд, а время стерегут Солнечные часы. Она будет напоминанием — и о нем, и о тебе.      — Пусть, — тихо согласится Дианта и засмеется, — если ты не против помнить столь проблемную ученицу! Но, как бы там ни было, я не оставлю Калос. Чемпион однажды — чемпион навсегда.      Олимпия закроет футляр с астролябией и скроет его в складках плаща. Она поднимет руку и по-матерински прижмет Дианту к себе:      — Хорошо, что ты здесь, — улыбнется она, тая пророческую интригу в чарующих глазах цвета чертополоха. — Мне есть, что сказать тебе перед «Турниром Мастеров».      Дианта мотнет головой:      — Я не хочу гадать на победу.      — Выиграть можно не только кубок, моя девочка, — скажет Олимпия и подмигнет ей. — И пусть тебя не пугает дежавю.      Через два месяца после этой встречи, в середине октября Дианту будет ждать состязание: Мировой чемпионат покемонов в Галаре, сражение за высшую спортивную награду — Кубок Коронации. По дороге в аэропорт, проезжая мимо красно-оранжевых лесов Калоса, она включит ту песню, что когда-то напевала Лисандру:      «Pictures hanging in a hallway and the fragment of a song.      Half remembered names and faces, but to whom do they belong?      When you knew that it was over you were suddenly aware      That the autumn leaves were turning to the color of his hair…»      Запах сухих листьев, чистый остывающий воздух, утомленная жарким летом жухнущая трава — естественная, мягкая смена эпох кольнет в груди старой болью. Воспоминания окажутся ближе, чем дорога впереди. И Дианта достанет голо-кастер, чтобы пересмотреть снимки фотографий, которые она нашла в его резиденции в Жеосенже два года назад. Они приоткроют прошлое — его собственное и его ближайших соратников — в котором прежде Дианта могла только пытаться представить его. В красивой форме эзотского лицея на фоне крепости, где занимался научным творчеством легендарный Никола. Посреди саванны, в куртке и берете Корпуса рейнджеров, с озорничающим литлео у ног. С сослуживцами на фоне потрясающих воображение пейзажей Горного Калоса, где они стояли на биваках, где пушица, как снег, а вдалеке уже рыжеют осенние леса. За этими фото Дианта просмотрит и голо-снимки, которые он делал вместе с ней. На них Лисандр уже не столь молод, но нечто неизменно: его искренняя улыбка и прозрачно-синие, как воздух, глаза, в которых не разглядеть предзнаменования трагедии. В которых, как ей покажется, могла бы сохраниться красота неомраченной юности.      В Галаре Дианта появится, как в прежние времена, с достоинством и грацией звезды. Она войдет в восьмерку сильнейших тренеров и весьма успешно выступит на чемпионате. По иронии, в четвертьфинале ей придется сражаться с рыжеволосым тренером красного гьярадоса. И она встретит сей болезненный отголосок прошлого, сохранив лицо, однако это испытание не завершится сразу после боя.      — Мой путь на «Турнире Мастеров» заканчивается здесь, — скажет ей, потерпев поражение, Ланс Ваттари. — Я обещаю, что буду с нетерпением ждать Вашу битву с Леоном и посмотрю ее. Удачи Вам в борьбе за Кубок Коронации!      Дианта простится с ним и никак не будет ожидать, что вечером он вновь нагонит ее на башне со смотровой площадкой отеля «Rose of the Rondelands».      — Простите, — Ланс неловко склонит голову, изобразив поклон, — но я не хотел бы уехать без возможности побеседовать об итогах битвы. Так что, если Вы не против, — он подаст ей руку, — украду Вас у Ваших фанатов на чашку галарского чая.      Дианта поднимет ладонь, но не протянет ему, поддаваясь сомнениям и усталости. Однако в светло-карих глазах Ланса мелькнет нечто дьявольски жгучее. И, заметив ее колебание, с почти мальчишеской нагловатой улыбкой он добавит:      — «Армия Драконов» ждет меня, так что это не займет много времени.      Она усмехнется, уронив кисть руки на его ладонь, с легкостью, обретенной после принятия решения:      — Что ж, возможно, сегодня Галар сможет удивить меня десертом.      Они покинут отель и направятся в уличное кафе подальше от него и от Уиндонского Стадиона. Сядут за столик на террасе, укрытой золотыми ясенями в тесном переулке меж готических стен. Чай согреет их похолодевшие пальцы и лица, а ветер будет шелестеть в кронах, словно листая страницы книги воспоминаний.      — Что за дела ждут Вас столь безотлагательно? — спросит Дианта. Ее задумчивый взгляд скользнет по розовеющему небу.      — Ничего срочного, — Ланс пожмет плечами, — просто это не в моем стиле — сидеть, как калосцы, в одном из уличных кафе Люмиоса, три часа неспешно пить кофе и любоваться городом… Это выше моих сил, хотя, говорят, у меня есть калосские корни. Наверное, более деятельный характер, — он усмехнется. — Но я согласен с калосцами в том, что обед — это святое.      — А жирное утро? — подхватит она с искоркой в глазах.      — Что это значит? — удивленно спросит он.      — Без спешки, поваляться подольше в постели, наслаждаясь утренним солнцем и состоянием релакса…      — Жирное утро, значит? И это выражение придумала самая худая нация в мире, подумать только! — рассмеется Ланс. Отпив чая, он снова станет вдумчивым, сдвинув демонические брови:      — Вы быстро разгадали мой стиль — как бы Вы его охарактеризовали? Может, укажете на мои слабые стороны?      — Я не возьму на себя такую ответственность, — убежденно и твердо ответит Дианта, — чтобы Вас не испортить. Ваш стиль груб, но это потому, что Вы боец, и Вам нужна пробивная сила. Вы ведь продолжаете свое благое дело?      — Да, — серьезно и с долей гордости кивнет Ланс, — хотя теперь несколько иначе. «Армия Драконов» — добровольческая организация, которую я возглавляю. Я защищал их честь сегодня. Прежде я сам выслеживал преступников, внедрялся в криминальные группировки, но теперь мое лицо слишком примелькалось. Я отбираю и готовлю тех, кто хочет и может продолжать это дело, договариваюсь с полицией — нам ведь важно помогать друг другу, а не мешать. И, конечно же, работаю с покемонами.      Внимая его словам, Дианта поймает его взор, привлекающий прямотой и силой.      — В том числе и занимаетесь их реабилитацией, верно?      Ланс снова кивнет. Дианта опустит взгляд, как будто взвешивая мысли, а затем достанет из сумки планшет.      — Мне хотелось бы с Вами об этом поговорить, раз уж такая возможность свела нас, — она покажет ему на экране файл с данными о красном гьярадосе. — Он достался мне как часть наследия, вместе с мега-камнем и камнем-ключом, — огорченно расскажет она. — Я была бы рада о нем позаботиться, но за три года у нас совершенно никакого контакта, не говоря уже о связи. Все усилия — мои и моей команды покемонов — расшибаются, как о стену, он неистовствует, как будто его тренер погиб только вчера. Но не запереть же его в покеболе — ему нужна активность, нужны битвы, мне хотелось бы дать ему это. Я рассчитываю на Вашу помощь. А уж если ничего не получится, — она стиснет пальцы на планшете, как от боли, — я хотя бы буду знать, что сделала все возможное… и передала его в надежные руки. Мсье Ваттари, Вы найдете время для визита в Калос?      Ланс коснется ее руки, держащей планшет, и этот прямолинейный жест сам по себе уже станет обещанием.      — Да, — ответит он, ни на миг не колеблясь, — речь о судьбе живого существа — это важнее всего. Считайте, я уже весь Ваш.      Он сдержанно улыбнется, утратив на миг облик бойца, сделавшись растерянным человеком, который не хочет потерять хрупкий контакт в тяжелой тишине:      — Только я ничего не знаю о мега-эволюции — так что, думаю, и Вы чем-то поможете, чему-то меня все же научите. Может, так зародится и что-то новое — например, мое сотрудничество с фондами «Лабораторий «Флоэтт». Я не смогу промолчать! Как Вы решились променять все на это? На пике карьеры? С наградой киноакадемии?      — И разве не подходящий момент, чтобы поставить точку? — Дианта пытливо склонит голову.      — О да, «Черная Сванна»… Совершенство, — Ланс отпрянет от стола, будто временно отступая. Но не сможет сдержать натиск своего любопытства: — Скажите, пожалуйста, этот фильм — посвящение?      — Нет. Но мне искренне жаль, что Лисандр де Флер его не увидел, — Дианта понурит голову, ее проседь блеснет тусклым серебром.      Он вздохнет и пробарабанит пальцами по столу.      — Прошу прощения, я зря напомнил о нем?      — Ох, нет, — заверит она утешающим голосом и встретится с ним совершенно открытым, лилейным взглядом. — Правда в том, что я не хочу забывать его.      Ланс пригладит торчащие вверх пламенеющие волосы и снова возьмет чашку чая. Дианта съест кусочек горьковатого шоколадного торта и тоже сделает несколько глотков, пока чай будет еще горячим.      — Это правда, что Королевский сад д'Эмиль больше не цветет? — задаст он вдруг очередной простодушно беззастенчивый вопрос.      Она задержит дыхание и кивнет.      — Да. Когда после зимы он не проснулся… Я вспомнила слова: «Каждый поцелуй — это цветок, корни которого в моем сердце. Я хочу, чтобы вся Земля стала прекрасным садом для тебя». Вот, видимо, цветы и исчезли вместе с тем, кто любил.      — Хоть езжай в Синно искать шеймин… — попытается пошутить он с неуклюжей искренностью.      Дианта ответит улыбкой, отозвавшись на созвучие юмора.      — Может, когда-нибудь я пойду и на это. Я хочу сохранить эту часть истории Калоса. Если только существуют способы вырастить сад на пепелище.      Ланс накроет ее нежную руку своей загорелой, мозолистой ладонью, деликатно, без малейшего напора.      — Леди Корнетт. Я не знаю красивых слов, как в поэзии — мне понятнее проза жизни. Но я укрощал беснующихся драконов и видел целые селения, разрушенные, выжженные ими. Рано или поздно эта земля снова цвела. Жизнь всегда побеждает.      Он задержит на ней пронизывающий взор, горячий, но лишенный давления или соблазнения, несущий только доброе приглашение помнить о силе жизни и надежды.      В один из осенних дней Дианте почудится, будто она видела Вечную Флоэтт в Королевском саду д'Эмиль, где звонкая песня ветра не прозвучит больше среди лепестков — где он почти всегда теперь будет веять, затягивая заунывную прощальную колыбельную. Она припомнит, что главный герой «Профессионала» не имел корней. Здесь же перед ней останутся только корни. Не будет безмятежных весен, шепота травы, блеска росы, обещания пробуждения.      И все же Дианта будет пытаться изменить это, ласково, но упрямо, как молодая зеленая ветвь, пробивающаяся сквозь камень. Это будет ее личная битва за оставшиеся осколки надежды. Приняв наследие Лисандра — возможность помогать людям, которые в ответ будут приносить лишь осуждение и обесценивание помощи вместо благодарности — она тоже получит лишь растущие требования исправить чужие ошибки, раз у нее есть для этого средства и силы. И вечное, изнуряющее ожидание нового прекрасного мира, в который он верил. Из всех, кого он знал, выдержать это сможет только она.          А ныне, в первый утренний час сокрушившие город черные лозы распадаются. Их крупицы разлетаются подобно стаям светлячков в покрытом шрамами небе. Зигард тоже исчезает в зернистом сиянии хризолитовой крошки. Его облик размывается в воздухе до полного исчезновения, а на земле что-то едва заметно колышется среди почерневшего пепла. Тонкий зеленый побег, как стрела жизни, тянется ввысь сквозь скорбную пыль. За ним поднимается еще один. За ними — десяток травинок. Их становится все больше. Зигард уходит на покой, оставляя землю, не утратившую голос.      Тренеры не скрывают вздрогнувшего дыхания, наблюдая простое, тихое чудо упорной природы. Клемонт застенчиво просит Алексу включить камеру. Она, словно опомнившись от гипноза, скорее делает это.      Мальва на миг задерживает взгляд на разбитой земле, на потемневших камнях у края кратера, оставленного атакой Зигарда. И в этом взгляде мелькает злость. А потом она отводит глаза и начинает уходить, нетвердо, боясь сделать шаг, словно внизу появляется не трава, а бритвенные лезвия. Она сует руки в карманы и опускает голову, будто чтобы не выдать себя. Ни прощания. Ни лишнего взгляда назад. Только горечь в торопливых шагах, удаляющихся от рассвета.      Драсна, присев, гладит молодую траву заботливой ладонью:      — Мы должны условиться, что будем беречь эту землю. Хватило бы сил…      Гуркинн со скрипучим смехом добавляет:      — Они всегда есть у тех, кто помнит, ради чего стоит на этой земле.      Слова оседают в воздухе, как легкая морось над водой перед рассветом. Тренеры медлят перед последней чертой — спуститься в разлом. Только Дианта, уже отколовшись от строя, как одинокая льдина, плавно движется вперед, словно что-то тянет ее туда за нить, продетую в сердце. Она снимает с шеи шарф, который только мешает, и, начиная идти вниз, сворачивает ткань в руках тонкой полосой, складывает ее в ладони. Но, как только она видит на дне кратера изувеченное тело, ее пальцы сами безвольно разжимаются. Ветер тут же выхватывает шарф из ее ослабшей ладони. Гардевуар поднимает руку, но, уловив ускользающий взгляд Дианты, опускает ее. Они позволяют ветру унести ненужный белый шелк.      Лисандр, человек, всей душой желавший переродить мир, лежит в его пепле, словно древний герой, оставшийся только в частично растерянных словах легенды или на старом, покрытом кракелюрами живописном полотне. На этом пороге между прошлым и будущим над ним стоит Дианта — бескрылый, скорбящий ангел среди руин. Ее слезы, не сорвавшиеся с ресниц, беззвучно кричат: «Почему все дошло до этой точки, почему большая мечта должна была превратиться в проклятье и в конечном счете исчезнуть в безразличной силе воспрянувшей природы?». Но Дианта не дает себе права произнести эти вопросы вслух.      Она опускается на колени перед Лисандром. Осторожно, в последний раз касается его волос, прежде чем закрыть ему глаза, в которых остался туман и больше нет отблеска жизни, которым когда-то стала для него она. Ослепленный визионер. Упавший наземь, как мертвый лист, позолочено-багряный.      И, как провожающий его в последний путь луч света, с неба нисходит хрупкая фигура Вечной Флоэтт, парившая над миром ран и обломков. Ее лепестки мерцают, не отражая свет солнца, а сохраняя в себе воспоминание о нем. Морганитовый цвет утра становится ярче. И среди пепла и осеннего безмолвия она чувствует дыхание садов, еще не проросших, но обещанных.      Вечной Флоэтт вспоминаются легенды Калоса: о бессмертных монархах и скитающихся духах. Будь сказания о них правдивы, она отпустила бы им грехи, чтобы все, чьи жизни были стихийными бурями, обрели покой. Она не ведает лишь одного: что за той гранью, куда ей заказан путь вот уже три тысячи лет. Сможет ли когда-нибудь Лисандр взглянуть на мир из посмертия, увидит ли свою мечту — как раны мира, который он бросил к ногам Дианты, зарастут нежными, как шелк, травами? Узнает ли он, как она подхватит его корону, не боясь, что та обожжет ее пальцы?      Последний Флер уходит за грань. Но Вечной Флоэтт есть, с кем еще пребывать рядом, чью историю теперь хранить. Ради кого она не оставит уснувшего земного сада.          Мертвые листья легли на порог,      Все застилает их тихий покров.      Но я забыть свое счастье не мог      В шуме холодных осенних ветров.      Как же ты хочешь, чтоб я позабыл      Твой образ прекрасный, живой?      Столько любви, столько радостных сил,      В сердце лежит пожелтевшей листвой.      В часы сожалений напрасных      Я слезы невольные лью,      Но где бы я ни был, мой друг,      Я слышу песню твою.          Когда в одно сердце сливались      И ты была моею судьбой,      Тогда весной дни нам казались.      Я был любим, я был с тобой.      Но нас жизни вихрь разлучает,      И я брожу один в тоске.      И безжалостно волна стирает      Влюбленных следы на песке.